Текст книги "Приключения сомнамбулы. Том 1"

Автор книги: Александр Товбин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 55 (всего у книги 65 страниц)

Как не расширять границы деятельности комиссии? – Соснин машинально пририсовывал рожки к профилям, заполнившим листок пищей бумаги, получались чёртики, какие-то страшные, какие-то беспричинно-весёлые, – Ташкент, Тбилиси нужны были для оперативного простора… и укрупнялся масштаб задачи, которую решала комиссия! И как иначе начальство смогло бы заметить и, стало быть, достойно оценить полководческие манёвры Филозова? Славно придумано, спешные консультации в Ташкенте, Тбилиси позволяли также…Деятельность ради деятельности, рутинный гротеск, – злился Соснин, вынужденно наблюдавший вспышку имитационной активности. Слава богам, мог не принимать всё это близко к сердцу – не вовлечён, наблюдает со стороны, но зачем, ради чего он теряет время?

Влади строго глянул на часы, встал. – Следующее заседание комиссии в четверг, Илью Сергеевича попрошу задержаться…а-а-а, – припомнил Соснин, – вопрос на месте!

Лада Ефремовна уже открывала дверь, готовилась запустить в кабинет участников нового совещания.

попытка объясниться

– Ну так что, – нетерпеливо обогнул макет яхты, чтобы не сталкиваться с входившими, Соснин, – зачем вызывал?

– Цейтнот, видел какой у меня цейтнот, Ил! – вздохнул Влади, подняв покраснелые глаза, – у меня к тебе серьёзное дело, поверь, сверхсерьёзное, но не на ходу…к завтрашнему заседанию Юбилейного комитета план оргтехмероприятий надо готовить, да ещё скоординировать этот план изволь с работой комиссии, послезавтра – полдня на панихиду как отдай. Отложим до четверга, прошу. И вновь вздохнул, пожаловался тихо, почти шёпотом. – Ты бы знал как твой однокашник Шанский, языкастый сукин сын, удружил мне своими лекциями.

в четверг, в том же, увешанном самодеятельными произведениями коридоре, по пути на второе заседание комиссии (зарисовки)

Тематика выставки выходила за границы мокрых ландшафтов; Соснин шёл медленно, время от времени останавливался.

Там, сям встречались греко-римские руины, падающая башня с теневыми штрихами для закругления, заострённые минареты над восточными улочками с навьюченными осликами, торговцами в фесках. Были и оливковые старцы с кальянами, танцовщица в шальварах, бьющая в бубен.

Постоял у почётного филозовского простенка. Северные этюды по цветовой гамме сдвигались в сиреневато-лиловую зону спектра, южные – в зелёную. Филозов словно писал не с натуры, а с экрана телевизора, у которого хандрила цветовая настройка.

А вот и щит Виталия Валентиновича.

Эффектно выставился!

Девушки в подвесных креслицах плыли по небу, болтая ножками в пудовых ботинках, а на горе, у скальной плеши, прилепился отель с крутой скатной крышей, каминной трубой и латинскими рекламными буковками…рядышком – открытая терраса отеля, лихо вынесенная над слаломным ходом, по которому скатывались юркие, яркими фломастерами расцвеченные фигурки, а на террасе развалились в шезлонгах под пледами праздные богачи, тут же лакей с подносом.

Внимание притягивал и углевой набросок Вандомской колонны из автобусного окна, хитроумно, надо сказать, закомпанованный – справа от колонны колыхалась дамская завивка, растворявшаяся в теневой растушёвке, слева – приник к стеклу высвеченный лучом нежный профиль с распахнутым глазом и припухлыми губками, чуточку подкрашенными сангиной.

вспоминая картину на ещё одной разрешённой свыше выставке, на сей раз выставке в Невском Доме Культуры

И на той выставке – опять акриловая яркость, торопливая размашистость, а притягивала опять магнетичная композиция Художника.

Вот нависла она, вертикальная, написанная на натуральном, чуть вогнутом дверном полотне, со скидкой – по причине брака – купленном на складе стройматериалов.

Навис-завис в наклонном неподвижном полёте голый, мучнисто-сиреневатый, мягкотелый, отёчный, отталкивающе-добродушный монстр: с круглыми белёсыми глазками, щелевидным, вырезанным по акульему дуговому шаблону бескровным ртом. Большущая бугристая лысина выпирала вверху из картинной плоскости, ниже – пучились безкостные плечи, руки, омытые зябким зеленоватым небом, ещё ниже – перспективно сокращались торс, бёдра, а ступни гибких, словно сносимых воздушным течением ног, срезались щербатым лезвием горизонта.

Казалось, ступни ног там, далеко-далеко внизу, за границей видимости, кончиками пальцев мучительно нащупывали потустороннюю точку опоры. Возможно, совпадавшую с точкой схода перспективы.

Картина, написанная маслом по покоробленной двери, называлась загадочно-просто: «Дверь».

Куда она вела, та дверь?

Приоткрывая её, не заглядывал ли Художник в мир иной, в герметический мир искусства?

между мыслями

Соснин не спешил, но шагнул-таки в душную тьму, потянулся к ручке неприметной двери в косом тупичке под площадкой железной лестницы.

почти у цели (повторно)

Ох уж вроде бы случайная дверца сбоку…

Да, очутившись здесь, он вновь и вновь удивлялся!

Да, да, последний вполне торжественный отрезок коридора, вдоль которого развернули выставку, был прямым, широким, с фанерованными панелями, но никуда, оказывалось, не вёл. Где потерялась главная ось? Или не потерялась, а сломалась, но никто из специалистов по ансамблям, сновавшим здесь взад-вперёд, почему-то не заметил поломки? Стыд и срам, сквозь жалкую дверцу на косой площадке входить в залу, где и генералы с замершими сердцами приёма ждут. Потянувшись к дверной ручке, Соснин заметил внизу, в провале лестничного пролёта, могучую спину и жирный багровый затылок склонившегося над умывальником Фофанова.

И всё же.

Случись впервые открыть жалкую эту дверцу, он бы оцепенел. За дверцей, как уже торопливо упоминалось, с ленцой обнимая заоконную сырую площадь, выгибалась опрятная, даже нарядная зала. Стены, поблескивавшие гладким беспрожилочным мрамором цвета разведённого молоком какао, стройные коринфские колонны, изящно подпиравшие фриз. И белые, с позолоченными по контуру филёнок порезками, двери кабинетов – высокие, внушавшие благоговение к чиновным таинствам.

Это была вроде бы типичная ампирная зала.

Женственно-расслабленная, но и строгая, пожалуй, исполненная пусть и вяловатой торжественности, вроде бы поникшая, уставшая скрывать увядание, хотя тщательно прибираемая мытьём, косметикой. Зала с телом и душой провинциальной аристократки возлежала в центре некогда блиставшей столицы. Удивительно ли, что, украшая в проклятом прошлом важные царские министерства, а ныне, как-никак, Главное Архитектурно-Планировочное Управление, она, эта видавшая виды зала, не могла не напоминать наивно-претенциозные залы в анфиладных дворянских гнёздах, элегичный образ которых пристрастились эксплуатировать театральные сценографы, кокетничая с законами перспективы? Вот и окна, цедившие скуповатый день, казались декоративными, выписанными бледной кистью: свет струился и тлел одновременно, словно искусственный, излучаемый тусклым, обильно запылённым софитом или закарнизными лампочками – свет словно плескался на пасмурную фотобумагу заоконного фона, которая отражала затем свет обратно в залу, бросая на стены, пол, анемично-беспомощные лучи.

Или попал он не только в театр?

В кино? Конечно, и в кино тоже! – если бы Соснин вдруг увидел эту залу впервые, то, не медля, кинулся бы поперёк кадра с малиновой дорожкой к окну и стоял бы, стоял, заворожённый круглым столиком с самоваром и плетёными креслами у цветника, безмятежно болтающими за чаем, подготавливая своей болтовнёй плаксивые взрывы чувств, бородато-усатыми господами в толстовках, дамами в бело-розовых, с оборками, платьях, а чуть сбоку – срезанной рамкой кадра замшелой балюстрадой в жасминовой чаще, сквозь которую старинная лестница сбегала б к чистой прозрачной речке, а за речкой бы дымились луга, истаивал бор…

Соснин, однако, видел приёмную залу не в первый раз, не кидался к окну, знал, что внизу, скользя по мокрой брусчатке, объезжали липовый сквер грузовики, справа закруглялся жёлто-белый фасад, слева – темнел мост с гранитными башнями, едва различимыми в мглистом воздухе, почти сливавшимися с фронтом мрачноватых, вставших вдоль Фонтанки домов, и только горели над башнями моста золотые шишечки.

Итак, Соснин не увидел бы в окне ничего неожиданного.

Он медленно пересёк синтетическую малиновую дорожку, не поворачиваясь даже к окну, остановился у полой коринфской колонны.

Между Сосниным и кучкой знакомых лиц, возбуждённых повторным вызовом на комиссию, – Фаддеевский, размахивая руками, в муках рождая слова, пытался в чём-то убедить Блюминга – чуть наклонно и точнёхонько по центру протяжённого простенка располагался очищенный от пыли макет городского центра, вырвавшегося к морю; макет огибали аккуратно расставленные по дуге стулья.

Оставалось ещё минут десять…

Ожидая, когда позовут, Соснин привычно заскользил взглядом по искусственному мрамору, по портретам великих зодчих.

предательски клонило ко сну

Оцепенелость, скука.

Как в усадьбе после обеда.

Только бородачи-реставраторы на козлах почему-то торопливо соскабливали с фриза свеженаписанный узор из переплетённых меандров. Да, в прошлый раз старательно подновляли, а теперь… бумагу на паркетный пол даже не подстелили…

немая сцена или наваждение?

Внезапно зевотный быт приёмной залы взвихрили одинаковые, коротко – под бокс – остриженные крепыши в стальных пиджаках – промчались, точно спринтеры, застыли по углам.

И беззвучно распахнулась в другом конце залы двустворная белая дверь с главной лестницы, на ней, той каменной, предназначенной для важных визитёров лестнице, и начиналась малиновая дорожка, которую к каждой ступеньке прижимали специальными креплениями надраенные медные штанги…так вот, распахнулась двустворная дверь с главной лестницы, и ковровая дорожка мерно понесла ладного мужичка среднего роста, в тёмно-сером, точно по фигуре скроенном-подогнанном костюме-тройке – ветчинно-розового, с седоватыми, слегка волнистыми волосами.

Нет, не так.

Сиятельный и не касался торжественного половика подошвами зеркально отблескивавших щиблет.

Воспаривший, он плыл, медленно загребая отутюженными штанинами, плыл по воздуху, надутый верой в неколебимость своего приподнятого над землёй положения, а память заталкивала Соснина в жарко натопленный, с навощённым паркетом райкомовский кабинет, куда тоже вплывал розоватый, седовато-завитой…

Да, та же плавность, та же ветчинная неподражаемость щёк.

Казалось, Григорий Васильевич, ведомый ворсистой красной стезёй, так бы и парил, плыл, и стены бы пред ним расступались, а посетители-просители, секретарши с открытыми ртами и зависшими в воздухе телефонными трубками, несвоевременно сорившие из-под расписного потолка бородачи-реставраторы, все-все, застигнутые врасплох явлением, так навсегда бы и застыли в нелепых позах.

Однако Филозов, которого известили с вахты о долгожданном, но выпавшем столь внезапно, без предупредительного звонка визите, скакнул наперерез встретить; о всесильных цифрах, достойных наделения их верховной властью, Филозов от ледяного страха, вновь лизнувшего изнутри, на сей раз, наверняка, забыл.

Григорий Васильевич не замедлился, не повернулся даже, правда, ступив на горяще-алую кляксу, посаженную на ковровую дорожку случайным лучом, будто б нехотя, не дрогнув ни единым лицевым мускулом, протянул ладонь, как если бы протягивал в пустоту. Филозов-то хотел посоветоваться, подвести к многотрудному макету с заждавшимся обсуждения полукругом стульев, Филозов так гордился макетом, так ждал высокого мнения, но у Григория Васильевича была своя таинственная программа посещения, он брезгливо шевельнул пальцами, раздражение слегка заметно тронуло губы – точь-в‑точь такая же гримаска гульнула когда-то и по твёрдым губам розовощёкого и седовласого, с волнистой укладкой, Фрола Романовича, когда соратники повлекли его к зелёносуконному столу осудить возмутительные плакаты! Нет и нет, в другой раз, – дал понять Григорий Васильевич, – какой-то макет и подождать мог.

что дальше? (приходя в себя)

Оба укрылись в филозовском кабинете, повергнув находившихся в приёмной в священный трепет.

А когда покинули кабинет, Григорий Васильевич с неизменной своей плавностью двинулся к торжественной двери по почётной дорожке, сопровождавший же его с отступом на пол-шага и слегка сбоку Филозов уже на дорожке не умещался. Да, Григорий Васильевич заведённо поплыл назад, к услужливо распахнутой двери, так и не дрогнув ни одним из выхоленных розовых мускулов.

Следом и постовые в стальном текстиле снялись, а изваяния в приёмной зале воскресли, загомонили, Соснин подумал невпопад, что охрану сильных мира сего следовало бы разжаловать-разогнать, что было бы, если бы он был бомбистом, а не зевакой, которого неизвестно зачем на комиссию пригласили во второй раз?

Он бы ещё что-нибудь надумал, да не успел.

Филозов вернулся с проводов воодушевлённым, велел заходить.

и всё же цифры решают? (скороспелые выводы вперемешку с безответственными предположениями)

Пронесло?

Зачем пожаловал?

Филозов оставил вопросительные взгляды без ответов, он умело скрывал взволнованность, держался молодцом, лишь пожаловался, не заботясь об искренности интонации, что мало ему забот в Юбилейном Комитете, так Григорий Васильевич ещё подписал ему командировку в Японию, время, как шагреневая кожа, сжимается…уже второе заседание комиссии, а почти не продвинулись…

Сразу взяли деловой темп.

И бутылочки были расставлены, вентилятор оживил флюгер.

Чувствовалось, однако, что Филозова обуревали смешанные чувства, он что-то новое для себя узнал, но это новое подстёгивающее и нацеливающее знание обнадёживало и пугало одновременно, вроде бы персек сменил гнев на милость, хотя…Очевидно, нагрянувший Григорий Васильевич – внезапное посещение естественно вписывалось в характерный для него, пугающий подданных-подчинённых стиль – не только конкретизировал условия партийной задачи, поставленной перед председателем комиссии, не только потребовал её ускоренного решения, но и… ко всему в этом визите сиятельного всесильного вельможи, вдруг снизошедшего…проступало что-то поощряющее, хотя…Соснину казалось, что у Григория Васильевича был и какой-то собственный интерес, а Филозову просто-напросто давался последний шанс искупить свои прегрешения перед Смольным, которые, как назло, усугубил опрометчиво санкционированный самим Владиленом Тимофеевичем цикл идеологически-сомнительных лекций, уж за них-то как не присыпать перцем? Так вот, так вот, под прицелом тёмных, точно дырки огнестрельных стволов, зрачков смольнинского персека Филозову, надо думать, было благосклонно поручено провернуть побыстрей разбирательство, не гнушаясь мало приятной, возможно, что и грязненькой работёнки, зато уж взамен он мог рассчитывать, если не на немедленную полную индульгенцию, то хотя бы на удачный исход академической баллотировки, да и подписанная японская командировка стала авансом, а пока, пока председателю комиссии по расследованию надо было разыгрывать объективность, надо было взять за ушко кого-нибудь из производственников, затем ухватиться опять-таки за ушко, вытащить для расправы на лобном месте проектанта-расчётчика, о, наказывать надо было обоих вне зависимости от реальных ошибок каждого, да-да, вот она, единственно верная схема расследовательских устремлений комиссии, возглавляемой мудрым руководителем, да, наказывать надо двоих, из разных ведомств, чтобы потом Филозова, двуглавого орла, перелетающего по смольнинским командам из кресла в кресло, никто не смог обвинить в предвзятости. Кого же он выберет, чтобы обрушить на их головы праведный гнев? Покарать Лапышкова от производственников? – да его, не Салзанова, того, полного и скользкого, не ухватить, зато Тихон Иванович безответный, у него сердце больное и уши беспомощно оттопырены. А кого из проектантов – Блюминга? Леон Абрамович без меры бледнеет, так и напрашивается на обвинение. Или, может быть, Влади поступит нестандартно, вмажет ни за что, ни про что Фаддеевскому? – Соснин увлёкся предположениями, что-то прослушал; о чём они?

– Да ведь ветер шквально на недостроенный дом давил, ураган налетел! – пыхтел, потея и краснея, Салзанов.

– И снеговой нагрузки сверх всяких норм намело, – в унисон ныл Лапышков.

– Погодные экстремы учитывал коэффициент запаса, – отбивался Блюминг, обводя комиссию заранее виноватым, если не обречённым взглядом; кончик носа, зеленовато-розовый, испещрённый чёрными штришками и точечками, как недозрелая земляника, подёргивался, в вырезе пуловера с беспокойным узором из голубых, коричневых, чёрных ромбов вздрагивала худая шея.

– Экстремы, коэффициент! Это слова, слова, не подкреплённые цифрами, – Филозов ледяным презрением окатил Блюминговскую систему защиты, зато Фаддеевский, отлично знавший чего ждал от членов комиссии её председатель, отнюдь не собирался голословно заверять в цифровой обоснованности проекта, – Филипп Феликсович как раз извлекал из портфеля внушительные бумажные доказательства.

Бесконечные бумажные ленты образовали на столе горку, зашелестели, как ворох осенних листьев.

– Ох, мало операций берёт, быстродействия не хватает, пора минскую машину на ИБМ менять, – сокрушался Филозов, поглядывая в продырявленную по краям ленту, струившуюся в красноватых крестьянских руках Фаддеевского; однако колонки цифр с подавляющим преобладанием нулей примирили с немощью отечественной вычислительной техники, глаза блеснули.

– Молодец, Леон Абрамович, цифры тебя оправдывают и зовут на новые подвиги, того и гляди заставишь кипятком писать, – приободрил Филозов Блюминга и, запутавшись в непокорно-длинной бумажной ленте, велел разрезать, постранично сброшюровать, растиражировать, чтобы тома с комплексными расчётами у всех были под руками; он опасливо скосился на часы…я-то точно теряю время, чего ради? – вздохнул Соснин.

А Филозов уже связывался с засекреченной акустической лабораторией в Гатчине, где обычно прослушивались двигатели пентагоновских бомболётов и субмарин, засланных в мировое пространство на боевое дежурство, спрашивал готово ли оборудование, когда запустят, протестируют, начнут, о, Филозов успел многого добиться в оборонном отделе Смольного, лаборатории дали специальный заказ на исследование душераздирающей гаммы звуков, которую исторгли разрушавшиеся конструкции. Затем Филозов долго дозванивался в представительство МИДа, требовал поскорее расторгнуть иракский контракт с Хитриным, чтобы беглец поскорей понёс наказание, и тут он обнаруживал опять отсутствие Файервассера, опять Салзанов что-то мямлил о загрузке, запарке… – и Салзанов, и Лапышков явно не желали привозить Файервассера на комиссию, боялись, что выметет сор?

– Спускай штаны, тащи крапиву! – весело кричал Влади в трубку, – и учти, Семён Вульфович, это последнее и вовсе не китайское, а моё предупреждение, ты меня давно знаешь, понапрасну я и самых строптивых не ломаю через колено, но советую тебе по старой дружбе больше не упрямиться и тем более – не расслабляться… чтобы явился с документами, цифрами.

– Если сказал А, не будь Б, – лаская трубку, Филозов, увещевал уже кого-то другого, потом повышал голос, грозил удавкой, – у него поднималось настроение, когда у кого-то на другом конце провода падало сердце; заодно, параллельно с телефонной баталией он что-то решал, возможно, сейчас решал как будет оправдывать доверие, выполнять важное поручение.

Вдруг вызвал Ладу Ефремовну, велел отпустить реставраторов.

Сбрасывая напряжение, признался. – Этот меандровый узор на фризе сплетение свастик напоминал, думал, заметит Первый. Но он спешил.

новый повод для радости

Загудел зуммер.

– Как, уже? – у Влади загорелись глаза, – ну, спасибо, спасибо, теперь-то мы, по гроб благодарные, развернёмся, доказательная база появится! – осторожно положил трубку и объяснил, – из Главного Управления Внутренних Дел обрадовали. Разыскали-таки таксиста, свидетеля аварии, малый в Кобулетти решил понежиться на весеннем солнышке, а его на второй день отпуска цап-царап, всесоюзный розыск сработал, молодцы сыщики. И тут же у Влади от радости родилась идея подключить к акустическим исследованиям в секретной лаборатории отысканного в Кобулетти таксиста, он ведь своими ушами слышал предсмертный рёв башни.

что притягивало Соснина пока (по-детски) радовался и рождал смелые попутные идеи председатель комиссии

Соснин засмотрелся на сиреневатую акварельку Влади, висевшую на стене кабинета: «Бриг «Кронверк» – с декоративными мачтами и снастями, углом соседнего дебаркадера, тёмно-красной, фоновой стеной Петропавловской крепости.

когда и почему выпало (вчетвером) полюбоваться романтичным, навечно заякоренным бригом с дорогим рестораном?

Похороны Агриппины Ивановны на Серафимовском кладбище были тихими, немноголюдными, а поминки вообще получились скомканными, внуки затеяли склоку, выпивать-вспоминать оказалось не с кем – Лев Яковлевич лежал в больнице с инфарктом, дочка Нонны Андреевны вышла за еврея и увезла мать в Израиль; Лев Яковлевич будто бы получил от Нонны Андреевны уже два письма из Иерусалима.

Бухтин предложил выпить в «Кронверке», но в такую теплынь…

– Хочу развалясь, на лоне природы, – сказал Бызов.

В гастрономе на углу Введенской купили водку, пиво, плавленые сырки.

Шанский спешил расстелить скатерть-самобранку в парке у «Великана», но Соснин потянул на пляж, под изломы крепостных стен.

Фасады Дворцовой набережной, окутанной мягкой сумеречностью, на венецианский манер всплывали из волн, одинокий солнечный луч скользил по крышам.

Умиротворяюще плескала Нева.

Из рубки катера, который покачивался на пологой волне от пролетевшего «Метеора», неслось битловское пение. Справа гордо красовался «Кронверк», обитель подпольных богачей, а почти впритык к бригу, на терраске грязно-салатного дебаркадера, где тоже был ресторан, но куда попроще, под зонтиками подавали мороженое.

По песку елозили лиловые тени.

Солнечный сентябрь.

Размаривающая тишь, гладь.

– Илюшка, слабо теперь отсюда на Стрелку сплавать? – спросил Шанский.

– Слабо, – согласился Соснин, сладко зевнул.

– Пиво дрянное, – поморщился Бызов, отбрасывая пустую бутылку.

постпивной путч (из апокрифов Бухтина)

– Да-а, хуже некуда, – блаженно потянулся Бухтин и сел, – дом за дебаркадером видите? Ага, за стрижеными тополями, залицованный несвежей, как пожелтелый маргарин, плиточкой. В том неприметном доме, засмотревшемся на историческую панораму и архитектурные жемчужины, жил-поживал да и теперь недурно доживает свой век бывший хозяин Северной Пальмиры Толстиков Василий Сергеевич, – с распевностью акына заводился Валерка.

Из-за крепости и деревьев шумно выплыла в Неву шлюпка с налегавшими на вёсла голыми по пояс нахимовцами.

– Однажды таким же восхитительным бабьим летом, в жаркое воскресенье – а накануне, после бюро обкома, накушались коньяка без меры – запросила душа у Толстикова чего-то лёгонького. Однако прислуга была отпущена, жена с тёщей и внучатами в Крыму нежились, а в холодильнике – только крепкие напитки, от одного вида которых Толстикова тошнило. И вот, дабы вернуть государственную форму к вечеру, когда ему предстояло со шведской королевской четой смотреть из царской ложи лучший в мире балет, Василий Сергеевич в синих тренировочных штанах и домашних тапочках осмелился на вылазку в ресторанчик дебаркадера за «Жигулёвским».

Вышибала вырос утёсом: тут приличная публика отдыхает, а лысоватый жирный алкаш в обвислом трикотаже попёр за пивом?! – Пшёл вон, падла, у ларька сдувай пену! – и захлопнулась дверь у носа, за дверью, хотя ещё день сиял, угадывался дым коромыслом, сновали спекулянты, яркие девки.

Рассвирепел Василий Сергеевич – под окнами у члена ЦК вертеп пригрелся! С гневно колотившимся сердцем добежал до вертушки и выдернул из дачных шезлонгов незаслуженно отдыхавших завов, замзавов, всех, кого надо.

Цирк! И часа после того звонка не успели отбить куранты на Трезиниевской колокольне, как два мощных буксира уже тащили против течения дебаркадер с рестораном, полным бухих гуляк. И как только мосты не посбивали? Тащили, спешили у штаба революции разобраться.

Выявили тьму упущений, подозрительных затолкали в чёрные воронки и увезли на Литейный, а Василий Сергеевич всё бушевал, всё песочил верхушку Большого Дома: бдительность потеряли, не уследили. Генералы в штатском изворачивались, мол, напротив скромной квартиры верного ленинца не только заякорен был скандальный притон для барыг с чувихами, но и оперативный опорный пункт, ведь под боком – Академия наук, Пушкинский дом, за которым глаз да глаз нужен…а университетское общежитие для аспирантов-иностранцев, на ЦРУ завязанных, а почтовый ящик с тысячей суперхимиков, что коллективно кормятся формулой ракетного топлива, не говоря уж – тут генералы враз языки прикусывали – о сверхзадаче неусыпной слежки за самим Василием Сергеевичем. Однако досуг ли разгневанному члену ЦК в заморочки каких-то генералов вникать? И потому ушлые стражи безопасности для отвлекающего манёвра, лишь бы шум во внешнем мире поднять, доказать свою расторопность, самолётную разработку, которая на всякий пожарный давно вылёживалась, запустили в реализацию, дав отмашку подсадной утке. И пошло-поехало: доблестными органами пресечён на Ржевке захват крылатой машины, спланированный сионистами-террористами, направляемыми «Моссадом». Чтобы в еврейских головах такая глупость могла застрять! Не иначе как гебуха их секретными частицами облучала, но…

Красно-кирпичная стена горела на солнце.

Шлюпка с румяными нахимовцами загребала на второй круг.

Соснин, Бызов, Шанский слушали Валерку, разинув рты.

– Но, – отпил пива Валерка, – Василий Сергеевич заглотил наживку, велел, не медля, в «Вечёрке» тиснуть информационное сообщение – возмечтал «дело врачей» затмить. Однако Политбюро справедливо пожурило Василия Сергеевича за игру на опережение, а за то, что утечку в открытую печать не согласовал, послом к китайцам отправило. В международном отделе с каменными лицами наставляли: так и так, алеет восток, а бровастый Генсек, напутствуя, лично сластил пилюлю, мол, после рекордных заплывов у Мао Дзе Дуна изменился состав гормонов, чистоплюям-дипломатам без твёрдого партийного пригляда с напором информационного потока никак не справиться. И вот Толстиков из кожи вон лезет, справляется – наводняет Кремль шифровками о росте половой потенции Великого Кормчего, которому на перину, как и слабевшим когда-то императорам, еженощно подкладывали – слева и справа от Кормчего – двух юных очаровательных китаяночек, а в Смольном тем временем заступает на пост персека Григорий Васильевич Романов.

Ну, летунов-евреев стрелять не стали, чтобы прогрессивную западную общественность не щекотать. С чекистами Григорий Васильевич сразу дружбу скрепил не разлей вода и, символизируя возврат от шараханий прежнего руководства к строгому соблюдению партийных норм и кодекса коммуниста, приказал дебаркадер-ресторан отбуксировать на прежнее место, чтобы экскурсантам после осмотра Зоопарка и Петропавловки было где посидеть культурно.

Дебаркадер здесь так и застыл с тех пор, будто корабль-памятник на вечной стоянке. И, между прочим, Василий Сергеевич, отбыв за китайской стеною срок, тоже вернулся домой на обеспеченную старость, на персоналку.

Перенёс инсульт, паралич.

Но оклемался в «Свердловке».

И смотрит, смотрит теперь в окно на державное течение, вспоминает минувшие дни – власть, пленумы с оргвопросами.

Смотрит на блекло-салатное аляповатое уродство с башенками, балясинками, которое ему, как кукиш, сунул под нос его же выкормыш Гришка. В бардачном дебаркадере завывает ВИА, прыгают тени; фраера с б….. и правят бал.

Куда всё катится?

И диву даётся Василий Сергеевич – почему он не напивается от нестерпимых безобразий до полного забытья? Даже пивком не тянет побаловаться.

Впрочем, это как раз и не удивительно.

Паршивое пиво при Гришке варят.

Моча, а не пиво.

сигнал к мозговой атаке

Влади налил «Боржоми», сделал несколько маленьких глотков.

– Пора!

С нетерпением потёр руки. – В Ташкенте, Тбилиси нам помогут смоделировать картину обрушения, а пока…

– М-м-может б-б-быть, с Р-романом Р-р-романовичем п-предварительно п-п-посоветоваться? Он здесь, я с ним в тёмном к-к-коридоре с-столкнулся, т-там, где г-г-голуби р-расплодились.

Филозова упоминание о голубях, безнаказанно гадивших кому попало на головы, кольнуло как упрёк в неполном соответствии должности хозяйственного руководителя, он без внимания оставил вопрос-предложение Фаддеевского, принялся дотошно выспрашивать Лапышкова – тот за все производственные прегрешения отдувался, а начальничек его, Салзанов, будто бы ни за что на комбинате не отвечал? – об отпускной прочности бетона и влажности газобетона, когда Лапышков запутался, потребовал срочной письменной справки от Файервассера, допытывался на каком основании в угоду гегемону-бракоделу отменили…с Блюмингом не согласовали…

– А мы, как на войне без генералов, сами командуем! – нашёлся Лапышков, заслужив за смелую правдивость похвалу Влади, затем Тихон Иванович жалобно поругал из рук вон плохое качество цемента, щебёнки. И беззащитно поднял трудовые ладони – хотелось бы лучше, но…

– Ты, Тихон Иванович, не жалуйся на объективные трудности, ты носом техническую литературу рой, ищи высокую технологию! О прогрессе средств контрацепции слыхал? Слыхал, что со свиного пузыря начинали? А потом с каучуковым деревом возились, грубые резиновые изделия штамповали, и вдруг технологический прорыв – сверхпрочные и тончайшие плёнки из латекса, качество безупречное…и уж совсем неожиданно выяснили затем, что прозрачный и эластичный латекс при особой тепловой обработке может также светиться…

– И кому светящиеся презервативы нужны, зачем? – недоверчиво, словно его дурачили, заворчал Лапышков.

– Чтобы в темноте видно было, – догадался Фофанов, Фаддеевский затрясся, вытер глаза тоненьким платком с монограммой, а раздосадованный толстокожестью Лапышкова Филозов только рукой махнул и выпил воды; и ответил, вздохнув, телефонной трубке. – Не буду, понимаешь, не буду? Надоело на всякий чиновный чих выскакивать из штанов! А едва положил трубку, так снова звонок, снова взял трубку. – Да, похоронили уже Олега Ивановича, пусть земля ему будет…и снова вздохнул. – Да не было никакого дебоша! Месяц уже минул, а чужую лихость, удаль забыть не можете? Зря, зря зависть гложет, вот гусары когда-то гуляли…и не волнуйтесь – люстра на крюке, милицию не вызывали, ну-у, малость размялись, побесились в своём творческом доме.

Наконец, разделался с телефоном.

– Пора, труба зовёт, заряжаем мозги! Нам давно пора выйти к результатам, а квалиметрия, – пригласил Филозов к коллективному деловому спору, – обещает переворот в методах, оснащает новыми инструментами, взгляните на дерево целей с ранжированными признаками; Филозов вдохновенно развернул плакат. – Ну, как, готовы кипятком писать?