Текст книги "Приключения сомнамбулы. Том 1"

Автор книги: Александр Товбин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 56 (всего у книги 65 страниц)

Вытянув шеи, члены комиссии восхитились рахитичным стволом, сучковатыми ветвями, заросшими, будто листьями, загадочными значками.

– Найден объективный инструмент интегральной количественной оценки качества, включая оценки феномена красоты…

– И скрытых в ней прочностных резервов, – высунулся внезапно Блюминг, ткнул кривым пальцем в настенную перспективу, – спорил, спорил с Ильёй Сергеевичем о расположении торцевых окон, он красотой оправдывался…что-что? Соснин очнулся.

горячо!

– При обвальном падении качества строительства, – скрипуче пояснял Блюминг, – нормативных запасов прочности для сохранения конструкции уже недостаточно.

– Точно! Хватит нам за красоту отвечать, – сообразил Салзанов, – для глаз, слов нет, надо приятно делать, но без несущего ослабления.

Филозов резко качнулся и подался вперёд, вперился в скошенный в небеса бело-жёлтый дом, в глазах его – как и всегда, когда он делал стойку, брал след – опять полыхнуло северное сияние.

Дабы спасти для пользы дела пусть и мизерные прочностные ресурсы, растрачиваемые на красоту, он нетерпеливо выслушал сбивчивые объяснения Соснина относительно требований пропорций, укорил. – Не витийствуй в тумане, учись у производственников, вот, Тихон Иванович коротко, ясно осветил, взял на себя ответственность.

Филозов всерьёз озаботился разомкнутым из-за неуместного окна несущим контуром, он раздувал, точно взявшая след легавая, ноздри – наводка обычно пугливого, молчавшего для перестраховки Блюминга стала подарком, который помогал… о, вскоре и Соснин сообразил, что, зацепившись за это окно, Филозов получал шанс побыстрее решить задачку, поставленную Григорием Васильевичем. К тому же Лапышков хотя бы на время выводился из-под удара, а Салзанов, упитанное воплощение производственных добродетелей, и вовсе оставался вне подозрений; Салзанова – ему издавна покровительствовали на самом верху, даже провели в депутаты – Филозов трогать побаивался.

– Чую, чую слабое звено, наш долг ухватить его, вытащить всю цепь, чтобы…

– Чтобы заковать невиновных, – пошутил Соснин.

– Смеётся тот, кто… – оборвал Филозов, – ты, Илья Сергеевич, дурью перестань маяться – красота не самоценна, учти, вот окно не там посадил и прочность ослабил, спасибо Леону Абрамовичу, углядел. На сколько ослабил? Посчитать надо, но как, как… потянулся к логарифмической линейке.

– М-может б-б-быть, всё-таки с Р-романом Р-р-романовичем п-проконсультироваться? – возжелал посильно помочь Фаддеевский, – в-всё-таки н-н-н-н-нестандартно у м-м-мужик-ка б-б-башка в-варит. К-к-то, с-скажите, к-к-то ещё д-д-догадался бы от-т-тсасы-вать т-тепло из Г-г-ольфстрима?

– Рано! – отмахнулся Филозов, который и в острой, даже критической ситуации не отказывал себе в удовольствии нагнетать драматургическую интригу, – сначала самим разобраться надо.

мозговая атака бурно переходит в психическую

Хотел разрядить атмосферу, а вызвал бурю.

Властным жестом, каким дирижёры обрывают партию фальшивого инструмента, Филозов рассёк воздух, опять глянул в шуршаще путавшуюся бумажную ленту.

– Что ж, цифры убеждают нулевыми усилиями. Но и Салзанов с Лапышковым доказательно отстрелялись. Ясно, с разрушительно-низким качеством нельзя мириться, однако и выше головы никому не прыгнуть – пора в типовой проект включать сверхнормативные усиления, от Госплана бюджетных допзатрат добиваться.

Порассуждал, распаляясь.

– А Илье Сергеевичу повторно советую стряхнуть легкомыслие! – круто повернулся во вращающемся кресле Филозов и засверкал глазами, – понятно, надеюсь, в какой тупик заводит эстетский путь? Понятно, – загрохотал, помахивая логарифмической линейкой над головой, – почему надо биться за точность, за количественную оценку качества? Цепь рассуждений, над которой ты изволил шутить, предельно проста: да, расчёт убеждает, что сам по себе разомкнутый контур несущих стен не опасен, цифры не люди, они не врут, но никакая абстрактная теория нас не оправдает, если резервы гибнут: сдвинул слегка окно и – пустил мёртвый запас прочности на компенсацию неминуемого строительного брака. А ты наплевал на здравый смысл, про принцип мини-макса забыл, хотя ежу ясно, что передвижка проёма второстепенной важности при минимизации эстетических потерь дала бы максимальный эффект сохранности материального сооружения, – снова взмахнул рукой с линейкой, опрокинул стакан с водой.

Буря улеглась.

а атака захлебнулась?

Пока осушали лужу, Филозов угомонился, взялся вырисовывать график: кривая устойчивости асимптотически приближается к оси ординат, но если отложить нагрузки, доводящие до вероятного обрушения, по оси абсцисс…

концовка представления с пренеприятным для Соснина сюрпризом

Вплыла бесшумно Лада Ефремовна с пачкой писем. – От Рената Самсоновича жалобы на трещины.

– Оперативно, чёрт его подери, отпасовал, – скривился Филозов, поднёс к глазам сопроводительный список домов-угроз.

Блюминг, казалось, стал ещё бледнее, у Фофанова побагровела плешь.

– Ого! Длиннющий список! – потёр переносицу Филозов, выразительно обвёл горящим взором притихших, как нашкодившие дети, членов комиссии, – такого и нарочно не придумаешь, дополнительный подарочек для прокуратуры.

Растерянный не меньше коллег по несчастью, Фаддеевский вытащил, однако, руку из бороды. – С-строили, с-с-строили и в-всё п-п-повалится п-псу п-под х-хвост? Э-э-эт-то н-ни в к-к-к-какие в-ворота. И к-кто, к-к-к-кто д-довёл к-к-конструкцию д-до п-п-п-редельного с-состояния? М-мы же в-всё об-б-бсчитали…

– Обсчитывать и рассчитывать надо было для дураков, понимаете? Для дураков, которые нормативные запасы прочности, едва до дела дорвутся, в первый же день сжирают! – нервно, если не истерично вскричал Филозов и посмотрел почему-то на Соснина. И сразу взял себя в руки. – Хватит причитаний, Филипп Феликсович! Отступать нам некогда, некуда, догадываетесь, что позади? А впереди – юбилей! Берём по три, – испытующе глянул на Лапышкова, – нет, нет, надо выше головы прыгать, берём по четыре дома-угрозы на бессмертную душу члена комиссии. Обследовать тщательно, но – без волынки! До отлёта в Ташкент, Тбилиси – сдать заверенные акты, обмеры, чтобы успеть обсудить и взять с собой главные данные для консультаций, одна нога здесь, другая…управимся! Раз, два, три, пионеры мы…

Члены комиссии мрачно молчали; у Блюминга вопросительно повис нос.

– Безголовых бракоделов к плодам рук своих не подпустим, не хватало ещё, чтобы они сами себя контролировали-инспектировали, поэтому другим членам комиссии, и вам, Леон Абрамович, в том числе, по лишнему адресу.

Салзанов с Лапышковым втянули головы в плечи, словно устыдились, что головы у них всё же были.

– Итак, Блюмингу – четыре адреса, Фофанову – четыре, Фаддеевскому – четыре. А, чёрт, остался ещё один, тринадцатый. Н-да, чёртовой дюжины не хватало! Илья Сергеевич, выручишь? Как-никак твоё типовое детище затрещало. Не спорь, не отпихивайся, как это в деформациях несущих конструкций не понимаешь? Тут не хочешь понять, но поймёшь, когда заселённые дома обрушиться угрожают, жильцы ропщут, а юбилей неотвратимо надвигается, и прокуратура стоит на стрёме! Как нарочно для тебя, тонкой художественной натуры, адресок последний остался, тринадцатый. Записывай: проспект Художников… корпус… Соснин всё-всё слышал, хотя речь Влади, восседавшего справа от Соснина, во главе полированного стола – до Влади при желании можно было дотянуться рукой – долетала откуда-то издалека; Соснин слышал про последний оставшийся на его душу адрес, слушал ёрнические пояснения и, записывая адрес, смутно ощущал сиюминутное вмешательство высшей силы в его судьбу, силы, всё в нём, что сложилось и отстоялось за много лет, переворошившей, растолкавшей вмиг все рутинные мысли и ощущения, да так растолкавшей, точнее, вытолкнувшей их куда-то во вне, что и следов от них не осталось, вместо них возникло лишь какое-то сосущее предчувствие чего-то, что невозможно было вообразить, а мысли, которые Соснин пытался всё же вернуть, призвать на помощь, и впрямь исчезли, любые мысли, не только рутинные, сама способность мыслить исчезли начисто. Чем же, чем внезапное опустошающее вмешательство свыше грозило для него обернуться, чем заполнится пустота? Соснин, конечно, не мог предполагать того, что выпадет ему завтра, его и на свежую-то голову не посещали предвидения, на втором же заседании комиссии, где ему до сих пор так и не объяснили, зачем приглашён и чего ради вынужден тратить время, он вообще соображал туго, как если бы и скудные извилины в мозгу пробороздили нервно-клеточное серое вещество вовсе не изначально, а лишь сейчас они, извилины, кое-как высверливались вкрадчиво-загадочным, но явно затупившимся инструментом, причинявшим глухую боль.

Тут только до него окончательно дошло, что и его посылают обследовать один из растрескавшихся домов.

Все встали.

объяснение ничего не объяснило

Филозов подозвал ошарашенного Соснина, сокрушаясь с показной искренностью, покачал головой.

– Опять не успеваю с тобою отдельно поговорить, хотя надо, ох как надо. Но – отложим. И прокричал в трубку. – Да, Первый глянул, правда, мельком, но своим, как известно всем, зорким глазом, да, теперь, и он, Филозов, берёт на себя смелость предварить итоги обсуждения Морского Фасада – общественность не допустит высотного – а ля Манхеттен – ансамбля на побережье Васильевского; тут же он ответил на справочный звонок из представительства МИДа, да, тучи над Хитриным, удравшим в солнечный Ирак, сгущались.

Соснин не находил слов, чтобы… На столе лежали тезисы филозовского выступления на Юбилейном Комитете: веха в мировой истории, победная поступь социализма, несокрушимая мощь государственных устоев.

– Сам видишь – куча дел, цейтнот, ещё в Японию посылают! Придёшь на третье заседание с актом обследования, тогда…Ил, не дури! Что ты отпираешься? Подумаешь, жалоба, – заглянул в бумажку с адресом, фамилией жалобщицы, Соснин всё ещё держал бумажку в руке, – подумаешь, навет от какой-то сквалыги-пенсионерки! И учти – никто не ждёт от тебя квалифицированного экспресс-анализа угрозы от деформаций. У тебя узко-техническая задачка, быстренько замерь трещину, зарисуй, раз, два… – тут он неожиданно пристально посмотрел Соснину в глаза. – Как тебя угораздило окно сдвинуть?

Уже рассаживались участники нового совещания.

Часть пятая
Два огня

попутное соображение на скользком месте

Подойдя тёмным промозглым вечером к…

Недурное начало, – хмыкнул Соснин и поскользнулся на мокром льду. Впрочем… – забормотал под нос чудом удержавшийся на ногах Соснин, – начало всякой новеллы сперва кажется нелепым.

дом как дом

Итак.

Подойдя тёмным промозглым вечером к башне на проспекте Художников, сверился с адресом: да, корпус три. Типовая махина, каких десятки; машина для жилья, – опять хмыкнул он, уже твёрдо стоя на ногах, – и вроде бы башня – она же, машина – вертикальная, угроз не сулящая.

Лифт не отзывался.

Еле освещённая лестница провоняла кошками.

Ага! – зигзаг трещины приглашал расследователей всласть поломать учёные головы: раскрошилась штукатурка, облетела побелка, а что с железобетоном? Нда-а, трещина уползала в клубления тьмы. Грохнула где-то вверху щеколда. В стволе мусоропровода прошелестела, глухо взорвалась бомба.

Забрезжило, шестой этаж с подслеповатой лампочкой: вот она, квартира 34.

что там, в квартире?

Дверь качнулась, натянула цепочку. В щёлке испуганно метнулись зрачки.

– Я по жалобе Сташевской Софьи Николаевны, – успокоил Соснин, – у вас стены и потолок растрескались?

Лязгнув цепочкой, дверь захлопнулась и – распахнулась. – Ещё как растрескались! Ночами не спим, боимся, дом рухнет. В отчаяние впору впасть, входите, входите, – суетилась, поедая Соснина взглядом, сухонькая старушка в брючках. Потоптались в тесноте, исполнив замысловато-потешный танец, удалось, наконец, снять и повесить плащ. – Не верилось, что жалобу заметят, пришлют комиссию, – седенькая, с гладко зачёсанными волосами, собранными на затылке в серебристый пучок, она, приглашая, изящно взмахнула ручкой. И – щёлк! – зажгла в комнатёнке чешскую люстрочку, с жадностью рассматривая Соснина снизу вверх, протянула ладошку. – Анна Витольдовна. Только я не ответственная квартиросъёмщица, я временно здесь проживаю по уходу за тяжко больной подругой, а вас… вас я узнала, – выпалила, не отводя белёсо-голубых выпуклых глаз, – вы Илья Сергеевич, да?

– Где же мы могли видеться? – растерянно молвил Соснин, закашливаясь от внезапного чада.

– Извините! – откликалась она из густо дымившей кухоньки, – я блины пеку, сейчас ведь масленица.

суматошное, теребящее память и заряжающее многообещающими восклицаниями знакомство за сервировкой

– Не комом вышел, сгорел! Уголь! – весело возвестила она, с лёгкостью став на цыпочки, дотянулась, открыла форточку. И поаккуратней накрыла больную, расправила одеяло. – Соничка заснула крепко, после укола ей не мешает свет, – усаживала Соснина за стол Анна Витольдовна, доставала из громоздкого, александровского ампира, буфета с гобеленными вставками, чашки, блюдца, – будем чай пить. А виделись мы с вами давненько, на похоронах Ильи Марковича Вайсверка, вы, если не ошибаюсь, его племянник? Едва вошли прямо-таки током ударило.

– Я ни за что узнать вас не мог, вы тогда под вуалькой прятались, – в замешательстве сердце ёкнуло, сжалось – куда как неловко шутил Соснин, заодно отмечал про себя – буфет-то и дядино бюро-конторка – с гобеленными вставками, комплект.

– Воля ваша, Илья Сергеевич, но это не слепой случай, нетушки, это Божий Промысел, вас сюда Бог послал! А Соничка плоха, совсем плоха, метастазы, – наклонясь к уху Соснина, горячо шептала Анна Витольдовна. И высыпала пилёный рафинад в сахарницу. – Или с вареньем? Есть крыжовниковое, чёрносмородиновое – у дальних родичей садовый участок, одаривают нас ягодами. Ах! – всплеснула ладошками, и её понёс ветерок, который задувал в форточку, – ах, я блины-то не допекла, полюбуйтесь-ка пока нашей трещиной, а напротив – рисунки Ильи Марковича, да-да, те, окантованные в стекло, я вмиг управлюсь.

комиссии на карандаш

Трещина походила на усохшую, клонившуюся под собственным весом ветвь.

Зарисовал, схематизируя, в блок-нотик пугающий природной неукротимостью целеустремлённый узор. Ширина трещины достигала трёх сантиметров, длина – раз, ещё раз приложил стальной метр, который выскочил из круга рулетки, – два метра с хвостиком. Вот бы Файервассер, гордый страж прочности, подивился! – и на чём всё держалось? И как сия разрушительная разнузданность соотносилась с нулевым растягивающим усилием, засвидетельствованным при экспертизе проекта неподкупными вычислительными машинами? – бетонная стена, косо порвав обои, разламывалась и почти зеркальным отражением её разлома, из той же точки на пересечении стены с потолком, вырастала потолочная трещина – тоже косая, тоже с ответвлениями, пусть и потоньше.

трещина как неотвратимость

– Косметику наведём, замажем! – хорохорился Влади.

Дудки, такое не замазать!

Да, сердце ёкнуло, сжалось, заколотилось – совпадение редкостное! Как? Как могло получиться, что именно он сейчас очутился здесь? Бог послал? Обозревая, обмеряя угрозу, Соснин поражался сколь вольготно обживалась трещина в коробчатой тесноте: пряталась за чёрно-золотым булем, на котором красовался парный бронзовый канделябр в виде крылатых девушек, ставших по-балетному на пуанты, вновь зловеще показывалась, сползала к плинтусу, ответвления её, как побеги растений, с молодою неудержимостью устремлялись вверх, к мирискусническим картинкам, фотографиям танцовщиц в жеманных позах.

болезнь на фоне трещины (растущей) и квартальной эсхатологии

Зазвенел, бросив в дрожь, будильник.

Влетела Анна Витольдовна. – Соничке пора пить лекарство! Согнулась над восковой маской в обрамлении рассыпанных по подушке пепельных волос, – спит, жалко будить. И подтянула одеяло, закрыла дряблую жёлтую шею с бирюзовыми жилами.

Накапала из разных пузырьков, взболтав, обернулась. – Очень опасно? Соничка плоха, а вдобавок в этот переплёт угодили. В соседнем квартале, говорят, две таких же, тютелька в тютельку, башни по ночам расселили, стоят пустыми пугалами, того и гляди – повалятся. Строят топорно, мелочно экономят, а наша трещина всё длиннее, длиннее. Достала из буфета графинчик. – Наливка из черноплодки, по глоточку пью, сбиваю давление.

В утомительно-ритмичный стук молотка за стеною вмешалась дрель.

– Будто нарочно! – сжала ладошками виски Анна Витольдовна, – так они всё изнутри доломают… нас тоже по ночам перевозить будут?

– Те башни ещё и не заселялись, из-за деформаций при монтаже их сначала должны усилить, и ваш дом обследуют, оценят степень угрозы, – Соснин утешал, как мог, но она не хотела верить; заторопилась на кухню.

настенные кошмары и светлые мечтания умника, а также кое-что из того, что обрамляло пугающе-трогательные графические прогнозы

Старинная шпалера зелёно-дымчатой гаммы.

Справа от шпалеры, левее окна поблескивали заботливо окантованные миниатюрки: тушь по бежеватой, грубой, будто обёрточная, бумаге; штришки «под гравюру», залитые кисточкой пятна. Три картинки посвящались фальшивой жути естественного отбора средь человечьих особей – оголённые, в бальных платьях, дамы с перекошенными злыми гримасами обезьяньими мордочками, господа в литых смокингах с оскаленными пёсьими пастями, попарно сцепились в аритмии фокстрота, а все скопом – судорожно рвали на куски друг дружку. Кому же подражал дядя? Энергия, многофигурная густота композиций, зачарованных фобиями немецких экспрессионистов? Донеслись ругань, глухие удары – кто-то отчаянно колотил ногою в дверь лифта.

Ещё левее, с интервалом от окантованных миниатюрок – над спинкой кровати, на которой спала Софья Николаевна, между трубой отопления и знаменитым фото с мраморными плечами и самодовольно откинутой головою Кармен-Дельмас – висел сверхлюбопытный тушевой рисунок покрупнее: прогностический городской пейзаж, Знаменская площадь лет эдак через…

В центре её, запруженной стадом автомобилей, боком к Невскому застыл на битюге Александр III. В целости-сохранности белела и двуглавая Знаменская церковь с вынесенными к тротуару главного проспекта часовенками. Зато тоновское вокзальное дурновкусие, эклектическую вялость прочих домов, огородивших площадь, заместили стеклянные фасады в пуристическом духе Миса, о скором творческом взлёте которого дядя вряд ли подозревал, однако отважно отдавал блестящие грани новомодных кристаллов на откуп бликам и боям облаков. Да-а, всё наоборот вышло! Годы не преминули посрамить умника – Илья Маркович впросак попал.

До чего хороша шпалера! – присматривался Соснин, – а буфет и впрямь близкий родственник дядиного бюро.

В хрустальных висюльках люстрочки дробились угол комнаты, изголовье кровати.

верить ли тому, что он видел?

Трещина росла на глазах, ветвилась.

на помощь!

Услышал. – Илья Сергеевич, без вас не управиться.

блины в четыре руки

Бочком, бочком по коридорчику протиснулся в кухоньку.

– Зажгите, пожалуйста, у меня руки мокрые, – скомандовала Анна Витольдовна. Чиркнул спичкой, конфорки, дыхнув мертвящей вонью, пыхнули огненно-синими лепестками; накалились чугунные сковородки. Анна Витольдовна зачерпывала в кастрюльке половником, выливала жидкое тесто – палевый круг желтел, проедался дырочками, края круга румянились, рыжели, там, сям проступали коричневатые пятнышки и разводы. Она смазывала маслом испечённый, уложенный на тарелку блин, сверху клала другой…и морщилась от взвывавшей за стеной дрели.

– Ну и как ведёт себя наша трещина, жить можно?

– Надо проследить за динамикой, понять ускоряется ли процесс.

– Если процесс так ускорится, что в одну прекрасную ночь всех прихлопнет?

Сообразив, что сморозил глупость, Соснин мямлил. – Специалисты изучат замеры, которые я сделаю, просчитают допустимые деформации на моделях, за трещиной непременно надо понаблюдать. – Разумеется, – великодушно кивала она, – вас, Илья Сергеевич, Бог послал! Боялись, что ни свет, ни заря развалимся в пух и прах, вы утешили, хотя, понимаю, утешили по долгу службы – стольких несчастных переселили уже, ночью подгоняли машины с грузчиками, два часа на сборы давали, а понастроили-то, ого-го! На всех не напастись средств, чтобы мебель перевозить. И ещё в булочной слышала, что много людей погибло, когда подобный нашему дом упал, раненных, покалеченных под покровом ночи вывозили за город… Вообще-то я люблю дрожжевое, но сейчас на скорую руку стряпаю, – с аппетитным шипением, пузырясь, разливалось тесто, – или вы, – спохватилась, – поплотнее поесть хотите? Не стесняйтесь, у меня полцыплёнка есть в холодильнике. Нет? Я прописана на Фонтанке, перебралась к Соничке, чтобы помочь, в больницу не берут безнадёжных, коридоры и без них загромождены кроватями, вы и сами наслышаны, наверное, про качество тамошнего ухода. Мы даже съехаться подумывали, но как такое поднять, если сил не осталось, измочалены нервы? А молодые только о себе теперь пекутся, о своей выгоде, высчитанной в квадратных метрах. Противно всё, так на душе противно…читали «Обмен»? Эта квартира кооперативная, Соничкой в итоге моему непутёвому внуку завещанная. Он учился плохо, единственное, что интересовало его – невыносимо-громкая музыка, рок… рок стал роком для близких, я вам скажу, – пошёл в ПТУ, потом забрили в армию, теперь женится, невеста на сносях, – руками показала большой живот.

кто прототипы?

Опять измерял, трогал неровный край обоев, вспоротых бетонным усилием, вопреки оптимизму вычислительной машины трещина разрасталась. Свежее её ответвление, побежавшее к потолку, пропадало, словно играя в прятки, за акварелью с двумя манерными маскарадными фигурками в полумасках: у одной из них, изображавшей, надо полагать, кавалера с бледным – нетонированная, белая бумага – лицом, ниспадал с плеч винно-красный, длинный и просторный плащ-мантия, подбитый чёрно-белыми, выкроенными из бескрайнего шахматного поля квадратами, а другая фигурка с золотистыми локонами, наряженная в бархатный, болотно-зелёный, с пенным жабо, костюм пажа, кокетливо придерживала выпорхнувшей из кружевного манжета ручкой витой эфес шпаги, – угрожающе приподнятой, преломлённой узкой лаковой рамкой; но тут-то и впору было тереть глаза – шпага продолжалась во вне трещиной, она выбегала как раз из-под обведённого тонким тушевым пером клинка.

нет, глаза не обманывали

Да-а, трещина была, росла.

с первого взгляда

– Догадались? Леон замечательно нарисовал, да? И подарил на помолвку. А начиналась романтическая история в Крыму – Илья Маркович повстречал в Алупкинском парке, у Хаоса, прелестную девушку, не успел с ней заговорить, познакомиться, но спустя год увидел её на репетиции в Екатерининском собрании и… чем не завязка любовного романа? Соничкой был увлечён тогда некий Арлекин, но она предпочла Пьеро – так Илью Марковича за печаль во взоре прозвали. Его ещё называли «второй Пьеро», первым ведь был Вертинский, в белом своём балахоне, с белым лицом и красными губами; Илья Маркович с ним сдружился, они и потом, перед смертью встретились. Вздохнула. – Да, Леон Илье Марковичу белое, будто меловое, лицо оставил, хотя и придал облику едва ль не победный вид! И Мишенька, помню, приглашение на «Шарф Коломбины» прислал с намёком. О, роман получился долгий, мучительный, с разлукой. И героиня менялась. Для мужчины возлюбленная – пренепременная Галатея, да?

– Соничка, лекарство пора принять! – и в ложечку смешанную микстуру перелила, больная покорно разжала зубы; на подрагивавшей иссохшей руке Анны Витольдовны вздувались синевато-коричневые жилы.

– Это Илья Сергеевич, племянник Ильи, узнаёшь? Его прислали с нашей трещиной разбираться; Соничка выдавила слабую улыбку, глаз блеснул, и опять она отключилась.

– Всё-всё, садимся.

За стеной, вибрируя, загудела дрель.

разве можно верить пустым словам балерины

– В молодости тело возносит, ублажает и красит, в старости измучивает – тут ноет, там колет, стреляет, из изношенного тела тщишься вырваться, как из пыточной камеры. Всё-всё, садимся, готова первая порция; и – тарелку со стопой блинов на стол.

– И уж точно лучше ноги протянуть сразу, чем угасать в доме ветеранов сцены, этой почётнейшей богадельне с фикусами и компотом из сухофруктов, – вздыхала Анна Витольдовна, – жду избавления, но боюсь, боюсь потому лишь, что со мной навсегда уйдёт мама, кто после меня её вспомнит? О, от неё и мой оптимизм, когда кто-то начинал ныть, мама утешала: горевать – или ещё рано, или уже поздно… И Анна Витольдовна вспоминала имение под Вильно, сине-зелёные зеркала Тракайских озёр – урождённая Тышкевич, она там проводила летние месяцы, а постоянно с младенчества жила в Петербурге, на Можайской, до балетной школы ходила в женскую гимназию на…знаете, за Царскосельским, Витебским по нынешнему, вокзалом, за каналом, который после войны засыпали, параллельные улицы? И присказку, связанную с их названиями, слыхали? Ну и славненько, повторять не надо, иначе, как нарочно, прозвучала бы приговором моей болтливости! И положила на тарелку блин.

Соснин опасливо пригубил наливку.

– Ой, для вас, наверное, это переслащённый морс! Лучше я самодельным ликёром вас угощу, по вкусу, крепости – настоящий «Бенедиктин», попробуете? Мне-то и рюмку нельзя нюхнуть, с ног свалит, я его для Кирилла Игнатьевича держала, и как забыла?! – картинно хлопнула ладошкой по лбу, – в основе водка, сахарный сироп, настой мускатного ореха, гвоздики, листьев мяты, корня дягиля. Мой дед в двух шагах от нас, на Подольской, владел фабричкой кондитерских и парфюмерных эссенций, я не забыла его рецепты и главное наставление – чем сложнее композиция, тем аромат тоньше! Анну Витольдовну сдуло к буфету. Качнувшись, ухватив дрожавшей ручкой за горлышко вычурный штофчик, вытащила фигурную пробку, наполнила рюмку пряной жидкостью; и пока Соснин маленькими глотками пил, приблизившись, на него смотрела, и он смотрел ей в глаза – выпуклые, они уже не блестели, как корбункулы, затянулись сеточкой трещинок, как древние черепки.

– Лифт сломан. На улице слякоть непролазная, потом – гололёд, песком не посыпают, дворники вымерли; пока до магазина или аптеки доковыляю, боюсь костей не собрать. А Соничке всё хуже и хуже, и нет лекарства, которое бы облегчило мучения, морковный сок выжимаю, кормлю жидкой кашицей, Лёничка Якобсон, как мог, заботился, но сердце у него расшалилось, недавно был тяжелейший приступ, Кирилл Игнатьевич Бакаев, верный друг, помогал, пока инсульт не разбил, бедняжка сам теперь один-одинёшенек, пасынок с женой, оба музыканты, эмигрируют, любимицу-болонку унесла чумка… о, он нас в курсе всего, что интересно, держал, просвещал, как мог, журналы, стихи Кушнера приносил, читали? Нравится? Как родниковый глоток, – и, понизив голос, – самиздат нам на папиросной бумаге перепадал, по пути к нам, Кирилл Игнатьевич обязательно батон покупал, за кефиром, если везло, выстаивал, объясните, бога ради, Илья Сергеевич, кефира мало, всем не хватает, почему же продают скисшим?

Не находя ответа, Соснин отглотнул самодельный «Бенедиктин».

– Кирилл Игнатьевич, блистательный танцовщик, лучший Ротбарт на Мариинской сцене, и – добрейший, мухи не обидевший, никого в беде оставить не мог. А его третировали, травили! После парижских гастролей, когда Рудик на глазах изумлённой публики и штатских искусствоведов перемахнул барьерчик в «Орли», позиции Бакаева в труппе угрожающе пошатнулись – Кирилл Игнатьевич в Рудике души не чаял, не мог пойти против совести, не осуждал, вот на допросы и затаскали; органы глаз с него не спускали, не включали в турне, потом улизнули Наташа, Миша, а Кирилл Игнатьевич с Мишей, как назло, чудо-прыжки шлифовал и стал для официальной балетной сцены преждевременной персоной нон-грата, не дождался бенефиса, лишили даже жалкой репетиторской ставки – по звонку из обкома куратора Мариинского театра, Бухмейстера, душителя всех искусств, вытолкали на пенсию. Что же, выходить артисту на паперть? – вытянула руку со сложенной лодочкою ладошкой. – Всё так гнусно, гнусней – некуда, глаза бы не видели, не иначе как дьявол проявляет заботливость, облегчает нам, старикам, расставание с этим миром. Медленно пил.

– И разве одному Кириллу Игнатьевичу судьбу ломали? Как мальчика-поэта судили, вынуждали уехать? – и о руках брадобрея сказала. – А как объясняются по радио, телевизору? Уши вянут. О юбилее трубят, а во всём бесстыдство, такое отвращение вызывают, такую брезгливость, – губы скривились и задрожали. – Слыхали о свадьбе в Таврическом дворце, сервизе, взятом из Эрмитажа?

о временах, нравах

– Балет, правда, всегда поднадзорным был, – засмеялась, как если бы далёкие картинки перетасовались вдруг с нынешними. – Двор напропалую летучими созданьями увлекался, одна Маля сколько голов вскружила! Сливки общества возжелали клубнички, Великие Князья держали ложи в Мариинке и аппартаменты для ангельски-непорочных созданий, в жилах коих, – потешно стрельнула глазками, – текло шампанское! А от венценосных особ не желали отставать тузы из городской Управы, Думы.

Так совпало, что тёмные делишки вершила там плеяда беззастенчивых жуликов, а заодно – ловеласов-балетоманов; весь Петербург следил за скандальными похождениями обруселого оборотистого французика, имя, увы, вылетело из памяти – он занимал в городской Думе ключевой пост, погряз в чудовищном взяточничестве и казнокрадстве, получал за выдачу подрядов бешеные комиссионные. Его хотели упечь за решётку, однако он ловко отбивался от миллионных судебных исков, открыто жил на широкую ногу и покровительствовал молоденькой Анюте Павловой: букеты нежнейших лилий с зажигательными записочками, лихачи, кутежи белыми ночами на невских волнах… почему-то всех воров, когда наворуются, к прекрасному тянет. Попозже адвокаты спасли ему неправедно нажитые богатства, – вспомнила, вспомнила, звали его Виктор Дандре! – он перебрался за Павловой, уже наречённой великой, божественной, в Лондон, где они поженились… да, божественной… откуда что бралось? – дочь солдата и прачки, а вы бы видели как держала голову…

Эту уголовно-любовную историю щелкопёры всласть обсосали, мне же, изнутри знавшей балетный мир, о преступных деяниях власть имущих рассказывал близкий приятель, Мирон Галесник – сам гласный городской Думы, посвящённый в подноготную её героев-любовников, он был там белой вороной, мечтал петербургское транспортное хозяйство вытащить из отсталости, а жуликов вывести на чистую воду. Его передёргивало от вида конки, этого позора в век электричества, с открытым забралом он нападал, обличал, и всё впустую – трамвай в Петербурге, хотя и усилиями Мирона, позже, чем в провинции запустили, да ещё грязные газетёнки, растратчиков покрывавшие, обвиняли Мирона в продажности еврейскому капиталу. Или Мирон и впрямь служил лицом заинтересованным? – лукаво улыбалась, касаясь плеча Соснина невесомой кистью, – Мирон, тоже к прелестям балета неравнодушный, соперничал с отпетым уголовным Дандре за руку и сердце божественной Павловой, но потерпел поражение.