Текст книги "Приключения сомнамбулы. Том 1"

Автор книги: Александр Товбин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 62 (всего у книги 65 страниц)

Что означали эти крымские совпадения, которые легче-лёгкого сваливать на тесноту мира? – гадал, садясь на обратный, из Симеиза, катер.

И охота была пускаться от следствий к причинам! – столько нахлынуло без разбору: павлины, вкус молочного, ещё без горечи, миндаля, всё-всё, включая спёртый, как в метро, воздух на морском берегу.

воспоминания в сторону

– Ау-у, Илья Сергеевич, возвращайтесь!

заключительные слова и формальности

– Соничка в па-де-труа была восхитительна, её долго вызывали, а я, знаете ли, не избалована успехами, да и по призванию я, как заклеймила Ваганова, была характерная танцовщица, классику считала холодной, её одухотворённость – абстрактной, если хотите, слишком условной. Голубчик, ещё ликёру? Ну, ладно, ладно, вам же на другой раз останется.

Куцая зарисовка в блок-нотике, – спохватился Соснин, – не документ; вспомнил, что надлежало составить акт обследования квартиры-угрозы.

Достал из кармана загодя отпечатанный бланк, им предусмотрительно и не без задней мысли всех, кто отправлялся по адресам жалобщиков, снабдил Фофанов: выдавая бланк, сложил на вздутом животе, с которым не справлялся кожаный ремень, жирные руки, издевательски осклабился, мол, пообщайтесь-ка, Илья Сергеевич, коли вы такой умный, с разгневанным населением; Соснин разгладил ладонью оттиск схематичного скелета башни – вертикаль-ствол и этажи-ветви.

Отсчитал шестую снизу горизонталь, перерисовал из блок-нотика аксонометрию с раздвоенной трещиной, вписал в табличку размеры, визуальные характеристики. Казалось, трещина, пока чайком баловались под музыку молотка, дрели и прочие шумы роевой жизни, удлинялась, расширялась, но кто бы объяснил, почему он наново не измерил? Позорно торопился унести ноги?

Дата, роспись.

И Анна Витольдовна приложила к глазам очки – подписалась. – Не рассыплется в пух и прах? Поморщилась. – Поздно, а колотят, сверлят, долбят.

– Ещё кто-то из жильцов жалуется?

– Только попусту чертыхаются, мягко говоря, – потёрла носик, с лихой безнадёжностью махнула бесплотной ручкой, – соседи все, как на подбор, беззаветно пьющие, им трещины нипочём, коли и головушки в потёмках расшибить не боятся – лампочки вывинчивают на лестнице, продают у винного магазина. Вздохнула. – И медные цацки с лифтовой лебёдки откручивают.

прощание

Коснулся губами тыльной стороны иссохшей ладошки с коричневатыми, как у осеннего листа, пятнышками. Анна Витольдовна подняла выпуклые молочно-голубые глаза – старинная потрескавшаяся глазурь запечатлела бессловесную жалобу.

– Успокоили, немножко, не совсем, но всё-таки успокоили, надеюсь, дом не повалится, – пугливо, быстро-быстро посмотрела на трещину, хотя не перекрестилась, – и спасибо, спасибо, ваш приход заставил оглянуться назад, столько вспомнить, я, конечно, поддалась хронической национальной болезни, как кто-то из умных людей сказал, мы, русские, любим прошлое, ненавидим настоящее, будущего боимся, однако прошлое-то пострашнее вампира, благоразумнее не вспоминать, молчать в тряпочку, – спешила договорить, а Соснин, эдакий Гулливер, смотрел на неё, маленькую-маленькую, откуда-то издали, сверху, словно не топтался рядышком, одеваясь в тесной, придавленной потолком прихожей. Прыткая, – назло распухшим из-за отложений солей суставам. И неправдоподобно маленькая – в культурный слой вросшая? Светлые узкие брючки, обтянутый ворсистым свитерком торсик, платок от Иды Рубинштейн, сползавший с плечика; серебристый пучок волос… Обескровленная воспоминаниями, пошатывалась – упрямо сопротивлялась равнодушному бесшумному ветерку, а он сносил её, уносил.

– …вам на память, берите, берите, вы – законный наследник как-никак, уверяю, и останется, сохранится, – суетилась Анна Витольдовна, неумело скатывая в трубку зеленовато-дымчатую шпалеру с парком, домиком-пряником на пригорке, сбегающей невесть кому навстречу воздушно-розовой девочкой. Виновато улыбнулась. – Я бы и Соничкину мебель вам отдала, буль хотя бы, да жучок съел, труха. Вы понимаете по-немецки? И в комнатку шатнулась, и толстую книжищу о толковании сновидений снова с полки сняла. – Еле-еле понимаю, вовек мне такие премудрости не одолеть, – отнекивался Соснин. – Ну ладно, ладно, тяжело будет тащить всё сразу, и скользко на улице, в другой раз возьмёте, вы и писем-то малую часть прочли.

не к месту, не ко времени

В носу опять защипало-защекотало – что же ещё останется? Акварели – точнее: акварель, тушь – от Бакста? Так, буль не в счёт. Тогда комод, буфет с канделябром, которые вывезут в комиссионку? А взгляды, улыбки, слёзы… прыжки, вращения? Всё – в пух и прах? Да, куда подевались Сонечкины прыжки-полёты, волшебные позы Иды?

И вдруг он похолодел, опознавая в Анне Витольдовне персонаж, коим в угоду неведомым ему пока, словно существующим до времени где-то независимо от него сюжету, композиции он будет волен распоряжаться, – хрупкую жизнь зацепит кончик пера и, если – не дай бог – что-то стрясётся с ней, сколько других жизней, заселяющих её память, исчезнут, скольких он за милую душу вычеркнет! Где он был только что? Брёл сквозь царство теней, они колебались, расплывались, обволакивали, он, испытывая неожиданные муки вменяемости, почему-то видел Анну Витольдовну опять-таки издалека, сверху, чуть ли не из заоблачных высей; она отшатывалась от шорохов, её била дрожь, словно её пытали электрическим током-шоком, а стены не защищали – пугали; и тут прошмыгнул у ног Соснина бело-рыженький хомячок, раздавленный в довоенном детстве случайным велосипедным колесом дачника, и прошиб стыд, хотя постыдные мысли, сравнения сплошь и рядом донимали его, но отогнать их, забыть не мог; беззащитность его детской привязанности и её старческая беспомощность сошлись и будто бы сквозь сон донеслось. – Удивительное сходство, просто копия. И… – Не поскользнитесь… вчера в яму, полную ледяной воды, угодила.

И, пожалуй, не на тёмной, хоть глаз выколи, лестнице, по которой он опасливо спускался через минуту с подаренным рулоном подмышкой, ещё в прихожей поплыло под бередящий мотивчик вагонное окно с застывшим, как восковая фигура, дядей.

представления (впотьмах)

И всё-таки дверь захлопнулась.

Нащупал прохладный пластмассовый поручень.

Не всплыви ни с того, ни сего картинки из разных лет, он и не помышлял бы… да, прошлое – вампир, точно заметила. А связи, – бормотал он, – поверхностные ли, глубинные не дано отрубить, не рубанув по живому. И любой сочинитель эти связи, случайно и мельком обозначенные вроде бы жизненным сплетением судеб, затем передумывает по-своему усмотрению, выдумывает наново, всё явственней ощущая, что вне его фантазий они отсутствуют – мир излучает аритмичные импульсы, травмирует сознание, оно, сознание, неутомимо расширяя представления о мире, сотворяет свои миры. И опять суеверный трепет, опять, как в детстве, как в юности, замирает сердце – тайна рядышком, стоит протянуть руку и коснёшься её…какая она, тайна? Колючая? Шелковистая, как девичья грудь? Сколько нитей, перевязанных друг с другом имён… И что с того? А то хотя бы, что уже не до растрескавшихся конструкций мироздания, строгих законов всемирной неразберихи! – Гулливер догадывался, что ещё в сладком утробном сне был по рукам-ногам опутан невидимками-лилипутами; чуя фатальную зависимость от тонюсеньких, но сверхпрочных, не рвущихся ни в какую пут, холодея от причастности к хитросплетениям придуманных и подлинных судеб, чуть не ступил в лужу свежей блевотины.

Метнулась, взлетела по ступеням, обдав перегаром, тень с мусорным ведром. Вцепившемуся в перила Соснину мигом опостылела извечная избранность сочинительства; самозабвенно раскалываясь, дублируя осколки в дробности персонажей, человек-пишущий нет-нет, да ловится на том, что и сам-то он дубликат, подчас неловкий и бестолковый, что своей подопытной и – для самого себя – поднадзорной жизнью, он, сколько не оригинальничай, не возносись, лишь пересказывает чужие жизни, впутываясь в чудовищный плагиат природы, культуры, пока последний вздох, стон не освободит из паутины угроз и соблазнов, которую плетёт мысль.

поздно, туман и изморось

Фу-у, чёрт! – жадно вдохнул сырой воздух, ещё, ещё, – фу-у, чёрт, так и не узнал сюжет романтической истории: почему помолвка не привела к свадьбе?

Но не возвращаться же, пути не будет.

Обернулся – верхушка башни, словно обломалась, тонула в тумане. Ладно, в другой раз всё разузнает. Совпадений, подробностей и так набралось с три короба, а новелла всё ещё нелепа, в самом начале топчется.

В пустынной мутной перспективе обнадёживающе мигал трамвай.

Боясь поскользнуться, припустил трусцой к остановке.

номенклатурная новость из Смольного (подоспела к третьему заседанию комиссии)

Какая там новелла!

Все побочные мыслишки наутро вылетели из головы, еле успел к началу заседания, чтобы вручить Фофанову обмеры на бланке, табличку с характеристиками трещины; листки Соснина легли в стопку бумажек, которая уже лежала на столе, последними, сверху. Фаддеевский с Блюмингом полюбопытствовали, глянув через фофановское плечо на поведение трещины, которое запечатлел Соснин.

В глазах Блюминга застыл ужас.

А Фаддеевский не удержался от комментария. – К-когда Р-р-ренат С-самсонович п-п-п-п-позвонил, к-казалось, ч-что он опасность п-п-п-реувеличивает, п-потом, н-на об-б-бследовании, я д-д-думал, что м-мои ад-д-дреса с-с-с-самые з-запущенные, а т-тут т-т-того х-хуже… И к-как люди т-т-терпят т-такое? Т-т-т-тут в-в-всем п-помозговать п-п-придётся, чтоб-б-бы от об-б-б-брушения у-у-удержать!

– Если на шестом этаже такая картина, что же должно быть на нижних? – на Соснина вопросительно глянул Блюминг.

– Там сплошь отчаянные пьющие люди проживают, и выше и ниже, они обрушения не боятся.

Влади что-то быстро строчил, прислушивался.

Фофанов шумно и горячо дышал, для вида шуршал бумагами, проставляя галочки в списке обследованных адресов, – сгорал от загадочного нетерпения, но молчал, не смел опережать шефа.

Тут Филозов резко подтянул к себе обмерные донесения, бегло пролистал, вскипел.

– Доигрались! Ничего Ренат Самсонович не преувеличил – всё наперекосяк! А Лапышков опять опаздывает, с полными штанами совсем неподъёмным стал? И вдруг мирно вполне, хотя и сардонически кривя рот, добавил. – Вот, Салзанов в новом качестве сразу верхом уселся и погоняет – никаких, командует, отселений-переселений, без паники готовиться к юбилею. И денег на усиление не требовать – по-быстрому замазать-подмазать, но чтобы никто не пострадал, никто!

Завыл зуммер.

Да, Фофанов уже знал новость, горячо зашептал, что Салзанова перебросили в Смольный заведующим строительного отдела, едва сел в новое высокое кресло, Филозову пригрозил партбилет отнять, если кого-то прихлопнет в домах-угрозах.

Соснин поднял глаза на эффектный подрамник над столом Влади: воистину доигрался! Играл со стилем, а пародирование вывернулось в натуральное издевательство – башня на перспективе, сокращаясь кверху, уносясь в небеса, падала. Предвидение, которого никто не заметил!

– Смотрите мне, чтобы никто из жильцов не пострадал, никто! Головой отвечаете! И на чудо не надейтесь – не пронесёт! Влади положил трубку.

И сразу снова взвыл зуммер, замигала лампочка.

нет, не пронесло

Тут и Лада Ефремовна выложила документы на стол.

– Не боюсь я Госстроевских чинуш, и прожектёрам-подражателям не стану таскать из огня каштаны! Нам панорамный силуэт, срисованный с Манхеттена, не к историческому лицу, мы вообще этажность будем снижать для прочностной надёжности. Когда увидят, гарантирую, будут кипятком писать!

Лада Ефремовна молча пододвинула документы.

– Это я-то затягиваю обсуждение морского фасада? Гнусные измышления! – мы даже стулья расставили. Заждались с мытыми шеями, неподъёмный макет взад-вперёд таскали, а он нечаянно, как любовь, нагрянул. Нет, не захотел смотреть, спешил. Ха-ха-ха, наново нам шеи намылил и укатил!

Прижав трубку к уху плечом, Влади размашисто подписывал документы. – Нет, я сам зампреду Госстроя звякну, громче получится. А тебя по-дружески предупреждаю, со мною номер не выгорел, так теперь твоею задницей на ежа надумали сесть! – Влади выловил из кипы подписанную бумажку, толкнул, и она заскользила, заскользила по полированной столешнице к Соснину.

– Илья Сергеевич, ты что, снотворного наглотался? – напустился Филозов, – очнись, мобилизуйся! Берём и тебя в компанию, хватит безответственно рисовать…

Командировочное удостоверение, со свежеоттиснутыми печатями!

– Как? Чем я в антисейсмических усилениях смогу помочь?! – воскликнул в неожиданной тишине Соснин, – глупо посылать дилетанта! И занят я, что за необходимость возникла попусту время и деньги тратить, – потерянно добавил, понимая, что сочувствия не дождётся.

Фофанов, Фаддеевский, Блюминг дипломатично молчали.

– Решение принято! Какая занятость? У всех невпроворот обязательств, не баловаться сациви и бурдючным вином летим! У меня вот – выше головы дел, так ещё в Японию посылают, но я не отлыниваю. Что-что? Ни бельмеса в деформациях не смыслишь? Не боги обжигают горшки, и как-никак с опытнейшими специалистами полетишь, – пресёк возражения, – а за деньги государственные не беспокойся, их, уверяю тебя, не на ветер пустят, потратят на установление истины.

– Д-для с-с-с-сравнения п-пространственных с-схем ваш оп-п-пыт м-м-м-может п-п-понадобиться! В-всё-таки л-л-лишний ум! – высказался Фаддеевский.

– У меня билета нет! – потянулся к соломинке Соснин.

– Да, нам билеты забронировал Исполком, ты – бери ноги в руки и…включай обаяние! Как достать? – переспросил хитровато Влади, – когда мне приспичивало на конспиративное романтическое свидание слетать, а билетов не было, я стучал в закрытое окошечко седьмой кассы, шептал барышне: Мария Михайловна зарезервировала, будьте добры…

– И не забудьте в бухгалтерию заглянуть, – опалил выдохом Фофанов.

– Вылет в восемь ноль-ноль.

по инерции, ни о чём серьёзном не думая

В «Аэрофлоте» гудела толпа – очереди к кассам слипались; из густой телесной массы росли жёлтые залоснившиеся колонны.

Справочная огорошила: нет, и не надейтесь. Соснин обрадовался – на нет и суда Филозова нет! Проталкиваясь к выходу, на матовом стекле над закрытой служебной кассой заметил случайно накладную бронзовую семёрку: «7». Деликатно, костяшками пальцев, постучал. Возникла накрашенная девица. – Мария Михайловна на завтрашний рейс в Ташкент зарезервировала… – вымолвил, вяло растягивая, безотказный пароль.

– Как не стыдно! Нет уже Марии Михайловны, вчера всей сменой девятый день справили, – возмутилась девица, задраила окошко.

Когда пришёл на службу, Фулуев утешил. – Лада Ефремовна телефон оборвала – Филозова оставили на рабочем месте по внезапному приказу из Смольного, его билет переоформляли на Соснина.

принудительный вояж дилетанта

Пахло весной, курилась зелёными дымками Мтацминда, хотя фуникулёр не работал ещё, посвистывал над проспектом Руставели холодный ветер. Но вдоль тротуаров выставляли столы с лаковыми босоножками на пробковых платформах, кипами ядовито-бирюзового трикотажа; толстый усач прикладывал к нижней части туловища сиреневые кальсоны.

Занесло в межсезонье, никого! – Гия в Москве хлопотал о выставке, другие телефоны не отвечали; Соснин рассеянно пил пенную тархунную воду в магазине Лагидзе – куда бы пойти?

Рыночный люд роился, галдел у хинкальной.

В торговых рядах редкие зеваки ритуально приценивались к вязанкам лука, горького перца, молочным поросятам, печально смотревшим мёртвыми глазками из-под белёсых редких ресниц.

– Мёд такой яркий? – задержался у батареи стеклянных, с оранжевым содержимым, банок.

– Нет, генацвали, масло из облепихи, лучше мёда, полезнее.

Головки банок укутывали присобранные листочки в клеточку из школьной тетрадки, стянутые резинками; Соснину дали вдобавок, чтобы довёз в сохранности, пластмассовую крышечку.

Вдохновлённый покупкой, зашагал на гул Куры, к «Иверии».

Слава богу, кончалась дурацкая командировка. Без Филозова хоть не было суматохи, кавалькад чёрных «Волг», шашлыков в предгорьях с поэтичными возлияниями и финальной лезгинкой, столь горячо Филозовым исполнявшейся, что искренне вылуплялись аборигены. Позавчера в Ташкенте, по-летнему жарком, вообще их не ждали, кто-то что-то перепутал, не подготовил встречу, да и быстро стало понятно, что учиться там нечему. Блюминг с Фаддеевским презрительно внимали неквалифицированному докладу узбекского коллеги про пояса жёсткости. Потом был обязательный плов в пригородном кишлаке. В грязном арыке помыли руки…повсюду пыль, едкая, жёлтая. На пыльных тропинках далёких планет… – гремел до ночи гостиничный ресторан. А Лапышков поступил умнее! По прибытии он, не медля, вооружился бутылкой «Плиски» и – к дружку по давней армейской службе, так загулял, что еле поспел к отлёту в Тбилиси. Когда сонного Соснина растолкали в воздухе – развозили лимонад – внизу, в перламутровой рвани подсвеченных луной облаков темно блеснул Кора-Богаз, такой знакомый, свой…

Зато в Тбилиси худой, нервно куривший сигарету за сигаретой профессор Адренасян успешно заменил целый симпозиум, обещанный Филозовым.

В джезвах непрерывно варили кофе…

Иконостас почётных грамот, чуть в сторонке – любовно окантованный, с узкой алой ленточкой, диплом калифорнийской академии сейсмики. Соснин засмотрелся на большое фото языческого храма в Гарни: вспоминал романтическую руину, превратившуюся в итоге воссоздания в схематичный макет.

– Мой отец посвятил этой реконструкции жизнь, – гордо сказал Адренасян, проследивший за взглядом Соснина, – иначе бы по камушку растащили.

Эффект высохшей акварели? Неотвратимая омертвелость? – думал Соснин.

Между тем Адренасян приступил к объяснениям.

Почему-то прощупывая Соснина тёмными, набухшими неизбывной тоской глазами тбилисского армянина, он засомневался в том, что опыт закавказского антисейсмического НИИ будет для ленинградских гостей полезен, – сжимал холёными тонкими пальцами коротенькую пластмассовую указку, говорил с тягуче-мягким акцентом, – мы конструкции на внешний толчок обсчитываем, а вам надо искать причины аномальных внутренних напряжений. Блюминг кивал, довольный. И пока Адренасян подробно показывал на моделях усилительные связи, хитроумнейшие узлы и ажурные арматурные сцепки, Блюминг с Фаддеевским сочувственно слушали, хотя от застылой саркастической гримасы Фаддеевского Рубену Гурамовичу было явно не по себе.

Странная делегация…Соснин сразу предупредил, что дилетант, что очутился здесь по недоразумению; как его сюда занесло, и – зачем, зачем, что на уме у Влади? Но сразу же успокаивался – хоть облепиховое масло купил.

А Адренасян, похоже, не понимал, чего ждали от него приезжие.

На стенде заметили кубик из ноздреватого материала, вроде пемзы, ракушечника.

– Это местный материал? – осведомился Блюминг.

– Местный, местный! – отозвался, усмехаясь, Адренасян, – это бетон.

– К-к-как бетон? – заморгал Фаддеевский.

– Да так, не верите? – мы вырезали этот кубик из несущей стены обычного девятиэтажного дома. Но чтобы голословно не убеждать, поедем, посмотрите; и поднял на Соснина грустные глаза.

Адренасян на стареньком служебном микроавтобусе повёз на стройку.

Туда и перебравший лишнего Лапышков на такси подкатил, сутки чачей наливался у сокурсника по техникуму в селе под Мцхетой; пошатывался, кряхтел, хватаясь за сердце, но на складе панелей храбро потянул за арматурный выпуск и, торжествуя, – а нас ещё за плохое качество жучат! – вытащил стержень с анкеровочными усами.

Блюминг с Фаддеевским потеряли дар речи.

Адренасян, не сводивший с Соснина глаз, вздыхал. – Здесь только песок и щебень, нет сцепления.

– А цемент? – удивился Соснин.

– Украли, – безнадёжно улыбнулся профессор. – Жёсткие узлы, пояса, усложнённое армирование – всё напрасно: дома от слабенького толчка рассыплются. У нас скальные грунты, а будто на песке строим.

После фуршетика с вином и чёрствыми хачапури обменялись телефонами, адресами. Адренасян пообещал прислать последний, ещё не завершённый, научный отчёт, снова пристально посмотрел на Соснина, спросил. – Мы не могли раньше встречаться? Такое лицо знакомое…

Соснин виновато развёл руками.

В самолёте сумку с оранжевой банкой поставил в ногах, под кресло.

Где-то слева по курсу, под розоватым туманом дремало море, а он смотрел, смотрел на крахмально-белую, тепло подсвеченную там и сям утренним солнцем, изборождённую синими тенями-складками ткань внизу. Когда поползли бесснежные рыжеватые холмы, сообразил, что кавказский хребет под снегом напомнил маркизетовую гардину в Филозовском кабинете.

по коридору (туда)

Со стенда объявлений зазывали на лекцию: «На пути к социальной однородности общества». А-а-а, жюри выявило победителей конкурса акварелей и набросков! – к щитам с произведениями Нешердяева и Филозова были приколоты бумажки с выведенными тушью римскими единицами; заслуженно разделили победу.

перед четвёртым заседанием комиссии Соснин всё ещё не мог уразуметь в чём состояла его собственная роль во всё более запутывавшейся истории, а пока предъявлял некорректные претензии Богу

Ждал в приёмной зале.

Огнедышащий Фофанов гудел о ночном сердечном приступе у Лапышкова, о шансах Филозова получить награду за удачные разбирательства – его будто бы после процесса собирались бросить поднимать строительный главк.

Соснина не трогали карьерные перемещения Влади. Пусть поднимает.

Подойдя к окну, глядя, как огибали мокрый сквер машины, нащупал ненужную банку в сумке: опоздал.

Заехал с утра на проспект Художников, звонил, звонил. Из соседней квартиры, не снимая цепочки, пробурчали в щель, что Софью Николаевну третьего дня похоронили, Анну Витольдовну, подкошенную горем, кажется, увезли к себе родственники, но её внук, который давеча приходил с беременной женой осматривать доставшуюся квартиру, будто бы сказал, что и с бабушкою стряслась беда, она при смерти, будто бы поскользнулась, упала, с тяжёлым переломом угодила в больницу. В какую больницу – не знали; телефона родственников тоже не знали.

Они что, доживали до своих рекордных лет, чтобы дождаться его визита? Будто бы специально для встречи с ним жили! Допустим, Божий промысел, допустим к ним его, действительно, не случай, а Бог послал. Но почему Бог потом так постыдно заторопился? Прагматика Промысла? Сразу после встречи, благо всё-всё ему было рассказано, высказано, показано, их Бог убрал за ненадобностью…кстати, и Серов внезапно умер, едва дописал портрет Иды…сделал главное и – ушёл…

Да, на его долю оставались детали сделанного другими… загадочные детали.

Допустим, доиграли при нём и для него свои роли, теперь – его выход?

Но как, как распорядиться всем тем, что узнал?

И проявится ли смысл «просто жизни», скрытый в неувязках и сплетениях судеб?

Или для того, чтобы смысл проявился, не хватало ещё чего-то?

– П-п-пора, Илья Сергеевич, з-зовут, – потянул за рукав Фаддеевский.

наказуемая инициатива (нервная прелюдия к четвёртому заседанию комиссии)

Филозов словно забыл про антисейсмические модели, в командировочные отчёты даже не заглянул, вопросов не задавал. Лишь с потухшим взором выслушивал устные соображения Блюминга и Фаддеевского об отличиях внешних толчково-сдвиговых факторов от аномального внутреннего усилия – перекладывал с места на место акты обследований домов-угроз, ох и много же их скопилось!

Лапышков с Файервассером схлопотали взбучку за опоздание, всех собравшихся, наконец, Влади обрадовал. – Никто не улизнёт от ответственности, справедливость восторжествует, вот, и Хитрина МИД лишает визы – его скоро депортируют из Ирака прямиком в объятия следствия!

Сидели, понурив головы.

Вдруг Файервассер бесстрашно вылез. Он, оказывается, по собственной инициативе объездил свалки, нашёл обломок оттуда… У Влади глаза забегали, словно замять захотел убийственную инициативу, на удачу и Лапышкову сделалось плохо, пепси-колой отпаивали, однако Семён, безжалостный правдолюбец, до своего-таки докопался, торжествовал: он и не вооружённым глазом увидел, что бетон в швах не содержал противоморозных пластификаторов, ко всему наверняка в испорченной, не вращавшейся мешалке везли. А в декабре, когда годовой план горел синим пламенем и в три смены гнали для отчёта монтаж, морозы ударили, потом – февральская оттепель, вот платформенные стыки и потекли, нагрузку не удержали.

– Как всё просто, ясна причина обрушения нашему умнику! – издевательски воскликнул Филозов, – и наша комиссия Семёну Вульфовичу не нужна! Главное – прокукарекать, а там…хоть трава не расти. Мы, не худшие в городе специалисты, если без ложной скромности – в своих областях светила, три заседания ломали головы, всё-всё от квартальных красных линий до последнего торцевого окна исследовали, в командировке передовой антисейсмический опыт внимательно изучали, но пока так и не отыскали убедительной причины аварии, вот, теперь и на четвёртое заседание собрались, а зря, зря – Файервассер прибыл собственной персоной на свалку, увидел и победил! Да пойми ты, искатель истины, – благодушно вполне увещевал Влади, – пойми, истина сложна, многогранна. А кто, – вмиг вдруг рассвирепел, – кто, как не заведующий лабораторией, задаёт состав раствора, бетона?!

Чёрные масляные глазки Файервассера вспыхнули, он, содрогаясь от победного счастья, молча протянул отпускной лабораторный журнал за декабрь с предписанием, что и как добавлять в бетон, как везти в мороз. В немую сцену неожиданно вклинился Фаддеевский. – В-вы б-бы з-з-з-знали, В-в-владилен Т-т-т-т-тимофеевич, к-к-какого н-н-низкого качества у г-грузинских коллег б-б-бетон…

– Плохому учиться ездили? – взвился Влади, Фаддевский прикусил язык.

А Файервассер для пущего эффекта, как если бы хотел закрепить победу, сказал, что непременно заверит у нотариуса каждую страничку журнала, чтобы никто…

Тут-то Влади вконец озлился. – Кто, кто должен был потом качество контролировать? Или составил писульку и – концы в воду? Главный инженер с больным сердцем пусть отдувается, а ты – в кусты? Ты, значит, в белом, а он – в дерьме, и один виноват кругом? Да раньше в достойном обществе за такие голословные обвинения канделябром били! Короче, Семён Вульфович, раз ты умный и инициативный такой, прошу… – и столько накидал поручений… – И на помощь не надейся.

Серый, опухший Лапышков, которого не отпускала грудная боль, удручённо кивал. – Как же, поможет теперь Салзанов, жди. Позвонил ему на новое место, так он трубку не взял, секретарша зашипела – занят, не беспокойте. Вот и отдуваюсь один за всех.

светила в растерянности (на четвёртом заседании комиссии)

Фофанов тяжело выдохнул, обдал горячим паром. – Джинна не затолкать в бутылку.

– Массовость бедствия исключает эффективные защитные меры, – прорезался было Блюминг, но, испугавшись, что сболтнёт лишнее, хотя за язык не тянут, умолк.

Лапышкова же забеспокоили незаселённые, лишь смонтированные башенные дома-угрозы, застывшие вкривь и вкось у лесной опушки, – они числились в объёмах июньской сдачи, а коли Салзанов и слушать не захотел о вычёркивании их из плана, Лапышков, хотя шпаклёвку не завезли, скомандовал начинать отделку, без подготовки красить.

Филозов промолчал, будто не слышал.

У Блюминга, не сумевшего сдержаться, дрогнули презрительно губы. – Накренившиеся опасно башни, безусловно, не красить надо, а демонтировать, вопрос – как? Пока нет методики и способов выпрямления, с подобной проблемой наука и техника ещё не сталкивались.

– Может быть, в Пизу слетать за опытом? – посолил рану Соснин.

– Действительно, тамошняя башня столетия не падает туристам на радость, – воодушевился на миг Филозов, но вернулся, угасая, к родной проблеме, – надо расчётам верить, если устойчивость обеспечена, то…

Блюминг напряжённо прислушивался.

Гримаса Фаддевского и сама-то по себе не могла не охлаждать пыл, а тут ещё Фаддеевский занудил. – В с-с-б-б-б-борном с-сооружении узлы и с-с-стыки чересчур п-п-податливые, к-каждый п-по-своему ис-с-с-скажается, счётная же м-машина не в-в-в-ладеет м-методикой перехода от п-п-проектных, н-нормативных усилий, к усилиям ф-ф-фактическим, с-с-спровоцированным непредсказуемой д-д-деформацией. У м-м-машины заранее заданные рациональные, с-стандартные ал-л-лгоритмы, а тут…

– Да знаю, знаю я, Филипп Феликсович, что тут нестандартная голова нужна, я ещё позавчера Романа Романовича загрузил первичной информацией, попросил поэскизировать, – отмахивался Филозов, – он подойдёт скоро.

Да, приспело звать…как скорую помощь последней надежды; Роману Романовичу отводилась роль знахаря, которого допускали к постели больного, когда традиционная медицина оказывалась бессильной.

кратко о Романе Романовиче (вместо биографической справки и творческого портрета)

Соснин представил его идущим по коридору с брезентовой сумкой через плечо, папкой с тесёмками, завязанными бантиком…идущим вразвалочку, как если бы он кренился то в теоретические глубины, то в практические умения, одинаково и досконально ведомые ему, но непрестанно ощупываемые пытливым умом, дабы держать наготове прехитрые формулы, оригинальные расчётные схемы. Вряд ли такие схемы могли обогатить теорию или же помочь практике, но Роман Романович был совершенно необходимой в штатном расписании единицей, разве не его захватывавшие дух идеи позволяли Филозову, когда надо было удивлять начальство, наиболее ярко иллюстрировать свою кипучую деятельность?

Да уж, достаточно вспомнить глобальную идею отъёма тепловой энергии у Гольфстрима, пальмы перед Гостиным.

И ещё Соснин представлял Романа Романовича в одной ли, другой из статичных йоговских поз, столь им любимых. Он подолгу – почти весь обеденный перерыв – мог простоять, не шелохнувшись, на голове или невообразимым для своей комплекции манером скрестить закинутые за плечи ноги.

Познанский Роман Романович, губастый толстяк с заплывшими глазками, не смотря на йоговскую экстравагантность, толкавшую его осваивать новые и новые телесные выкрутасы, был скучнейшим в обыденном общении типом лет сорока пяти, он тихо служил в Главном Техническом Управлении, но слыл при своей скромной должности не только ходячей энциклопедией строительного искусства, но и палочкой-выручалочкой в ситуациях, когда это искусство пасовало перед проблемой; да-да, медицинская аналогия получалась наиболее точной: Романа Романовича действительно приглашали к безнадёжно-больной конструкции после того, как опускали руки лучшие врачи-инженеры, исчерпавшие традиционные рецепты лечения.

Кстати, именно он предлагал итальянцам чудесно выпрямить Пизанскую колокольню или хотя бы удержать её от падения, научно-фантастические журналы обсуждали его приоритетную идею вырубить сваи с противоположной наклону стороны, дабы изменить вектор давления на грунт и… О, он, выдумщик-изобретатель, имел патенты, мастерил невиданные замочки, моторчики, двери в его малометражной квартирке, демонстративно лишенные ручек, благодаря фотоэлементам открывались-закрывались сами собой, кошка, обученная ходить в уборную, когда спрыгивала с унитаза, задевала специальную педальку, спускала воду.