Текст книги "Приключения сомнамбулы. Том 1"

Автор книги: Александр Товбин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 63 (всего у книги 65 страниц)

Правда, перегруженность знаниями-умениями частенько затрудняла Роману Романовичу принятие быстрых и конкретных решений, его ищущая изощрённая мысль отвергала прямой путь к цели, как если бы упрямо повторяла походку, качаясь из стороны в сторону, – казалось, Роман Романович не приближался к решению, а самозабвенно от него удалялся, чтобы очертить всё поле задачи, сделав проект проекта, а уж затем, проведя смотр, во всеоружии вариантов и будто б второстепенных подсобных схем… Ещё бы! Любую, едва отклонявшуюся от стандартной техническую задачку он норовил укрупнять до вселенских масштабов, превращать в нетривиальнейшую из закавык; равнодушные к бытовым соблазнам глазки его загорались, когда он пускался в поиск, будто он проникал не в тайну мёртвой материи, а в тайну собственного рождения.

Недаром шутники переиначивали фамилию Романа Романовича, называли его Самопознанским.

– Да не бойся, пытать не будем, – весело закричал в телефон Филозов, – где ты пропал, ведь прямой путь по коридору. И не прибедняйся! Помнишь, была задачка-головоломка, когда башню для прыжков в воду в церковный алтарь не могли засунуть, высоты не хватало, но нашли ведь решение! Сейчас придёшь? То-то, мы в цейтнот угодили и тебе новую интереснейшую задачку подкинем, от неё все светила антисейсмики Средней Азии и Закавказья в растерянности! Правда, Семёну Вульфовичу, единственному, уже ясна причина аварии, – Влади подмигнул, – он с повинной явился, сам на себя, бетонного алхимика, наклепал, но нам-то всерьёз разбираться надо, у нас кроме рухнувшей башни ещё и покосившихся – лес. Давай-ка бегом по коридору, ждём.

в ожидании Романа Романовича (комедия мимических положений, не лишённая драматизма)

– Комиссия доказала свою дееспособность, все материалы своевременно ушли в следственную часть прокуратуры, там теперь юристы-правоведы будут в наших с вами партачествах разбираться, потом, когда материалы уголовного дела передадут в суд, пусть строго по закону решают кто виноват, кого, как наказывать… – почему-то испытующе посмотрел на Файервассера, затем – на Соснина.

У Блюминга на миг отлегло от сердца, однако он, не осмеливаясь поверить в то, что над ним засияла спасительная звезда, сидел тихонько, не шевелясь, втянув испуганную головку в плечи и опустив нос; зато Лапышков с Фаддеевским облегчённо вздохнули, Фаддевский даже блаженно закрыл глаза.

Ещё и четвёртое заседание комиссии не закончилось, а Филозов воодушевлённо принялся планировать пятое.

– Скоро потеплеет, на природу выберемся – совместим последний мозговой штурм с Днём Здоровья, укроемся на необитаемом острове и пока не подпишем заключение, да не чернилами, – гордо вскинулся, – кровью, пока…

Затем выразительно посмотрел на Фофанова, ответственного за организацию выездов на Дни Здоровья, и – подержал паузу.

Хитрющая маска сползала с физиономии. С серьёзностью канцелярской крысы сколол документы, подержав на ладони, – мол, к делу не подошьёшь, – брезгливо отодвинул обломок панели, который Файервассер не погнушался выковырять из мёрзлой грязи, покачал головой над лабораторным журналом, где дотошно фиксировалась отпускная прочность бетона, и снова убийственно посмотрел на… – суровый вид Влади подтверждал давнее пророчество Шанского, да, своей активностью Файервассер лишь ускорял рытьё собственной могилы; не удивительно ли? – у Семёна дрожали от торжествующего волнения ноздри, праздновал моральную победу.

А к чему ведёт моя пассивность? – тоскливо подумал Соснин, посмотрел на подрамник, на пресловутое торцевое окошко, которым теперь займётся прокуратура.

– Ты, Илья Сергеевич, напишешь нам справку! – вдруг огорошил, подняв резко брови, Влади, – эстетика дело тёмное, вот тебе и флаг в руки, объясни, что за зверь такой красота, с чем едят. В конце концов, распаренные клерки прокуратуры не обязаны в художественных тонкостях разбираться, а ты шаманишь – нельзя окошко передвинуть, пропорции ухудшатся, некрасиво будет…что же, и неглупые люди тебе на слово должны поверить? Ты – логически докажи, найди свежие аргументы…и поскорее, – озабоченно глянул на стену, на новенький, аккуратно вычерченный график работы комиссии, скоординированный с планом заседаний Юбилейного Комитета.

Вошла Лада Ефремовна.

– Бригада из Госпожнадзора учения проводила, требуют зеркало убрать с лестницы, а то бежали себе навстречу, чуть брандспойтами не разбили.

Филозов, – мол, с пожарными не поспоришь, – рукой махнул, посмотрел на оттопырившего губу, тяжело дышавшего Фофанова, чтобы распорядился. И заворчал. – Чего они в зеркале испугались, что они там увидели?

И – ответил на серию звонков.

– Что-что, диабаза для мощения Дворцовой площади не хватает? Запороть юбилейный объект надумали?! Диабаз между трамвайными путями берите.

– А мы дезавуируем его подпись.

– У Филозова не пофилонит! Его что, поротая жопа не учит? Передай-ка ему по-доброму, что пора менять в голове начинку.

– Паритет? Идёт! Вместе всех заставим кипятком писать!

– Пусть по своим каналам депортацию Хитрина ускорит! Не хватит ли беглецу танцами живота наслаждаться, когда правосудие по нему скучает?

– Мы с ними соглашение парафировали, а они отбой бьют. Пора привести этих формалистов в чувство, им заказывают бутылку ровно втрое уменьшить, а они требуют согласования аж в «Госстандарте»! Надави-ка с возможным тактом на их министра, включи рычаги.

Что ещё за бутылка?

– Да откуда я мог знать, что с диссидентами и иностранцами он якшался? У него на лбу не было об этом написано, тему лекции предложил нормальную, на стыке наук: «Город как текст», в ней-то что подозрительного?

Ого, Шанского никак не забудут!

– На пределе сил вкалывали, Тихон Иванович, сердечник, в реанимацию чуть не загремел! У нас тут не говорильня пустая. В Средней Азии, на Кавказе оперативно проконсультировались, разработки перспективные заказали, все будут кипятком писать… сейчас эскизы посмотрим…так что не суетись, ты уже не сперматозоид. Да, ты «Стеклостандарт» можешь привести в чувство или хотя бы потормошить? Мне простейшую, хотя не гостированную, бутылку выдуть отказываются.

Что за бутылка ему понадобилась?

– Ну ладно, я их твоим добрым именем припугну, идёт?

Положив, наконец, трубку, Влади объявил перерыв; включил вентилятор, запустивший стрекотать-вращаться флюгер на мачте яхты, принялся, ухая, выжимать гирю.

явление Романа Романовича

Тихонько открылась дверь.

Бочком, бочком, дураковато высунув кончик языка, протиснулся Роман Романович. Поскольку члены комиссии во главе с председателем расслаблялась, он тотчас же расстелил пёстрый матерчатый коврик, который всегда носил на боку в брезентовой, из-под противогаза, сумке, и встал на голову.

Роман Романович в напряжении статической позы

Штанины, приспустившись, обнажили короткие коричневые носки и белые, в пупырышках, икры.

Голова багровела, кровь приливала.

Большеголовый, отёчный, с отвислой нижней губой, бесформенной и сочной, непропорционально толстой, как кусок филе под белёсой плёнкой.

Соснину почему-то вспомнилась «Дверь»: головастый мягкотелый монстр с безгубой, вырезанной по дуге улыбкой, нащупывавший кончиками пальцев ног точку опоры за горизонтом. А стоявший вверх ногами Познанский, казалось, ощупывал чувствительными прорезиненными подошвами воздушную твердь…

серое вещество, вперёд!

– За дело! – хлопнул в ладоши Влади, ему не терпелось заглянуть в принесённую Романом Романовичем папочку, где тот хранил эскизы.

увертюра в исполнении творящего организма и ноу-хау от Романа Романовича (долгожданный просвет под конец четвёртого заседания комиссии)

Расселись, поподробнее ввели в курс.

Роман Романович, словно не заметил разомкнутый окном контур, хотя о прегрешениях красоты перед прочностью ему не преминул наябедничать Блюминг, поощрённый кивком Филозова. Зато едва разложили веером фото устрашающих деформаций в узлах наклонённых башен, глаза Романа Романовича лихорадочно заблестели, уяснив же убийственные величины отклонений от вертикали, Роман Романович запыхтел, заводя внутренний двигатель возгорания и сгорания; Лапышков замер в ожидании чуда, как если бы обречённую конструкцию ждало исцеление посредством наложения рук.

У Познанского же, пока, суть да дело, втягивался в творческий поиск весь организм – жёлчный пузырь, печёнка с селезёнкой, наверное, не отставали от мозга, в глубинах тела, словно взыгрывала фановая труба, да не одна, много труб, духовой оркестр; отнюдь не благозвучные отправления его вдохновения заставляли невольно напрягаться свидетелей неординарной работы мысли. Ну а выдумщик-изобретатель обмякал – кости заменялись хрящами? И корчился, корчился, точно от режущей боли, причинённой не оформившейся идеей, толстые яркие губы, изгибаясь, медленно шевелились, поры на щеках углублялись – по ним могли бы читать слепые.

Но нутряные звуки иссякали, гримасы покидали оплывший лик.

Выяснялось, однако, что тужился Роман Романович вовсе не над задачей выправления деформаций: он, бегло ознакомившись с исходными условиями, уже корректировал в воображении первичную идею, которую ранее успел выносить. Какую? – Сперва, – резонно молвил кудесник, – надо соорудить особую защитную конструкцию, особый сверхпрочный и гибкий туннель, по которому рабочие смогли бы безопасно достигать ждущих излечения узлов и стыков.

Тут и у Филозова глаза заблестели, он самокритично – от имени комиссии – признал досадное невнимание к технике безопасности и просил ускоренно эскизировать, к пятому заседанию, то бишь ко Дню Здоровья, Роману Романовичу предстояло воплотить свои озарения в полноценные чертежи.

А пока, пока…

По столу раскладывались вытащенные из папки наброски, исполненные по звонку Филозова загодя; фрагментики загадочной ветви, сборочный лист – аксонометрия, смахивавшая на чудодейственное дерево целей. Только у дерева Познанского ствол-туннель был наклонный, он скользил по лестничным маршам, ломался, распластывался по этажам, будто стелющееся растение, разрастались и ветви. Прилагались и прикидочные расчёты, убеждавшие в целости-сохранности защитных туннелей даже в том случае, если накренённые башни, не дотерпев до усиления, не дай бог, ненароком рухнут. Роман Романович доставал из папочки последний эскиз, а Соснину почему-то вспоминалась картонная папочка Зметного, тоже с завязками…

Филозов не скрывал завистливого восхищения, пил «Боржоми» и глазом косил в эскизы; пообещал зарегистрировать в Комитете по патентам ноу-хау Познанского, пару раз оглянулся на застоявшийся тоскующий кульман, давал понять, как чесались у него руки.

Сходу отверг скепсис Блюминга:

– Почему неосуществимо? Стыковочный узел для «Аполлона» с «Союзом» сварганили, а тут сдрейфим?! Осуществим, да так, что все будут кипятком писать.

Раззадоренный Роман Романович вытащил добавочную кипу попутных дивных эскизов, им самим, впрочем, отбракованных по причине чрезмерной сложности.

Филозов зацокал языком, восторгаясь схожей с луноходом машинкой, оснащённой миниатюрной телекамерой, управляемой радиоимпульсами.

– Буду ходатайствовать о премировании! – показал пряник и повторил, сурово сдвигая брови, – прошу сосредоточиться на основных чертежах, чтобы к пятому заседанию…

Разочарованный Лапышков только рукой махнул; и дня ждать не мог, пригрозил ускоренно развернуть в домах-угрозах отделочные работы. Филозов промолчал.

после четвёртого заседания комиссии

Файервассер в гордом одиночестве дожидался Лапышкова у двери, а Лапышков, Фаддеевский, Блюминг, желая что-то подписать, толкались у Филозовского стола.

Филозов придирчиво читал, чиркал. Если одобрял – шумно дышал на печатку факсимиле, смачно придавливал, скрепляя бумагу лиловым иероглифом, похожим на соитие скорпионов.

Блюминг подсунул заявление на отпуск.

– Шутить изволил? – вскинул брови Филозов, – цейтнот, а ты…

– Я три года не отдыхал, – заканючил Блюминг, на земляничном носу взблеснули капельки пота.

– Когда будет партнёрша сверху, тогда и отдохнёшь, – с грубоватым добродушием отшил Филозов, совсем уж добродушно утешил. – День Здоровья скоро, переведёшь дух. И попросил задержаться Соснина, который и не чаял узнать что-то новое о причинах вызова его на комиссию, готовился улизнуть.

Остались одни, Влади устало выключил вентилятор.

Унялся флюгер.

Затаила дыхание гардина.

доверительно

– Этот свалившийся дом, как забытая клизма в заднице, – ворчал Филозов, запихивая бумаги в стол, – с первых минут аварии бешенный темп взвинтился, день рождения жены толком не дали справить, а потом…до писсуара не добежать, четвёртое заседание не могу минуту выкроить, объяснить тебе зачем вызывал. Засмеялся. – Ты же случайно под горячую руку попал! Ничего, ничего страшного, не сердись! Ну, потратил вечерок на проверку жалобы от паникёрши-пенсионерки, потом «Цинандали» кахетинского разлива за государственный счёт попил. Теперь, если дурью надоест маяться, в тайнах красоты разберёшься, коротко и ясно напишешь справку. Что худого-то? Ещё и статейку тиснешь.

Накручивал телефонный диск.

Славненько! Попал случайно под горячую руку, а дело – в прокуратуре!

– Властилина Павловна? – ласково запел Влади, – узнали? Желаю, если не охладели, наложить на вас контрибуцию…карандашик лизнули? Красной и белой рыбки по полкило, кило осетрового балычка холодного копчения, так…зернистой не осталось? А-а-а, Григорий Васильевич дочку выдавал замуж, забыл, забыл, тогда кетовой, мы люди простые, у нас разблюдовка скромная…апельсины только? Бананов нет? Жаль, хотел сынулю побаловать! От апельсинов диатез у бедняжки.

Положил трубку.

– На правлении Творческого Союза приняли, отметить надо! – Влади полистал перекидной календарь. Послезавтра – в Осаку, обратно…ага, и Виталий Валентинович из Французских Альп, закрыв лыжный сезон, подоспеет, – назначил дату вечеринки. – Ты с Жанною, в конце концов, познакомишься, давно пора.

– Так ты меня ещё четыре заседания тому назад лишь для того вызывал, чтобы пригласить в гости? – ядовито сощурился Соснин.

– Не только! – сладко заулыбался Филозов и, потирая ладонью лоб, изобразил крайнюю озабоченность, – не в службу, а в дружбу, Ил, срок поджимает, мало, что помощники Григория Васильевича оседлали, так теперь Салзанов пришпоривает: сочини, ради Христа, развёрнутый отчёт о моей поездке в Финляндию, ну, от печки танцуй – упомяни про независимость, доставшуюся от Владимира Ильича, мирно-нейтральную линию Паасикиви-Кекконена, потом расписывай строгую, слитую с природой архитектуру, тебе раз плюнуть… и для справки что-нибудь почерпнёшь.

– Справка-то тебе зачем? – начал с конца Соснин.

– Она тебе необходима, пойми! Как ещё местоположение дурацкого окна объяснить? Профанам нужна бумага.

– Что за пожар с твоим командировочным отчётом? Смолянам-то зачем погонять?

– Открою карты. Григорий Васильевич задумал книгу «В гостях у северного соседа», её уже анонсируют. Отчёт мой станет вводной главой. Вот и не слезают, замордовали.

мрачнее тучи

Владилен и впрямь выглядел плохо, забегался.

Долго жаловался – служебная «Волга» ремонтировалась, у жены-Жанны её игрушку на колёсах вынужденно украл, тем паче ей ездить нельзя, вляпалась, сбила какого-то подслеповатого перечника, который на красный свет пёрся, у неё права отобрали, а ему как-то несолидно на «Жигулёнке» ездить, но без машины…забот и помимо грохнувшегося дома хватало…. – Ох, подвёл меня твой однокашник, ну скажи, откуда я мог знать, что у Шанского в подвале с сомнительными англичанами пьянствуют, скульптуры выставляют похабные?

Поднял покрасневшие от ежедневных заплывов в хлорированной воде глаза и, встретив взгляд Соснина, вздохнул. – Да, глаза после бассейна щиплют немилосердно, давно надо новую систему очистки ставить.

– Какую ещё бутылку не делают тебе стеклодувы? – вспомнил Соснин.

– Ох, не спрашивай, допекли, все формы давления перепробовал… – опустив глаза, интригующе помолчал. – Если переселять из домов-угроз, то куда? – вернулся к проклятым вопросам.

– За границу переселяй, там качественно строят, а дома пустуют. Почему бы в Швейцарию не переселять? Так мило на бережку Женевского озера, я всё твоей открыткой с гейзером фонтанным не налюбуюсь. Про себя подумал – теперь в Японию отправляется, интересно, какую пришлёт открытку?

Влади было не до шуток, опять нервно потёр ладонью лоб. – Жена лишилась колёс, на нём теперь все покупки, лекарство домашние поручили искать для Тимки, у бедняжки диатез, хорошо бы облепиховым маслом смазывать, но не достать.

Соснин достал, как фокусник, банку.

Влади был сражён.

Предложил подвезти, но Соснин под благовидным предлогом отказался; в машине его укачивало.

по коридору (обратно)

Акварели и рисунки уже снимали, выставочные щиты оголялись.

Какой будет новая картина Художника? Что он там пишет, на крупнозернистом холсте, многократно отшкуренном, загрунтованном?

Где-то здесь, согнав сотрудников, поперёк коридора ставили накрытый кумачом стол, за стол усаживались двое из органов, парторг… Запомнили ли всё, что тогда довелось увидеть и услышать, потолок, стены?

Не споткнуться, ступени.

Осторожнее, скоро поворот.

В темени за «Службой пути» повезло, осветилось опасное колено коридора; женская рука из приоткрытой двери высыпала голубям горсть пшена.

краем уха и краем глаза

– Сзади поддевай, сзади!

– А-а-а…

– Х… на!

– Жуй два!

– Три соси!

– Четвёртый попроси!

Демонтировали перепугавшее пожарных зеркало. Соснин спустился по последнему маршу. Гардеробщицы обсуждали событие.

– Правда? Пока я в буфет ходила…

– Да, чуть не разбили, когда бежали, выставили свои железки, а сзади, за ними, тележки скакали, рукава быстро-быстро разматывались.

– И лестницу залили, теперь вытирай. Надевая плащ, обернулся.

Место зеркала на белёной стене пометил грязный прямоугольник под гипсовыми знамёнами.

передумал?

На улице увидел как медленно сворачивал за угол синий «Жигулёнок» и – шлёпнулся на сидение рядышком с Влади.

воображаемый диалог (откровенность за откровенность)

– Надо бы поточней, побыстрей считать, нужна исчерпывающая цифровая картина обрушения, чтобы с открытым забралом…

– Брось…Для запудривания начальственных мозгов, может быть, и нужны все эти экспертные оценки, наукообразные таблицы и графики, хотя идиотских решений тем больше, и тем они разрушительней, чем выше их принимают. А ты сам? – сначала рисуешь график, потом на него плюёшь.

– Иначе не усидеть! – хлопнул Соснина по коленке Влади, – к тому же из теории информации известно, что сложная система…

Ему дивно шёл сдвинутый на левую бровь берет!

– Сложные системы пожирают вместо значимой информации шум, обжираясь шумом, делаются ещё сложнее. Ты – абсолютно незаменимый поставщик треска, шума, вот и несварения у твоих начальничков, идеологические поносы.

– Го-го-го! – явно польщённый, Влади вцепился в баранку, – ничего, история оправдает, нам памятником будет построенный в боях…

– Го-го-го! – передразнил Соснин, – история развенчивает, а не венчает, от таких факиров на час, как ты, остаётся пустое место.

– А ты не дёргайся, нервные клетки береги, – примирительно заключил Влади и напомнил о приглашении на вечеринку.

быстрый танец

Голова кружилась…Они, не сбавляя скорости, не упрощая движений, лавировали меж мебелью и гостями, скакали себе навстречу в удлинённом зеркале, занимавшем простенок от пола до потолка; он вертел её податливую фигурку, бросал из стороны в сторону, удерживая на вытянутой руке, затем они согласно пускались в перебежки вперёд-назад, а она ещё успевала выписывать крепкими ножками, резко вылетавшими из-под платья, ловкие антраша и ритмично постукивала каблучками-гвоздиками, словно, позабыв о партнёре, самозабвенно отбивала чечётку и тут же забывала о ритме, требовательно напевала: стань таким, как я хочу…

Но голова кружилась не только от теловращений, не только от водки, опрометчиво запитой шампанским.

наш или не наш?

– Теперь, Илюша, тебя ждёт простенький тест, совсем уж элементарная проверка на вшивость, – травил Владилен Тимофеевич, выставляя батарею шампанского на шикарную скатерть; в центре скатерти, меж тарелок, блюд, подсвечников, изумрудно зеленел альпийский луг с пунцовыми маками и тучным пятнистым стадом, луг зубчато огораживали чернильные горы, иные из вершин опрокидывались за край стола, одна даже холодила колени Соснина снежным пиком, – итак, Илюша, быстро, какое шампанское пьют настоящие мужчины?

– Сухое, наверное, – кисло улыбался Соснин.

– Вот и промазал, не наш человек, не наш, – загоготал Влади, – полусухое!

– И мне ответьте, Илья Сергеевич, какое женщины любят, а? – расплылась Жанна Михеевна, пододвинулась, обдав парным теплом и по-свойски за рукав дёрнув, ободряюще в глаза глянула.

– Ну, полусладкое, какое ещё, – мямлил Соснин.

– И не угадали, не угадали, опять промашка! – весело захлопала в ладоши Жанна Михеевна, но сразу насупилась, грудь подпрыгнула от вздоха негодования. – И не совестно? – полусладкое! От женщин половинчатостью не откупиться, нам сладкое наливайте с пеною через край!

Она повелела выстрелить пробкой, алчно, как наркоманка, втянула ноздрями дымную отдушку мускатного сорта, прикрыв глаза подрагивавшими от наслаждения синими веками, осушила большой фужер.

танец замедлился

Голова кружилась и от терпких её духов, а он ещё безуспешно гадал кого же напоминала ему Жанна Михеевна прямым, коротким и белым, как у недорогой камеи, носиком, тщательно выщипанными по дугам бровями, тёмно-серыми зрачками с весёлыми недобрыми огоньками.

Это танго моё – мой дар Карине, – сладко пел Горовец… – Непокорной сеньорине, – опережая, подсказывала Жанна Михеевна.

И они кружились, кружились, она, хмурясь, пеняла невезению. – Справляли её день рождения, да, в «Европейской», там уютно, нарядный зал: жёлтые торшеры, оркестр под витражом, нет, кабинет заказали не на антресоли, внизу, чтобы натанцеваться вволю, и на тебе, только в быстрый танец пустились…Но тут же она позабыла о свалившейся на мужа беде; словно сбиваясь от алкоголя в неловкие па, сопроводила шатания и взмахи руками престранными звуками, как если бы разбавила рыдания заливистым смехом – прыская, по-плебейски прикрывая ладошкой рот, Жанна Михеевна зажимала то одну, то другую ногу Соснина требовательными коленками, с потешным интимным подмигиванием прятала задиристые шалости в складках бесформенно-летучего платья, которое телепалось туда-сюда, слева, справа выплескиваясь из зеркала. Сменили музыку, так запрокинула голову, прикрыла глаза, как тогда, когда пила пенистый любовный напиток, и томно покачивалась в такт шершавому трубному соло, хрипловато, тихо подпевала и будто бы в забытьи теребила патлатый затылок и пиджачное плечо Соснина пальчиками с отполированными, яркими, как монпансье, ноготками. И задевала щёку, подбородок костистым запястьем с холодными часиками, и похохатывала шуточкам гостей, примостившихся в дымной полутьме пить, болтать на софе, выспрашивая хозяина об утехах японской командировки – Влади нахваливал ласковую недоступность гейш, экзотическое рагу из осьминога, поругивал музыку за заунывность. А она, похохатывая, широко растягивала рот, меж горячими вязкими, точно расплавленный сургуч, губами блестели жемчужно зубы, угнездившиеся в бледно-розовых дёснах; глубже проглядывало ладно пригнанное к верхней челюсти нёбо, милый язычок трепетал перед окутанным горловым сумраком провалом с коралловыми миндалинками, но главным украшением великолепной полости было влажно-сияющее ожерелье нижней челюсти с идеальными, без единого пломбового затемнения, жевательными поверхностями.

теперь по порядку: с самого начала, без перескоков

Было так или примерно так.

Позвонил, помахивая букетом обмороженных астр, – ничего лучше этого кома слипшейся лиловатой лапши на палочках купить не смог.

Позвонил, спровоцировав глухой басовитый лай, возню, потом в Соснина впился стеклянный глазок.

Открыла опрятная бабулька-хромоножка, пахнувшая хозяйственным мылом, и сразу исчезла в недрах квартиры.

– А-а-а, точен, точен, король, что бы ты на службу так приходил, – забалагурил, вынырнув из ванной Влади. В нательной рубашке, подтяжках, с намыленной щекой, он помогал снять пальто, сетовал, что только-только ввалился из Исполкома. – А это – супруга, знакомься, знакомься… и уже скоблил над умывальником подбородок опасной бритвой, выдавливал языком шар из щеки; на прозрачной полочке сверкал зелёный одеколон.

– Жанна, – протянула белую руку, – милости просим на огонёк!

Чёрное просторное шифоновое платье, завитые мелким бесом, подкрашенные хной волосы, в сине-голубых кругах косметических теней – широко расставленные глаза. Недурна, совсем недурна, и кого же напоминает? – шёл за ней по паркету, затопленному мёртвым блеском.

– Обожаю астры, – восторженно жмурясь, покачивая головкой, шептала Жанна Михеевна, потом добавила громкость, пропела про миллион алых роз и заправила в вазу дохлый букет; достала пёстрый пакетик, бросила таблетку в воду, – «Бутон», изумительно продлевает жизнь растениям!

– Вроде химиотерапии? – отозвался Соснин, спровоцировав Жанны Михеевну на новый приступ белозубой улыбчатости и неугомонной подвижности, цок-цок-цок – отбивали дробь каблучки. Она подпихнула Соснина к широченной, накрытой коричневым мохнатым ковром софе, бросила золотистую шёлковую подушку под спину, накинула мимоходом чехол на антикварное кресло, чирк-чирк – и четыре оранжевые свечи по краям, одна лимонно-жёлтая в центре крестового бронзового канделябра закурились ароматическим духом, высветились под зыбкими огоньками вязкой яркой прозрачностью.

– Забавно, правда? И уютнее будет – пока расхлябанные гости заявятся, вам приятная передышка за пунктуальность. И не без гордости огляделась. – Так рада, что нам эту квартиру дали: стены толстые, надёжные, с новыми-то блочными домами такое творится. И – бегом на кухню, проведать индейку. И цок-цок – выключена люстра с неприличными колпачками, – ах, чуть не забыла! – цок-цок-цок к стеллажу, цок-цок-цок к софе, – вот, полистайте, чтобы не заскучать, если темновато – у торшера мягкое излучение. И цок-цок-цок – быстро затихают шаги, Соснин с тяжеленным фотоальбомом на коленях остаётся один; поодаль таинственно мерцает в отсветах свечей сервированный на девять персон стол.

а гости запаздывали

На остеклённой посудной горке возлежали диковинные раковины.

Удлинённые, нежно-розовые, стыдливо свернулись лепестками тропического цветка. Губастые, в сизо-коричневых угрях, походили на барочно искривлённые порталы кроваво-мрачных пещер. А подле них – тяжёлых, торжественных – покоились лёгкие, сдвоенные, они развели рябые крылья с отливавшей голубизной изнанкой из перламутра, да так и не сумели свести, остались распятыми…

Вспыхнул в глубине анфилады свет, сверкнуло трёхстворчатое трюмо; Жанна Михеевна присела на пуф, провела щёткой по волосам. Косо вылетели из зеркального каре два профиля и один фас, и – затемнение, и – цок-цок-цок.

В узкогорлой вазочке с саблевидным бликом – цветной ковыль; синие, жёлтые, зелёные пряди, такими красочными букетами в послевоенные годы торговали цыганки у Кузнечного рынка. На атласных азиатских подушках – сцены тяжкой народной жизни: крестьянин в конусной шляпе, с мотыгой, увязшие по брюхо в болоте лиловые буйволы. И гуцульские тарелки на свежих финских обоях, китайский фарфор, гжельские штофы, легион маслянистых гномиков, глыбки землисто-дымчатых минералов с ромбовидными латунными врезками дарственных надписей, крупный, с несколькими пробоинами куриный бог, чёрная безглазая африканская маска с устрашающей щелью рта охраняла кресло, способное удовлетворить Собакевича.

Соснин перевернул твёрдую обложку фотоальбома.

Вот Влади-ползунок, вот он уже в пионерской форме, наголо остриженный, салютующий: всегда готов! Вот он задувает свечи на именинном торте, сколько ему? – раз, два…тринадцать; по соседству позировал, очевидно, незадолго до расстрела, толстощёкий папочка – аскетичный китель с накладными карманами, левая рука властно упёрлась в стол, правая, в подражание знаменитому жесту, была просунута между пуговицами под борт кителя, сбоку свисал купольный абажур с кистями. Перевёл взгляд на яркие, как ёлочные игрушки, чучела заморских пичужек, подвешенных – по две-три – на невидимых нитях; и цветисто разодетые куколки толпились на краю полки, пялясь на фаянсовый сосуд, по выпуклости которого бежали античные олимпийцы с напряжёнными фаллосами; и книги, книги в четверть стены: корешки макулатурных серий, «Пером и шпагой», «Фаворит» Пикуля, «Милый друг», «Сестра Керри».

Через пару страниц Влади повзрослел.

Проскочив студенческие, то бишь курсантские будни с практикой в Североморске, Соснин задержался на спортивной стезе – вымпелы, открытия-закрытия регат, яхты с косо срезанными плоскими попками, Влади в капитанской фуражке, флаг, ползущий по верёвке к плюшевой туче, музыканты, кусающие кренделя труб. Вот и бородач-Фидель, вручающий тяжеленный кубок, вот Влади по-отечески обнимает за плечи одутловатую приземистую девицу и долговязого парня с рыбьими глазками – повстречался со знаменитыми чемпионами в парном катании на международном авиаперекрёстке, их кто-то щёлкнул втроём перед посадкой в лобастый «Боинг».

хозяин дома в ожидании гостей успел исповедоваться

И – Влади собственной персоной в литом чёрном костюме, солидный, как кадиллак, вкатился в гостиную, церемонно поправил тёмно-красный, точно сгусток запёкшейся крови, узел галстука, поморщившись, – дескать, жмут безбожно, но терпеть надо – стал разминать новенькие щиблеты, потом вдруг бросился дурашливо боксировать с настенной тенью, похожей на мамонта, упал рядом с Сосниным на софу и ну тискать, тормошить. – Кожа да кости, пора вес набирать, Илюшка! – восклицал он, – будешь ещё дурью маяться, будешь? Ты лишний человек, понимаешь? Лишний! – с удовольствием повторял Влади старую-престарую свою шуточку, сдавливая всё сильнее ласковыми тисками плечи и по давней привычке закатывая зрачки за веки, – лишний не в литературном смысле, не как герой или антигерой нашего времени, а его обуза. Да и где оно, наше златое время, где молодость, а? Просвистела соловьём-разбойником, эх, транжирим дни, славно хоть, что собрались по-домашнему, – не без гордости оглядел шикарную, вылизанную гостиную, – лучшая бригада отделывала, но ремонт такое бедствие! Что? Почему бы не гульнуть в ресторане? Влади, очевидно, опасался афишировать торжество в столь пёстрой компании, да и вступление в Творческий Союз давно мечтал отметить с тёплой, чуть богемной непринуждённостью, избежав чопорности банкета. – Нынче и в лучших ресторанах подают падаль, – блеснув красными от избыточного хлорирования воды в бассейне белками, привёл последний аргумент в пользу домашней дружеской вечеринки и добавил сурово, – я и Анатолия по наивности хотел было пригласить, хотя они с Гербертом Оскаровичем полаялись на последней лекции. Однако Анатолий в Коктебеле изволит греться, не подозревает, что им кое-где не на шутку заинтересовались… да, теперь-то я, признаюсь, поостерёгся бы его приглашать, вчера в Таврическом дворце, после пленума, генерал с Литейного, улыбчивый колобок, вроде невзначай, коньяк прихлёбывая, прильнул. – Правда ли, что в Творческом Союзе у вас инакомыслящие из котельных читают вредные ажиотажные лекции? Ну, я-то понял, не светское любопытство это, чёрная метка! Подвёл меня твой однокашник под монастырь.