Текст книги "Приключения сомнамбулы. Том 1"

Автор книги: Александр Товбин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 54 (всего у книги 65 страниц)

Но. – Илья, передай, пожалуйста, подстаканник, – и нет его больше в зеркале, пропал, словно и не было, осталось одиннадцать…

и что же?

Фатальная неопределённость и неопределимость. Тревожный, зыбкий мир превращений. Однако что-то же должно быть прочно, надёжно, что-то, что не зависит от козней безнаказанного на стыке жизни и искусства релятивизма…

сейчас

Не только на этом собрании плаксивых акварелек «Зеркала» было б трудно себе представить, «Зеркала» и среди полотен размашистых наглых нон-конформистов вызывающе выделялись.

вспоминая (сейчас) об изрядно нашумевшей выставке в Доме Культуры имени Газа

Толчея в узком фойе дома культуры, из одинаковых больших окон, за которыми безнадёжно извивалась чёрная очередь, падал свет на полотна.

Преобладали огромные ярко-пятнистые акриловые полотна, поспешно впитавшие последние течения живописи. Разноцветные, закатанные валиком, задутые из пульверизаторов. Цветные плоскости, декоративность. Бородатые художники охотно давали интервью, позировали на фоне своих обширных произведений, тут и там – фотовспышки.

Разрешённый свыше вернисаж подражателей?

И вдруг – «Зеркала».

Сгусток живописной энергии?

Окно, пробитое в запредельность?

возвращаясь к путанице подсчётов (тогда)

Так что же прочно, надёжно?

Что всё-таки не зависит от козней, самопроизвольно творимых на стыке иллюзии и реальности?

Опять попытка с негодными средствами. Не сделать ли по этому стыку разрез, отделить иллюзию от реальности, чтобы не допустить смешений?

Почему не добиться ясности? Хотелось заменить противный рассудку хаос подобием хоть какого-нибудь порядка.

Разрезали, отделили: на настоящем столе всего два подстаканника – настоящих, старинных, серебряных, хоть завтра в комиссионку – антиквариат дорожает, много дадут… между подстаканниками только вазочка со злополучным вареньем. А на изображённом столе – четыре подстаканника; тщательно выписанные, точь-в‑точь, как настоящие. И ещё четыре – их уменьшенные, но столь же тщательно выписанные двойники, не на столе, а в зеркальцах, застрявших навсегда в окоченевших руках.

Да-а, зациклился…

И всё-таки! – восемь или четыре, принимать ли всерьёз отражения ненастоящих предметов в ненастоящих зеркальцах или посчитать фикцией?

Ладно, пусть четыре, пусть восемь. Однако если и один из тех двух, что стоят на настоящем столе, мелькнёт в настоящем зеркале, его как, считать? Зеркало, вмонтированное по оси картины, ведь включено в композицию на равных правах со всеми прочими её элементами.

сдался?

Вместо разделения на иллюзорное и реальное – сплошная путаница. Лучше отвлечься, настоящий чай пить.

отвлечься, однако, не удалось

Пока чай горячий, не грех бы, помешивая ложечкой чай, разобраться – зеркало в картине пусть и подлинное, а вроде бы – элемент искусства. Хотя – подошла к картине черноволосая женщина и, не обращая внимания на ужимки четырёх омерзительных масок, как ни в чём не бывало, глядится в зеркало, подводит яркой помадой губы.

И ещё немалая странность: изображённые подстаканники, не смотря на омерзительные гримасы лысых монстров, окажутся явно дороже, ежели оценить картину в той же комиссионке, чем настоящие. Может быть, потому дороже, что изображённых подстаканников четыре – или даже вкупе с отражёнными восемь? – а настоящих, хотя они из натурального серебра, со значками известной пробы, всего-то два.

И вдобавок: а вдруг нагловатые ужимки четырёх отталкивающих героев картины спровоцированы вовсе не изводящей завистью к этой тленной, привычно бегущей мимо и от случая к случаю цитируемой зеркалом жизни, но высокомерием бессмертных? – вылепленные микромазками масляной краски, эти гнусные типы обречены на пребывание в вечности…

и (осенило)

Они смотрят из искусства? И какой же им видится жизнь?

тогда, перед тем, как распрощаться

Встали из-за стола.

Поскользнувшись о вишнёвую косточку, Соснин устоял на ногах и, стараясь не замечать подозрительно скосившихся лысых монстров, собрался с духом, заглянул в жёлтые глаза двойника… вдруг глаза метнулись, исчезли, поглощённые амальгамой.

Из ослепшего зеркала потянуло холодом.

Потусторонний сквозняк?

сейчас, прощаясь

Соснин снова посмотрел на часы – пора.

Художник кивнул, вновь виновато достал из кармана прозрачный цилиндрик с горошинками нитроглицерина – сердце зажимало, дыхания не хватало; когда Соснин отошёл, крикнул вдогонку, – тебя, надеюсь, сразу не увезут в кутузку, я позвоню.

до начала заседания оставалось без малого пять минут

Вот уж не объяснимо!

Чтобы у парадного порога начальственных покоев опять… такое!

Соснин ступил в пыльную душную тьму, которая сгустилась у нелепой железной лестницы, карабкавшейся вверх вдоль увешанных старыми подрамниками стен, а внизу охватывавшей своими тремя маршами неряшливое дно пролёта; там, внизу, были фаянсовый умывальник, окантованная ржавым уголком растрескавшаяся цементная ступенька, о неё спотыкались, входя в столовую.

Дверь, дверца…

Навряд ли сам Карл Иванович Росси не досмотрел. Пробили, наверное, в славные годы пятилеток в таком непотребном месте, чтобы связать казённый коридор с…

Какой-то безвестный хозяйственник, складывавший и отнимавший площади, ведавший убогой реконструкцией, срежиссировал, не помышляя о том, эффектное пространственное представление?

Соснин тряхнул головой, словно хотел освободиться от попутных, предательски спутывавшихся мыслей, которые теперь-то, наверняка, были ему ни к чему, толкнул маленькую дверцу на узкой косой площадке.

«ах-ах!»

Перед ним лежала светлая ампирная зала с высокими окнами, изящными колоннами, идеально отлакированным паркетом и малиновой ковровой дорожкой, соединявшей главные кабинеты.

ожидание (перед первым заседанием комиссии по расследованию)

И взгляд взмыл в нежно-серое, с голубизной, слегка вспарушенное небо, которое бородатые реставраторы освежали импортной темперой. Повеяло прохладой поливинилацетатного свода – в зените парили смуглые ангелы, птицы, по краям свода, ниспадавшего к фризу с меандровым окаймлением, резвились пузатые, опутанные гирляндами коричневых цветов сильфиды с бубнами, лентами, чуть повыше, меж ангельских венков, труб, узкогорлых кувшинов сновали с луками и полными колчанами стрел сдобные херувимы. Они помахивали патлатыми крылышками, игриво целились стрелами в нервных, взад-вперёд выхаживавших просителей из городских ведомств или в чём-то провинившихся подчинённых, вызванных на разнос.

У Соснина, однако, не было причин волноваться.

Он рассеянно скользил взглядом по вяло изогнутой, мраморной, цвета разбавленного какао, стене с портретами великих зодчих в париках, парадных камзолах. Сбоку от только что притащенного, пока небрежно прислоненного к стене неподъёмного макета городского центра – благообразный, горделивый Карл Иванович Росси, выпятил грудь с орденом, похожим на морскую звезду…далее – Джакомо… нос-картошкой…Взгляд потянулся за вынырнувшим из-за золочёных модульонов проводом, пониже к проводу подсоединился кабель, ещё один, потолще – кабели и провода змеились, сплетались, и вот густой пучок их пронзал искусственный мрамор – дыру в мраморе замазали алебастром – пронзал у высокой двери с овальной инвентарной нашлёпочкой, на которой сквозь наслоения белил еле различимо проступал номер.

Филозов священнодействовал в кабинете под номером шесть (сцена)

Дверь распахнулась.

Лада Ефремовна пригласила входить.

Рассаживались за длиннющим, тёмно-красным, лаково сверкавшим столом; Соснин инерционно скользил по стенам, потолку, мебели, впрочем, давно знакомым.

В одном углу высился исполинский кульман с давным-давно прикнопленным к чертёжной доске пожелтелым ватманом.

В другом углу, у большого холодильника последней модели, ждала активных передышек хозяина двухпудовая гиря.

В третьем, на вращавшейся подставке из толстого плексигласа, красовался макет дивной яхты.

Четвёртый угол занимал просторный рабочий стол Владилена Тимофеевича, на котором теснились массивный перекидной календарь, декоративный, бронзово-стеклянный чернильный прибор, осовремененный стреловидными автоперьями, пластмассовыми стаканчиками с остро оточенными цветными карандашами, калькулятором, вентилятором. Сбоку к столу была прилажена полочка с телефонами, а чуть в стороне от стола, перпендикулярно к торцу, развернулся пульт оперативной связи с кнопками, рычажками, загадочно мигавшими лампочками; в пульт устало заползали кабели, провода.

Над окном – за стеклом копошились голуби, отливали серебром крыши – присобралась рюшечками снежно-белая гардина из тончайшего французского маркизета инвалютной закупки, чуть ли не зависть – и отнюдь не белую – вызывавшая, как поговаривали, в кабинетах Смольного.

За затылком Филозова висела перспектива злокозненной башни.

спектакль запаздывает, но должен вот-вот начаться (три минуты двенадцатого)

Расселись.

Влади досчитал что-то на калькуляторе, встал, с удивлением глянул на Соснина – он-то здесь с какой стати? – но сразу вспомнил, что приглашал, кивнул; нагнетая атмосферу замкнутости, келейности, которая бы отвечала важности предстоящего действия, дёрнул шнурок – Влади ценил магическое совершенство любой, даже сугубо промежуточной, бюрократической мизансцены.

Маркизетовая гардина сказочно развернулась в горную заснеженную страну, испещрённую ультрамариновыми – от заоконного света – ущельями, сиреневато-голубыми полутонами долин и молочно-тёплыми, залитыми кабинетным электричеством, точно солнцем, склонами.

чего только не бывает на Белом Свете!

Соснин не подозревал, что вскоре увидит из самолёта главный Кавказский хребет, заметённый снегом.

опоздавшие с жалкими оправданиями, питейный реквизит и звуковой фон

Дверь приоткрылась, в щель просунулся взъерошенный Лапышков, за ним неохотно показался Салзанов.

– Просим извинить, Владилен Тимофеевич, колесо село, пока качали… – ныл Лапышков, а Филозов назидательно мотал головой, щёлкал ногтем по оконцу электронных часов; браслет часов, стилизованный под гусеницу танка, слепил стальным блеском.

Можно было бы начинать, но председатель раздражённо ткнул в кнопку звонка.

Опережая Ладу Ефремовну, вкатился сервировочный столик. – Вы охладить просили, – крякала секретарша, группируя запотелые бутылочки «Пепси-колы», раскидывая бумажные салфетки. Влади добавил «Боржоми» из холодильника, потеплел взором – любил оснащать совещания-заседания ледяными напитками, считал, что деловой закордонный церемониал мобилизует на чёткие доклады-формулировки; сам же Влади ловко откупоривал бутылочки, наливал, но ни на миг не выпускал из рук вожжи дискуссии – укорял-распекал, сдабривая грубоватым юморком отлично освоенный им лексикон международных обозревателей, которым он обычно внимал по воскресеньям, когда они усаживались за телевизионным круглым столом.

На пульте мигнула лампочка, взвыл зуммер.

Владилен Тимофеевич, подавив досаду, взял трубку. – А-а-а, рад, чертовски рад, только искренне, положа руку на задницу, попался на болевой приём? Ну-ну, ты только без шапкозакидательских настроений! И закатил глаза. – На здоровье, милостивый государь, мы заморозим твои авуары, с сумой пустим по коридорам власти…Влади с усталым блаженством ласково укладывал далёкого противника на лопатки.

есть чем гордиться!

Не яхта, загляденье!

Да! – «Бегущая по волнам».

Двухмачтовая, с остро-стремительным стальным корпусом, с обшитыми тёмно-коричневым деревом надстройками, которые вздымались над палубой двумя разновеликими холмиками… иллюминаторы окаймлялись надраенными до блеска наличничками с крохотными заклёпочками. Чуть провисали поручни из тонюсенькой проволоки, а главную мачту в точке, где сходилась путаница волосяных снастей, венчал изящнейший флюгер: фигурная стрелочка чутко угадывала, куда дует ветер, под нею трепетал хромированный трилистничек с укреплённными на конце каждого лучика лилово-чёрными, как переспелые вишни, шариками.

Конечно, такие детали при двадцатикратном уменьшении невозможно было бы достоверно изобразить, и Филозов велел макетчикам рабски не соблюдать масштаб, выделить самые эффектные части судна, включая едва поднятый над палубой тончайший фальшборт, штурвал, иллюминаторы – их надраенные ободки, пусть и с заклёпочками, напоминали обручальные кольца – ну а флюгер, которым Филозов особенно гордился, ибо высмотрел его в каталоге славной голландской фирмы, ведавшей экипировкой дорогих яхт, и вовсе был исполнен с явным преувеличением, в масштабе одна восьмая, из-за чего могло показаться, будто яхта назначена не взрезать волны, а служить подставкой для этой чувствительной, филиграннейшей безделушки.

бездействующие лица и неутомимо разминающийся на сцене, сыплющий репликами-репризами герой, побеждающий, пока суть да дело, в телефонных дуэлях (никак не начать)

– Кто ж тебе виноват? Не писай против ветра, – наставлял Влади. Слушал, корча смешные рожи.

– Что? Мы тогда без промедления наложим вето… – поднял покраснелые глаза; воду в плавательном бассейне, который он разместил в лютеранском храме на Невском, безбожно хлорируют, – вспомнил его неоднократные жалобы Соснин.

– Да-а, я другой страны такой не знаю, где так!

Слушал, закатив глаза.

– Поздно, фарш обратно в мясо не провернёшь. Слушал, зрачки вернулись на место, глаза округлились.

– То-то! Ты главную мудрость Корана уяснил? То-то – целуй руку, которую отсечь не можешь.

Включили в комиссию специалистов из разных ведомств.

Толстый, с большой красной плешью и моржовыми усами завхоз Главка Фофанов отвечал за организацию работы комиссии. После структурной реорганизации, учинённой недавно Филозовым, Фофанов вознёсся в кресло начальника Главного Хозяйственного Управления, однако чувствовал он себя обделённым, жаловался в узком кругу, что хотя и пересел в хорошо обставленный кабинет, а всё равно его держали у шефа на побегушках; шумный до заседаний и в перерывах, он олицетворял народное начало – когда до дела доходило, безмолвствовал.

От производственников явились Лапышков, на которого вечно все шишки сыпались, и его начальник Салзанов – прилизанный амбал с депутатским флажком над карманом светлого, распёртого плотью пиджака. Сонные, заплывшие плёнкой глазки, белые поросячьи ресницы – он боялся высовываться, вот и сейчас слегка отодвинул стул, как если бы пытался заслониться низкорослым, тщедушным Лапышковым. Но медлительность и неповоротливость Салзанова – его упрямо выталкивали вверх важные покровители, а он будто бы мялся, пассивно сопротивлялся – давно уже никого не обманывали; Салзанова отличали звериное чутьё, подловатость, любую грозящую ему опасность он умел незаметно опередить, накляузничать…

– И, Христа ради, финансирование открывай, а то штаны не удержим! – покраснелые зрачки Филозова полыхнули полярным сиянием, он театрально бросил трубку и тут же схватил другую.

– Что?! Получите сразу убойный симметричный ответ!

Сбоку примостилась пара моложавых клерков из исполкома; они должны были выслушать, доложить…переговаривались вполголоса, сокрушались, мол, маяться и маяться им без курева.

Фофанов же шумно дышал, отхаркивался; потом рассказал анекдот про чукчу.

Проектанты, щёлкая замками портфелей, доставали бумаги.

– Что-то? Не видел верховной подписи? Надень пенсне на пенис и посмотри! Обещаю, будешь кипятком писать!

Главный конструктор проектного института Леон Абрамович Блюминг не мог скрыть волнения, мял носовой платок…плоское острое лицо, неправдоподобно-бледный профиль-топор с зазубринкой губ, у Блюминга не было анфаса; когда у него дрожала шея, прыгал кадык, Соснину вспоминался дед. Зато Филипп Феликсович Фаддеевский – «три Фе», как его насмешливо называли – держался невозмутимо, хотя из-за природного заикания высказывался с натугой; он представлял вычислительный центр, где проверялись на гудевшей, скомбинированной из многих содрогавшихся от непомерного мыслительного напряжения шкафов машине прочностные свойства рухнувшей башни, печатные машинные данные, которыми был набит его портфель, вряд ли могли вызвать сомнения. Правда, у Филиппа Феликсовича при всей завидной невозмутимости его осанки вдобавок к врождённому речевому пороку был застужен лицевой нерв, мимический перекос навсегда исказил высокомерной гримасой лицо, обрамлённое длинными, редкими, слегка вьющимися волосами и густо торчавшей во все стороны русой бородой. И светлые ресницы моргали без устали – он словно только-только вылез из стога сена, расточительная же радость, которую выплескивали бесцветные глаза, должна была убеждать, что он отыскал иголку.

Зачем я-то здесь? – снова удивился Соснин.

кажется, начали

Тут Филозов, победив в очередной телефонной дуэли, пресёк шуршание бумагами, разговорчики, пожалел пропавшее время и открыл заседание.

Он телеграфно отбил факты вопиющего обрушения, политико-идеологические убытки от которого в год славного юбилея невосполнимы, а материальные уже перевалили за сотню тысяч кровных народных денег, напустился на нетерпимый производственно-строительный брак. Перелистывая героические страницы, напомнил о расчистке руин при экстремальной ночной погоде, вышутил Лапышкова, облепленного хлопьями, похожего на снежную бабу. Затем он коснулся возбуждённого прокуратурой уголовного дела, твёрдо заверил, что комиссия и он, её председатель, не только нелицеприятно выявят и объективно доложат наверх технические причины катастрофы, – исполкомовские клерки записывали, – но и позаботятся о том, чтобы никого из присутствующих не посадили безвинно на скамью подсудимых.

От последнего пассажа у членов комиссии перехватило дыхание, Салзанов машинально ещё дальше отодвинулся от стола, склонился за плечо Лапышкова, как если бы пытался спрятать за него голову, а Влади с наслаждением потянул паузу, шипяще откупорил «Боржоми», забулькал, но, смазывая убийственный эффект панической немоты, врубился смольнинский зуммер.

– Эка, Ренат Самсонович, невидаль, трещинка, сделайте ей косметический ремонт, переклейте обои.

Салзанов успокаивался, поднимал голову.

– Как перекрытия зависли? Как это сдвинулись?! – вы что, обвинить спешите, не разобравшись, или блох ловите? Что-что? Не нивелируются штыри-фиксаторы? – Филозов, не отнимая от уха трубки, грозно обернулся к Лапышкову; Салзанов снова поник.

– Так вы сами такой ужатый срок монтажа, когда у нас командовали, назначили, мы штыри-фиксаторы срезали, – заскулил Лапышков.

– Что?! – взревел Влади, да так, чтобы воспитательный рёв его услышали в трубке, – жёсткий директивный срок, что, даёт зелёный свет бракоделам?

Салзанов скорчился, голова его была уже ниже, чем спинка стула. Лапышков всё ещё надеялся оправдаться. – Как работать-то? Нас подгоняют, а они, – показал на Соснина, – до сих пор фасадные колера не выдали.

Не зря Фулуев предупреждал, торопил, – подумал Соснин, но промолчал.

– Какие ещё колера? – поиграл в воздухе трубкой Филозов, – для какого корпуса? Для упавшего?! Хватит тень на плетень… скажите лучше, какое у вас максимальное отклонение от вертикали несущих стен?

Лапышков вяло, как-то нехотя, оправдывался.

– Что-что? Отклонение небольшое? – вновь прижал к уху трубку, возобновил рёв, грубо лаская слух Рената Самсоновича и испепеляя Лапышкова огненным взглядом, – что значит небольшое? Вы, Тихон Иванович, у себя на ДСК машины для жилья строите или валяете избушки на курьих ножках?

– Н-н-невероятно! К-как с-сумели н-надёжную к-конструкцию д-д-д-довести д-до п-п-п-п-редельного с-состояния! – Фаддеевский, словно искал сочувствия, недоуменно развёл руками.

– Ренат Самсонович, давай с чувством, толком и по порядку. Железобетонное перекрытие действительно без опоры? Как? Висит и не падает? Ты только не пугай, заикаться стану, у меня и так брови уползли на затылок! Съехало перекрытие с опоры или наши горе-стахановцы с бодуна под него забыли стенку подсунуть? Ну так…ты что, не разобравшись, хочешь меня сразу в главный кабинет приволочь и поставить на ковре в неприличной позе?

Салзанов, скорчившийся при своей-то щедрой комплекции, уже принял неприличную позу, смех…

– Что-что? Волыним? А ты, Ренат Самсонович, сумей дождаться счастья у разведённого моста…ха-ха…

Филозов подмигнул сидевшим за столом, мол, пронесёт, дожмём. Салзанов начал медленно распрямляться.

– Ладно, где трещина? – совсем уж примирительно зажурчал Филозов, – у меня сейчас Тихон Иванович Лапышков, другие соучастники понурили буйны головы, поручу разобраться. Что-что-о-о? Не один адрес, много? Поток письменных жалоб? Ты только комедию не ломай, исполкомовское решение о переселениях готовится? – Филозов вновь не на шутку заволновался, – ну-ну, рано ещё Григория Васильевича беспокоить, не гони лошадей! Ну, пиши, контора пишет, ты вот приравниваешь к штыку перо, а я на штыке сижу, стиснув зубы, неуютно чертовски. По-дружески, Ренат Самсонович, посоветую, не досаждай пока Первому. Тем более, что мы его в гости ждём Морской Фасад обсуждать, макет шикарнейший приготовили.

Отпил боржоми.

– Как, говоришь, назвали? Дома-угрозы? Ладно, ладно, я не увиливаю, присылай адресочки этих домов-угроз, мы тут пока по причинам ночной аварии заседаем, успеем и твои угрозы обследовать…ну, ладно, держи хвост морковкой, – улыбнулся зрителям-слушателям, – и не только хвост.

печальная перебивка

Заглянула Лада Ефремовна. – Владилен Тимофеевич, панихида на послезавтра назначена, на два часа.

– Послезавтра… – пометил на календаре Филозов, надев скорбную маску, – завтра как раз Виталий Валентинович возвращается из заграничной командировки, скажет речь… он ценил Олега Ивановича… они дружили…

в театре одного актёра, пребывавшего (как всегда) в отменной форме

– Продолжим… Продолжим, вернее, начнём, – ворчал Филозов, что-то быстро-быстро строча в деловом календаре-ежедневнике и косясь на часы. Начнём! – он уже разглаживал синьку, она упрямо свёртывалась; Влади придавливал один угол календарём, другой – стаканом.

Раздражённо откликнулся на звонок. – Нет, послезавтра никак, с утра день расписан…после обеда по Гуркину Олегу Ивановичу панихида, да, скончался, ещё недавно на бильярде шары гонял…а вечером у меня в Творческом Союзе правление.

Звонок.

– Почему застряли? Да пойми, милый человек, не чудотворцы мы, когда пожар с наводнением в публичном доме, не удаётся клиентов качественно обслуживать…Упивался дешёвой театральностью. – Но мы обслужим ещё, не сомневайся, так обслужим, что будешь кипятком писать!

Опять звонок.

Влади снял трубку, глаза счастливо сверкнули. Прикрыв мембрану рукой, возвестил – из Управления Внутренних Дел звонят, объявлен Всесоюзный Розыск! И пожелал в трубку. – Ищите и поскорее, удачи вам.

– Какой розыск, кого? – полюбопытствовал Соснин.

– Как кого?! – взвился Филозов, – главного свидетеля позарез надо найти, шофера такси! До смерти перепуганные монтажники, как унесли ноги, спаслись, так до сих пор лыка не вяжут, таксист единственный той ночью обрушение своими глазами видел и, надеюсь, в здравом уме остался.

– И-и-щут п-пожарные, и-и-ищет м-милиция, – задекламировал с натугой Фаддевский, ритмично помахивая рукой, и тут же получил взбучку за неуместное дурачество.

И опять в трубку. – А кто должен? Я?! Надоело мне за всех…

– Начнём с места аварии! – поморщился от защипавшего ноздри аммиачного духа, ругнул нечёткость изображения; ага, – читал Влади вслух, – площадь квартала в красных линиях…почему контуры красным не выделены? – укоризненно посмотрел почему-то на Соснина. – Эх, ни минуты свободной, я бы вам, вольным художникам, утёр носы графическим классом, – мечтательно глянул на кульман. – Условный термин? Ваши творческие условности у меня в печёнке уже сидят! – взъелся Влади, – пора выпускать качественную документацию, чертежи слепые.

– А с нас потом по полной программе спрашивают, – осмелел, надавив пухлой грудью на стол, Салзанов.

– Безобразие!

Влади вскочил, рубанул воздух ребром ладони.

И сел, и уже накручивал телефонный диск, бранил, уламывал, божился пробить валютные фонды, – прикрывая снова рукой мембрану, закатывал глаза, вдохновлял феерией многоцветной печати, меняя тон, орал. – Доигрались, позор, дом свалился! Как строительное качество повышать, если чертежи…если красную линию, где надо, не провести.

Связался с помощником могущественной распределительницы валютных ассигнований, затеял лукаво-ласковые заигрывания. – Думаешь Алевтина Викторовна даст? Она ведь железная леди, с яйцами, ей пальца в рот не клади…лады! Понадеемся, но я попутно простоватый тестик тебе подкину – к чему склонно сердце красавицы? А? Не смекнул?! Ха-ха-ха, да ты, братец, не музыкален, не млеешь от итальянских арий…ты хоть усёк какой я палец имел в виду? Кстати, анекдотец припомнился не совсем первой свежести, скушаешь? Она спрашивает – что вы имеете в виду? А он отвечает – что имею, то и введу, ха-ха.

Комиссия от телефонного спектакля расслабилась.

Исполкомовские клерки смущённо улыбались.

Глухо зарокотал, всхлипнул, не в силах удержать напор смеха, Фофанов; и так-то красная плешь сделалась ещё ярче.

Салзанов с вельможной неторопливостью наливал себе, затем Лапышкову пенную «Пепси-колу».

Фаддеевский, продолжая моргать, с медитативной отрешённостью, будто чётки, перебирал пряди бороды.

Одному Блюмингу не сиделось, ёрзал, как если бы страдал геморроем.

Соснин не понимал с какой стати приглашён на этот спектакль, вяло рисовал профили. О, Влади, натура отнюдь не одноклеточная, ловко нацеплял поверх главной маски сменные полумаски, и хотя ситуативный набор их был ограничен, каждую из них наш чародей миманса отыгрывал не слабее Райкина.

раскачка

– К драконовским методам пока не прибегаю, но на перекур не надейтесь, из графика выбились, цейтнот! – Филозов, пошарив за гардиной, открыл фрамугу.

Донеслось похотливое воркование, застучали крылья по жести, а Владилен Тимофеевич резко шагнул в угол, ухая, взялся выжимать гирю.

Заколыхалась гардина, сырость поползла в кабинет, а он ещё включил вентилятор – даже в трескучий мороз трудился при открытой фрамуге, вертевшемся вентиляторе. Пластмассовые лопасти месили воздух, трепетал флюгер.

Глубоко вдохнув, Филозов опять уселся, решительно повёл по контуру квартала красным карандашом. Грифель от эмоционального нажима сломался, Филозов принялся любовно затачивать карандаш миниатюрной фаберовской точилочкой, затем с мелочной тщательностью смахивал щёточкой стружечки и красную пыль в выдвинутую из-под столешницы пластмассовую вороночку, которая соединялась отводной гофрированной трубочкой с урной; точилочку он предпочитал бритвам-ножикам, чтобы не обвинили в бзике после загранпоездок раздаривал такие же точилочки как пустяковые сувенирчики, однако все знали о его панической, будто страдал несвёртыванием крови, боязни пореза, с набуханием алой капли.

всё ещё раскачка, которая так ни к чему конкретному (результативному) комиссию и не смогла подвигнуть

– Напоминаю, анализ напряжений, вызвавших обрушение конструкции, затруднён, обломки отсутствуют. Затруднён в частностях, но не в общем! Даже простейшие расчёты подсказывают – если из двадцати типовых башен одна обрушилась, две опасно накренились и подлежат разборке, а остальные, лишь потрескавшиеся, нуждаются в усилении, то относительная надёжность, – Филозов достал логарифмическую линейку, подвигал стеклянное оконце туда-сюда, потом для проверки пробежался по клавишам калькулятора, – восемьдесят семь процентов, что неплохо, совсем неплохо…

Салзанов с надеждою подался вперёд.

– Однако, – Филозов мечтательно откинулся в кресле, – вот какой вопрос меня мучит! Мы первыми у себя социализм построили, возвели несокрушимую мировую систему социализма, а простые сборные дома, пусть и повышенной этажности, не сумеем качественно достроить?

– М-мы ещё б-блоху п-п-подковали, – неожиданно подсказал Фаддеевский. Филозов благодарно кивнул.

– Эх, жалко Эрин уехал, он критические ситуации и аналитически, и графически так выпукло представлял, да, уехал, от ответственности ушёл…эх, зацепил нас сенатор Джексон своей поправкой, лучших специалистов потенциальному противнику отдаём, – откупорил бутылку.

В стакане засуетились пузырьки.

– Почему производственники отмалчиваются? Таких размагниченных типов надо стерилизовать, чтобы потомство не портили!

Салзанов слегка отодвинулся, выжидая, посмотрел на Лапышкова.

– И где вы Хитрина потеряли? Колесо качали и потеряли?

– Так он же в Ирак по контракту завербовался, два дня как улетел за длинным рублём, – осмелился сообщить Лапышков.

– Н-н-не з-за р-рублём, з-за д-д-д-долларом, – поправил Фаддеевский, на сей раз саркастическая застывшая гримаса его была явно к месту.

– Как, и этот смылся? Кто же отвечать будет, кто?! – Филозов злорадно нажал кнопку вызова, приказал Ладе Ефремовне готовить официальный запрос в консульское Управление МИДа, глаза Филозова опять полыхнули, он пообещал якобы с концами улетевшему Хитрину расторжение контракта на государственном уровне и неотвратимую кару, – выпил воды, чтобы успокоиться.

– Но почему же Файервассера нет?

– Остереглись мы Семёна с собою брать, побоялись, что заседание комиссии в базар превратит, – признался Лапышков.

– Да кто ему позволил бы здесь базарить? – удивился, вскинув брови, Филозов и потянулся к телефону.

– Семён Вульфович, тебе не надоело абстрактные кубики бетона давить? Извини за ущемление суверенитета свободной личности, но не пора ли к решению насущной задачи, наконец, повернуться? Нужно точно марку бетона определить.

Слушал.

– Да нет, нет обломков, забудь!

Слушал.

– Ой, лопну со смеху!

Слушая бурные возражения Файервассера, корчил рожи.

– Да пойми ты, упрямец и правдолюб, если б обломки сохранились, это и задачей бы не считалось, любой недоумок с улицы мигом бы марку бетона определил. А у тебя, специалиста, все тайные карты на руках, ищи выход! И быстро, эффективно ищи, Семён Вульфович, чтобы КПД не был, как у паровоза!

Бросив трубку, Филозов опять откинулся в кресле. – Уморил!

– Итак, – жадно отпив «Боржоми», – относительная надёжность есть. Но этого мало. Нужна абсолютная, основанная на выводах независимых экспертов уверенность в прочностных характеристиках. Я возглавлю рабочую группу в составе Блюминга, Фаддеевского и Лапышкова, мы вылетим в Ташкент, чтобы ознакомиться с воздействием на сборные конструкции подземных толчков, затем в тбилисском НИИ антисейсмических усилений нам помогут смоделировать вероятностный процесс обрушения.

– Подземные толчки, землетрясения – суть внешние воздействия, а у нас к обрушению привели исключительно внутренние деформации, – попытался пояснить Блюминг.

– Я созвонился с высококлассными специалистами, все встречи с ними по минутам согласовал, – отрезал Филозов, – да, случай у нас сложнейший, но нам нельзя с посыпанными пеплом головами замыкаться в узком своём кругу, без серии совместных с коллегами мозговых атак нам причины аварии не понять.