Текст книги "Приключения сомнамбулы. Том 1"

Автор книги: Александр Товбин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 64 (всего у книги 65 страниц)

все (наконец-то) в сборе!

Но тут звонок, лай, поцелуи, ещё звонок. – Кеша! Кеша! В волосатом свитере, большущий и губастый, неотразимый, как Бельмондо, с тёмными пытливыми глазами на скуластом лице, в каждой ручище держал по паре бутылок самого дешёвого портвейна, в зубах – цветок…обаятельный скандалист, завсегдатай ресторана Творческого Союза, мятущаяся душа компаний и сейчас демонстрировал презрение высшему обществу, ха-ха, кто бы ещё догадался принести бормотуху на званый вечер. – Знакомьтесь, Ирэна, – на софу шумно подсела оживлённая толстушка в лиловом, просторном и длинном, как ряса, платье; на шее – тяжёлое ожерелье из янтаря, глазки-носик-губки так себе, мордочка мопса с пористым, в пометинах фурункулов, подбородком, зато – чудесные, с медным отливом волосы. Опять звонок, опять лай. – Милости просим! И – с бессловесной женой, гитарой – Гербет Оскарович, помешавшийся на социальной миссии архитектуры, со страстностью партийного неофита насаждавший… – Ну его, гниду, на х..! – прочёл мыслишки Соснина Кеша, по-свойски расцеловал Ирэну – где-то когда-то пересекались; с кем Кеша не пересекался? Осмотревшись, озаботился. – Нальют-то скоро? Ирэна весело глянула на люстру. – Как, Кешенька, покачаешься? – Я обычно не повторяюсь, – полез за сигаретами и радостно замахал московскому теоретику. – Столичная штучка! Привет, сэр, привет! Между тем, Герберт Оскарович, мерцавший взволнованной нервной бледностью, будто люминесцентным светом, поправил на носу маленькие круглые очки, обведённые угольно-чёрными полукружьями бровей, и с напускным смущением, бочком, бочком продвигался к центру гостиной. И вспыхнула в зеркале люстра, хрусталь, цветные стёкла расколола хаотичная иллюминация, кого я вижу, рад, до чего рад…осанка, пружинистый шаг, в такие-то годы! – Соснин сутуло подался навстречу, а Виталий Валентинович шёл к нему выверенными шагами, сквозя приветливостью, овевая прохладой: сухощаво-прямой, элегантный, словно с морозца. Заиндевели волосы, брови, из-под которых льдистой голубизной взблескивали глаза. Искрил отлично скроенный тёмно-синий костюм, белейшую рубашку, угол платочка, торчавшего из нагрудного кармашка, казалось, присыпала брильянтовая пыль, крахмальный манжет, когда Виталий Валентинович пожимал Соснину руку, поскрипывал, как снежный наст.

После звонков – шум, гам; Ирэна восторгалась, силясь привлечь общее внимание к анилиновым буйствам ковыля, Кеша с Сосниным и московским теоретиком болтали у стеллажа с книгами, Влади уже расстрелял обойму анекдотов. – Скольжение дивное, подъёмники безупречные и домики, будто ватой обложенные, а дымы из каминных труб столбами подпирают синее-пресинее небо, заглядение, – Виталий Валентинович расхваливал Французские Альпы, и цок-цок-цок – приближалась под аплодисменты гостей Жанна Михеевна с оперённой петрушкой индейкой – решила сразу удивить главным блюдом, чтобы больше не отвлекаться; за хозяйкой шумно ворвался весёлый мраморный дог, гвалт, смех – к столу!

тосты с дифирамбами, байками и рассредоточенными взглядами по сторонам (холодные закуски)

– У них изобилие в магазинах, а на столах пусто, у нас…

– Как оригинально, остроумно, какая наблюдательность! – мопсовидная Ирэна качнула чудесными волосами, закачалось и янтарное ожерелье.

– Современная социология окрестила этот феномен «эффектом дублёнки», – важно пояснил Влади, поддевая вилкой балык, и кивнул на видневшуюся за приоткрытой дверью вешалку, – попробуй-ка купи в ДЛТ или Гостином, но все носят.

– А бананов нет, как нет! Если уж в закромах у Властилины Павловны нет, то…

– Хватили, бананы! Их из Эквадора или Панамы на пароходах надо везти!

– Плыть долго! Пока пароход плывёт, команда успевает бананы слопать!

– Слыхали? – армянское радио спрашивают: что раньше было – курица или яйцо? Радио отвечает: раньше всё было…

На стене теснились морские акварели хозяина, как повелось, написанные в двух гаммах: балтийские предпочитали лиловато-сиреневую часть спектра, черноморские – бирюзово-зелёную…так вот, с акварелями Влади соседствовали потемнелые шедевры безвестного мариниста, энные дубли «Плота медузы», «Девятого вала», эскадра миниатюрных фрегатов, барков, романтических колумбовских каравелл плавно огибала на стеллаже изумительный витой рог с серебряной цепочкой, кинжал в ножнах, о, помимо музейно-редкостных предметов горского быта Влади собрал гардероб и богатую амуницию, сопутствовавшие по его разумению кавказским застольям; будучи в ударе, он и сам мог высасывать рог за рогом, сохраняя ясную голову и твёрдый шаг, любил вырядиться в черкеску с газырями, мягкие хромовые сапожки и с кинжалом в зубах, с гиканьем, хлопками и таким привычным для него закатыванием глаз сплясать огненную лезгинку, потом, дурачась, будто бы погибая от усталости, он ковылял к креслу на полусогнутых; да-а, любил и умел от души гульнуть, заставив гостей от восторга кипятком писать, а ранним утречком выпивал рассолу, проплывал милю в церковном бассейне и в девять ноль-ноль – хоть часы проверяй – как огурчик: телефон накручивал в кабинете, распекал.

– С незабываемой комичной невозмутимостью ты вёл выездную к грузинским друзьям редколлегию «Альманаха», – подступал к тосту Виталий Валентинович, – и вот свершилось, ты в Творческом Союзе, от которого был отлучён по формальному недоразумению, ибо мы издавна нуждались в кипучей твоей энергии, свежих идеях, оплодотворяющих научно-техническую революцию. Однако вперёд посмотрим, я поднимаю бокал за абсолютную победу в академической кампании, за действительное членство…

– Приезжаю в Давос на симпозиум по «хай-теку» и кого, угадайте, вижу с лыжами, спешащим к подъёмнику? – взял ответное слово Влади.

– Да, вокруг Давоса горы волшебные! А встреча получилась волнительная, – расчувствовался, пригубливая и окунаясь заново в бело-синюю альпийскую сказку, Виталий Валентинович, – снег, как перина, трассы идеально размечены, при отеле крытые корты, бассейн.

– Наброски высококлассные получились! Богачи под пледами, лакей с подносом, точно живые.

– Бог с вами, голубчик! – скромно протестовал Виталий Валентинович, – герой выставки, конечно, Владилен Тимофеевич, его маринистские этюды.

Владилен Тимофеевич ответно протестовал с полным ртом, мотал головой.

– Но теперь о хозяйке дома! Шли через пустыню три розы, – Виталий Валентинович нацепил лукавую маску, – шли, шли, их мучила жажда, но за каждый глоток надо было отдавать по лепестку. Первая роза…

На полке под кинжалом и рогом сгрудились обожаемые Владиленом Тимофеевичем хитрющие сувенирные безделушки.

– Это страна двадцать первого века! Вот, простенькая авторучка завоевала японский рынок: в её металлическом корпусе есть окошечки; в одном – не знающие сна, отдыха электронные часики, в другом – календарик с термометром, в третьем – микротелевизор, днём мелькают новости и мультяшки, когда кончается детское время, – понизил голос, – крутятся порнофильмы. Окинул слушателей лучистым интригующим взглядом.

Соснин догадался, открытки с видами Японии отправлены всем гостям.

На полке под кинжалом и рогом, из-за раковин, гномиков высовывалась матово-зелёная, с выдавленными на стекле вензелями, бутылка коньяка «Наполеон» – выбрав момент, нежно её оглаживая, Влади предлагал попотчевать гостя, едва тот кивал, Влади повёртывал горлышко и заливался по-детски счастливым смехом, ибо горлышко у расширявшегося основания имело винтовую нарезку и открывалась вовсе не коньячная бутылка, а искусно размещённый в ней портсигар, где сигареты разных фирм были поштучно вставлены в бархатную, похожую на патронташ ленту. А рядышком поджидала сюрпризная табакерка с пряными видами Явы, служившая бомбаньеркой, из которой он кормил дам, – удивлённо ломая брови так, что циркульные арки делались стрельчатыми, извлекал вдруг вовсе не щепотку душистого табаку, но окатанный пылью какао трюфель, покоившийся в розеточке из тонюсенькой гофрированной бумажки, и поскольку удивление гостьи усиливалось, Владилен Тимофеевич разыгрывал паническую интеллигентскую растерянность, снимая потешным жестом с переносицы воображаемое пенсне. И тут же, не желая расставаться с удачной ролью, тянулся к старинному пушечному лафету с большущими позолоченными колёсами, на коем наклонной ракетой покоилось французское шампанское, угрожавшее завёрнутой в фольгу взрывчатой боеголовкой, и – само собой! – после громкого залпа в бокалах безалкогольно вспенивались лимонад или «Боржоми».

сгущая краски? (и всё-таки – непредусмотренный перескок)

Шампанское лилось, балаган, хохот.

После ответов невпопад на тестовые вопросы Соснин запил водку шампанским, каруселью полетели фигуры, мебель.

Танцуя, Жанна Михеевна сменяла гнев на милость. – Уф-ф-ф, – счастливо отдувалась она в тёмной глубине зеркала, газ ударял в голову, кружил, как на вечере вальса, – когда на Петропавловке пушка хлопком выстреливает, кажется, шампанское откупорили! – заразительно смеялась Жанна Михеевна, – славно как, пол, стены ходуном ходят, потолок закачался, я читала, что Чехов, хотя скромный был, сдержанный, и тот запросил шампанского перед смертью…

– Уточнили, какого именно?

– Не ехидничайте, лучше музыку слушайте! Очи чёрные, очи… – с умелой хрипотцой подпевала покойнику Армстронгу. Перебирая ножками, на лету подхватила бокал, отпила, оставив помадный след, кокетливо прикусила веточку петрушки, пощекотала ею нос, губы Соснина, соблазняя тоже пожевать пряную зелень, сближая губы. Жирное пятно рта раздваивалось, как ножевая рана, веточка колыхалась. – Так бы и протанцевала век, но потехе час, а…

Мало, что готовила диссертацию и вела исследования по экономической эффективности от сетевого планирования, так ещё лекции по макраме посещала, а сама руководила на общественных началах кружком флоризма, с дачи привозила сумками корешки, сучки, похожие на забавных зверушек. И дом на ней держался, но – при её-то занятости! – по закону подлости прав на автовождение несправедливо лишили из-за какого-то слепондыры, который попёрся на красный свет.

– Тима, Тима, спать! – напустилась на рыхлого мальчика лет четырёх-пяти. Волосатый тюфяк с яркими, будто потёрли тёркой, щеками стащил что-то вкусное со стола. – Негодник, в цирк на Солнечного Клоуна не пойдёшь! Запятнав сына поцелуем, вытолкнув за дверь, снова жадно потянулась к бокалу. Вспомнила. – Спасибо, спасибо, Илья Сергеевич, лечим Тимин диатез вашим облепиховым маслом.

И Соснин вспомнил, что так и не узнал адреса, не разузнал в какой больнице лежала…жива ли ещё? Время летело, а он…И почему же помолвка не закончилась свадьбой? – вдруг всплыл вопрос, который не успел задать. Почему, почему – потому, наверное, что помешали война, революция, позже и вовсе Илью Марковича арестовали.

– Эх вы, недотёпы несостоявшиеся, скулящие на обочине! – куражился сбоку Влади, – вам, вшивым интеллигентам, только бы обличать начальственную блажь, дикость, волюнтаризм. Дайте срок, не спешите судить! – Пётр повелел на гиблом болоте строить, но Петербург вырос, или, думали, царь, вконец очумел, африканского арапа поженил на русской дворянке, а получился Пушкин!

– Сколько городов не построили, скольких Пушкиных загубили, не посчитал?

– Ну-у, сцепились намертво, не разнять, – скривила зло губы Жанна Михеевна и, запрокинув голову, приняла роковую позу.

современная женщина-вамп по частям

Она заглатывала зеленоватую нервно-газовую жидкость, и как было не подивиться раздражительной прилипчивости её улыбки, чему-то знакомому в ней, будто б когда-то давно подмеченному – улыбка обнажала челюсти со слегка неправильным прикусом, и хотя нависание аккуратных клыков с резцами в глаза не бросалось, хотя налитые нежно-розовым здоровьем дёсны могли бы соперничать с образцовыми муляжами в шкафных витринах стоматологических кабинетов, что-то в сменных контурах улыбок коробило, губы, кожа вокруг рта злоупотребляли подвижностью, растягивались столь быстро и широко, оголяя эмаль то левого, то правого флангов, что зубы поочерёдно ли, все вместе, вспыхивали в сочившемся красноватом сумраке, и вдруг загоралась тёмным золотом единственная коронка, которую удалось разглядеть не сразу – она не бросала вызова естественной белизне, скорее оттеняла девственность соседних зубов, но тут же, сомкнув челюсти, Жанна Михеевна торопливо всасывала излишки слюны и поскольку на миг этой периодически осушавшей полость рта операции разговор или подпевания не обрывались, её голос искажался, как если бы она шепелявила и всхлипывала одновременно, взвихряя в щёлке между губами пузырчатые слюнные смерчи…еле заметная родинка обозначилась над верхней губой…

Да, окаймлённая коричневато-алым помадным жиром эмаль с её влажным блеском, готовностью впиваться, кусать, пережёвывать, после спазмов проглатывания снова обнажалась в слепящих улыбках, хотя чересчур уж широкие улыбки прикрывались тыльной стороной кисти и тогда красовалась вместо рта мягкая ладошка с упругим венериным бугорком и длинной-длинной линией жизни.

Пожалуй, раздражали лишь случайные мелочи.

Запах ладошки вдруг напомнил, что под конец долгих косметических процедур Нелли тёрла руки огуречным лосьоном.

А вот скукожился профиль и получилась камея с отбитым носом, вот она слизнула с губы кетовую икринку.

эффектнейшее падение

Они кружились, углублялись в зеркало, опять выпрыгивали на плясавший свет свечей, с кем-то сшибались, обнимались, пока, закругляя слишком уж смелые теловращения, не плюхнулись на софу, платье Жанны Михеевны феерически взметнулось широченным чёрным крылом и обнажились ножки в сетчатых, с плывучими разводами, чулках, похожих на змеиную кожу.

но сначала, до танца с падением на софу, ритуально разрезали и (облизывая пальчики) съели индейку

– Какой яд самый сильный? – экзаменовал Влади, – мышьяк? Цианистый калий? Не угадали, не угадали: яд курару! Его и глотать не обязательно, достаточно прикосновения к коже острия смоченной в нём иглы.

гордость голой обезьяны

– Разве не любопытно, животные не испытывают оргазма…

– Как же наши прародители-обезьяны?

– О, на решающем этапе эволюции случилась мутация, теперь это исключительная чувственная привилегия человека, подлинного царя природы, который законно гордится тем, что духовно и физически перерос биоцель механического воспроизводства…

В плечо Соснина ткнулась мокрая тяжёлая пасть.

Мраморный дог с глазами попрошайки, явный призёр: сильный, стройный, со сгущением серо-чёрных пятен у крутого загривка, выпуклой белой грудью, крысиным хвостом и большими, будто воспалёнными, гениталиями.

– Забавный, правда? Недавно девственность потерял, – потрепала холку любимца Жанна Михеевна, – повязали на восьмое марта с девочкой-медалисткой.

– Однако в знаниях современного человека зияют пробелы, позорящие цивилизацию, – бушевал Влади, – если верить западноевропейским данным, более половины мужчин не стимулируют жёнам клитор, четверть вообще не подозревает о… – в негодовании он воздел руки, получился сидячий атлант без ноши.

– А три четверти женщин никогда не держали в руках банан, дефицит-с! – в тон ему возмутился Кешка и налил себе водки.

– Отстань Бит, на место, как не стыдно! – скомандовала Жанна Михеевна, – чёрного брать не хотели, мрачно, страшно, словно пантера в доме, на удачу один-единственный пёстренький был в помёте.

не одолеть навязчивую скабрезность

Легко вскочила, захлопотала у стола – собирала ломтики лоснившейся лососины, крапчатой колбасы; наклонила подсвечник, сливая расплавленный стеарин, из-под тарелок выползли тени.

Смахнула в блюдо с останками индейки неряшливую горку лиловых и сиреневых, сброшенных оттаявшими астрами лепестков, цок-цок-цок – появились картонные коробки с белыми медведями, залезшими в синий круг; свесивший язык Бит пожирал хозяйку влюблёнными преданными глазами; Соснин содрал с неё платье, в полупрозрачном лифчике и змеиных чулках поместил вместе с разволновавшимся псом на пышную кровать с ажурной металлической спинкой – бес подсознания подбрасывал похлеще скандинавских сюжетики – оставалось сброшюровать из них непристойный журнал.

Не выгнуть ли прутья на спинке кровати? – вяло детализировал побочную затею Соснин, но его снова отвлекла раковина, её манившая в красную тьму округлость цвета дёсен Жанны Михеевны; та снова расточала улыбки, проворно оснащая бутылку «Столичной», освобождённую от анодированной жестяной шляпки, пластмассовой пипочкой с косо срезанным кончиком.

– Чтобы удобнее наливать, – с интимной доверительностью шептала.

И кого напоминает, где видел? – недоумевал Соснин, – ну и футлярчик, снаружи всё тип-топ, но какими материями обклеена изнутри?

Пока Жанна Михеевна, не сводившая с него влажных огнистых глаз, раскуривала сигаретку в длинном мундштуке, выточенном из слоновьего бивня, взял раковину, приложил к уху далёкий гул океана.

перед десертом

Гоп-стоп, мы подошли из-за угла, – запел японский магнитофон.

– Раковины Владюша с Острова Свободы привозит, спрашиваю: что тебя в эту нищую страну тянет, а он – сталкивались с его непрактичностью?! – отвечает: там драгоценности на пляже валяются! И рисковать любит, место, где опаснее ищет. В прошлогодней гонке Бермудский треугольник пересекал, так волной за борт смыло, на счастье он был пристёгнут, а то акулы уже сужавшиеся круги описывали.

…когда он поправлял кис-кис, – допевал Розенбаум.

– До чего скатерть яркая! – похвалил Соснин, качнувшись в танце к сочному лугу с маками, примятыми тарелками, чашками.

– Правда забавная? – обрадовалась Жанна Михеевна, – только это не скатерть, это клеёнка альпийской конфедерации для пикников, баснословно дешёвая, но можно красное вино проливать, а всё как новая, накрахмаленная, там разные продают – с озёрами, городками на склонах, на кухне у нас – ресторанчик с толстосумами, питающимися омарами, – говорила, говорила, слюна вздувалась на губах блестящими шариками.

Жанна Михеевна положила на тарелку Соснина щедрый клиновидный кусок торта с кремовой розой.

– До чего обаятельный Виталий Валентинович, галантный, подтянутый, в его-то годы! И бился в горах, ломался, а сто очков молодым! Я танцевать хочу, я танцевать хочу, – снова жадно зашептала она, отдаваясь мелодичной стихии, обжигая Соснина горячим, будто отработанный пар, дыханием.

миг, пропущенный (упущенный?) прозой

Он, конечно, не мог предположить, что, танцуя с ним, Жанна Михеевна обмозговывала довольно простой, но коварный план.

обрывки фраз

– Уезжать нельзя, из здешней сетки социальных связей выпутаешься, а в тамошнюю, новую, вписаться не сможешь, – увещевал Герберт Оскарович.

– В Совдепии, что ли, грезя небом в алмазах, гнить? – напирал, прихлёбывая водку из фужера, раскрасневшийся Кеша.

– Но позвольте, идеи социализма мир завоёвывают, нашего, замечу, русского социализма, в отдельной стране построенного, нельзя же, вступая на проторенный русскими первопроходцами путь, им самим отказывать в национальной идее, возможен ведь в конце концов просвещённый национализм! – горячился на другом конце стола Влади.

– Нет, не возможен, – снисходительно улыбался московский теоретик, – чёрная сотня тотчас объявится, объявит просвещённых пархатыми. Да и в обозе всегда наготове этнографические хамы в папахах и галифе, одержимые патриархальными фобиями.

дежурные жалобы в комплекте с веселящими отвлечениями

– От Владюши и грошовых подарков не приходится ждать!

На валютные командировочные переоснащал яхту, в Стране Тюльпанов дивный флюгер купил… и хобби у него чересчур дорогое, из-за него он во многом себе отказывает. Думала, в Туманном Альбионе приоденется, там же мужские портные лучшие в мире, так не поверите – ввалился с этюдником, смотри, радуется, как удобно для далёких путешествий придумано! Или: я до смерти танцевать люблю, но и лёгких шузиков не привёз из Столицы Вальсов! Сейчас хоть портативный магнитофон ему япошки презентовали. А мне перепал парик, пусть и последней моды, однако светлый, мне такой не к лицу, пришлось уступить, – выразительно округлив глаза, посмотрела на мопсовидную Ирэну, выпучившуюся на сюрпризную табакерку, с которой уже вдохновенно манипулировал Влади, – Ирэне-то идёт, цвет естественный, с рыжинкой, подруги, говорит, лопаются от зависти. Забавно, правда, что после войны, когда ещё хной не пользовались, волосы красным стрептоцидом подкрашивали?

– Ирэна Владимировна, – лукаво улыбался Виталий Валентинович, выхватывая у Влади весёлую эстафету, – вы «Столичную» внимательно разглядывали когда-нибудь? И старательно разлил по рюмкам водку, и просветил, водя пальцем по этикетке, относительно чудесной асимметрии фасада гостиницы. – А в годы НЭПа на кладоискательстве обезумели, кто только не мечтал разжиться золотишком, которое буржуи припрятали. Был я тогда молодой, доверчивый, проживал в доме на углу Невского и Владимирского, над помещением, где располагался до революции скандальный ресторан «Палкинъ», теперь там кинотеатр «Титан», – заводил любимую историю Виталий Валентинович, – и вот, разобрал я паркет, наткнулся между балками на заанкеренную железяку, возился, возился с ней, пока в кинотеатре не упала люстра.

– С ним трудно, Илья Сергеевич, очень трудно. Мало, что день-деньской всухомятку, так ещё бумаги тоннами таскает домой, перелопачивает ночами, а кто навьючился, везёт, того погоняют. Недавно на праздник, который всегда с тобой, поехал… – Куда-куда? – переспросил Соснин. – А-а-а… – Так там ночи напролёт заседали, мужчины в соку, но даже на плас Пигаль не сумели хоть одним глазком глянуть! И сейчас эта авария, везёт же – дом упал накануне баллотировки. Не виноват, а спрашивают с него…

истинно-высокая (выше некуда) технология, с ароматом

Влади не терпелось увлечь мужчин в кабинет, похвастать японским пополнением коллекции; обступили стол с разложенными трофеями.

– Обратите внимание, – взял розовый пакетик с прозрачным круглым окошком, – в натяжении новый вид латекса с эффективными добавками демонстрирует чудеса прочности, эластичности…

– А этот, нежно-зелёный…

– Для орального секса, со вкусом киви…

– Киви? – ослепил очками Герберт Оскарович.

– Новозеландский фрукт, модный теперь на Западе, – пояснил Виталий Валентинович, – рекордная концентрация витаминов, как в бронзовой ворсистой кожуре, так и в изумрудной мякоти, а аромат…

– В Киото, после осмотра Сада Камней, сорвался на экскурсию в древний квартал публичных домов, и сколько удивительного узнал! Европа нос задирает, мол, первому, пусть и животного происхождения, из свиного аппендикса, презервативу, найденному в Шотландском замке, более четырёхсот лет, но у японцев, оказывается, на три века раньше было вещество, превосходящее современный латекс…до сих пор засекречена рецептура с добавлением рисовой муки, смолы карликовой сосны, экстракта бамбука…

– Восток дело тонкое! – цокнул языком Кеша, полюбопытствовал, – почему презервативы усиками украшают, а про бородки забыли? Дамы, по моим сведениям, ропщут, готовы протестовать.

– Запатентуй идею, – предложил Влади.

где начало бесконечной цитаты? (и другие вопросы, ответы на которые каждый волен считать расплывчатыми)

– Твердил проектантам: прочность ставьте во главу угла, прочность, и как в воду глядел, спровоцировали креном в красоту на публичное харакири! – горячился Влади, предлагая страдательную версию обрушения, – я им объяснял, вшивым интеллигентам, что именно типизация расширяет свободу творчества, а они…фрондёрствовали, зубоскалили вместо того, чтобы… Когда вышку для прыжков над ванной бассейна ставили в алтарной части лютеранского храма, я своей властью увеличил бетонные сечения и теперь сто лет вышка простоит, захочешь сломать – не получится, но с какой стати, спрашивается, наши эстеты многоэтажные жилые дома вынуждают дышать на ладан?

– Давно у архитекторов хотела спросить, – заколыхалась Ирэна, – почему, скажите, Илья Сергеевич, в блочных хрущобах стены тоненькие, просто картонные, квартирки тесные-тесные?

– Не в бровь, а в глаз! – гоготнул Влади.

– Исключительно по злой воле проектантов, вредительство, – потупил очи Соснин, – остаётся вымаливать снисхождение.

– Не, ты себя не оговаривай! Есть мнение, что экономика должна быть экономной, во! – с мрачной весомостью передразнив верховное геканье, подмигнул Ирэне Кеша и набулькал водки в фужер.

– Дожили, новые дома валятся, – глубоко вздохнула Жанна Михеевна.

– А если не валятся, если наклоняются только, так люди ютятся в растрескавшихся комнатках, ожидая ремонта, – вздохнула ещё глубже Ирэна.

– Надейся и жди-и-и, – задумчиво пропел Кеша.

Жанна Михеевна с Ирэной, заглатывая воздух, изготавливались вздыхать.

– Не только социальная миссия, простейшие социальные функции в забвении у наших зодчих, плачевнейший результат! – зло пригвоздил Герберт Оскарович, оборвав сердобольное соревнование дамских вздохов.

– Да-а, прочность от пользы с красотой неотрывна, – Виталий Валентинович с любовной назидательностью педагога от Бога глянул на Соснина, – однако зодчим не пристало посыпать головы пеплом! Да-а, гармония – наша благая цель, да, выпала нам сладкая каторга, доискиваться гармонии – наше призвание, только другой судьбы не желал бы, – то ли тяготился долгой жизнью в искусстве, то ли гордился Виталий Валентинович и разводил руками, – хотел помочь Владилену Тимофеевичу, без вины виноватому, замаявшемуся, когда дом упал, но не успел Григорию Васильевичу замолвить словечко. Президиум Творческого Союза в запарке готовили две недели, послезавтра уже в Варне изволь открывать Биеннале современной архитектуры. Не так ли, Герберт Оскарович?

– Так, так, – кивал бледный от счастья Герберт Оскарович, его доклад о социальной миссии обещал стать на Биеннале гвоздём программы, вдобавок вдохновляло и то, что его, после вручения ему красного партбилета и благодаря остро-актуальной теме доклада, выпустили-таки в Болгарию вопреки ожесточённому сопротивлению райкомовских перестраховщиков! На волне вдохновения Герберт Оскарович даже осмелился высмеять язык эстетствующих подпевал зодчих, с позволения сказать, искусствоведов. – Послушайте только, – громко процитировал Шанского, – «архитектура – это окаменелости прошлых иллюзий, которые зарастают мхом новых мифов». Каково? Задрожал от волнения, фанатично засверкал сквозь линзы глазками местечкового мудреца и повторил. – Каково? У бессловесной супруги дёрнулась птичья головка.

– По-моему, Герберт Оскарович внутренние проектные противоречия излишне драматизирует, – солидно возражал Влади, срыгивая в кулак, – не умаляя функционально-социальную доминанту, мы должны поскорее поженить технологию с эстетикой, чтобы рождались здоровые и красивые дети; Виталий Валентинович засветился, довольный. – Обласкал душу!

– Любопытно проследить за новаторским развитием традиции, по сути, из структурной ячейки, существовавшей издревле, из дома с патио, в городах Европы, Америки начинают вырастать гигантские атриумы, ядра полифункциональных сооружений, – бледный Герберт Оскарович, вновь кого-то цитируя, пробовал голосом фразу из своего доклада на Биеннале; Блюминг смертельно бледнел от страха, а Герберт Оскарович от волнения, возбуждения? – Социальную роль гигантских атриумов – трудно переоценить, однако…

– Там площадки с травяным покрытием из нейлона не хуже уимблдонских, – кивнул, скупо улыбаясь, Виталий Валентинович, – на них чертовски каверзный отскок мяча, не уследить.

– И массажные кабинеты в цоколях, с мулатками, – подмигнул Влади, – но цены, цены! А снаружи – ноль привычной образности и представительности, голая зеркальная дематериализация.

– Помнится, студент надумал заключить театр в сплошь зеркальную оболочку, ну и шумела кафедра, – заулыбался Виталий Валентинович; Соснин не отозвался, Влади не подхватил.

– Важна прогрессивная социальная ориентация, объективно присущая новаторским, развивающим традиции полифункциональным комплексам, что же до эстетских упаковок, до мишуры, на которую так падка буржуазия… – никудышный Герберт Оскарович не унимался.

– Сквозь любые идеологические вуали, – закуривал московский теоретик, – хоть буржуазные, хоть антибуржуазные, нельзя не увидеть, что за атриумные новации выдаются вторичные, впечатляющие лишь гипертрофированными масштабами пространственные затеи.

– Вы, как всегда, правы, сэр! – одобрил Кеша, презрительно зыркнул на Герберта Оскаровича, изготовился давить гниду.

– Я не о пространственных затеях, шут с ними, я о социальной функции, основе всего сущего, а вы – вуали! – раздражался Герберт Оскарович, не мог допустить, чтобы опорочили…Бессловесная супруга хрюкнула в носовой платок.

– Райтовский музей, к примеру, – московский теоретик, благородно-горбоносый, худой, как борзая, демонстративно обращался лишь к Кеше и Соснину, – локален, но и спустя годы он будет куда оригинальнее любого из гостиничных и торговых соборов-атриумов, которые вскоре заполнятся благополучным плебсом, – теоретик затянулся сигаретой, – даже дерзкие формальные новации 20–30 годов, изрядно вульгаризированные социальными лозунгами, не открывали новой эры в архитектуре, а итожили старую, этапы художественного развёртывания её знаменовались сменой одного стиля другим, тот же конструктивизм, воспевавший вроде бы коммунальный быт, остался всего-то стилем, не так ли? А теперь почему-то не желают признать, что изжиты претензии на резкие парадигмальные прорывы в неведомое, хотя с самых радикальных уст ныне срываются лишь цитаты, – повернул голову, едко усмехаясь, щёлкнул по носу Герберта Оскаровича, – эпохи социальных революций, провозглашённых искусством, минули.

– Мировая революция когда ещё дала дуба! Зато варево социальной революции шестидесятый годик расхлёбываем, скоро юбилей справим, не надоело? – мрачнел и багровел Кеша.

– Где, где начало цитат? – игнорируя кухонный, с политической подначкою Кешин выпад, заподозрил мировоззренческий подвох московского теоретика Герберт Оскарович и поспешил дать отпор; новенький партбилет во внутреннем пиджачном кармане взывал к бдительности, идейной смелости.

– Начало цитат – в истоках осознающей себя культуры.

– Нельзя ли поточнее? – вскинулся Герберт Оскарович, он предпочитал резкие оценочные суждения.

– Нельзя!

– А где конец хотя бы одной цитаты? Где прикажете закрывать кавычки? – с уничижительной ухмылкой домогался точности Герберт Оскарович.

– В конце света! Не только поэзия, но и архитектура – бесконечная цитата; цитирование бесконечно, если непрерывна культура.

– Но я задал прямой вопрос!

– Есть вопросы, на которые нет прямых ответов, – на узком лице московского теоретика учтиво застыла ледяная улыбка.