Текст книги "Избранные произведения в 2-х томах. Том 2"

Автор книги: Вадим Собко

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 46 страниц)

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

Опомнился он на нарах в своём бараке. Через маленькое окно в дощатой стене светило солнце. Значит, он жив…

Все нары пустые, в бараке – ни души, только он один лежит на своей убогой, твёрдой, как камень, постели, и в сознании бьётся, ликует лишь одна мысль: он – живой и жизнь продолжается.

«Ленин», – Шамрай вздрогнул, произнеся мысленно это имя.

Ленин там, в шахте, хорошо спрятанный. Он в полной безопасности. Отлично.

Но кто принёс сюда Шамрая?

Якоб Шильд? Не может быть. Тогда кто же ещё? Почему траурная музыка звучит над бараком? Громкоговоритель висит на столбе около входа. Раньше из его раструба целыми днями напролёт летели бодрые военные марши. Почему же сегодня трагический Вагнер заменил бравого Хорста Весселя? Что же изменилось в мире?

И почему его, Романа Шамрая, просто не пристрелили, как делали раньше с десятками больных или обессиленных пленных?

В изголовье нар, возле брезентовой подушки, кружка воды и кусок клёклого и тяжёлого, как комок глины, хлеба. Нужно поесть, чтобы собраться с силами, нужно есть. Огромным усилием воли принудил себя разжевать и проглотить весь хлеб, запивая его водой. А из громкоговорителя всё летят и летят торжественно-скорбные аккорды. Под тоскливые, рвущие сердце рыдания оркестра Шамрай снова забылся или заснул и пришёл в себя только под вечер, когда в бараке уже было полно народу.

– Ну, будешь жить? – дёргая за плечо, спросил сосед.

– Буду, – ответил Шамрай. – Как я сюда попал?

– Один бог святой знает. Нашли возле ворот лагеря, десяти шагов не дошёл.

Да, значит, немцы принесли Шамрая и положили возле барака. Они могли оставить его в шахте. Никто никогда об этом и не узнал бы.

– Сколько дней меня не было?

– Двое суток. Немцы думали, что ты в шахте. Номерок остался.

– Почему такая печальная музыка? – спросил Шамрай, приподнявшись на локте.

– Эх, браток! – пленный улыбнулся не глазами, не губами, улыбка послышалась в голосе. – Объявлен трёхдневный траур. Прихлопнули их шестую армию под Сталинградом. Окружили наши и уничтожили.

– Правда? Не врут?

– Музыку слышишь? Какие тебе ещё доказательства?

Верно, лучших доказательств, пожалуй, не придумаешь. И может, то, что его не пристрелили, как собаку, а осторожно положили на нары, тоже зависит от Сталинграда?

– Есть хочу! – сказал Шамрай, спускаясь с нар на пол.

– До кухни дойдёшь? Или помочь?

– На первый раз помоги.

Жить хотелось исступлённо, страшно. Вспыхнула надежда, отчётливая, ясно видимая. Жить! Во что бы то ни стало.

Теперь обычно тихий барак гудел, как растревоженный улей. Слово «Сталинград» слышалось уже не потаённо, не глухо, слово звучало смело, гордо. Оно украшало каждый разговор, каждую фразу, как упругий звонкий мяч, перепрыгивало с нар на нары. Иногда тихо катилось по земле, чтобы потом вдруг взмыть ввысь, к потолку, победно прозвучать на весь барак.

Шамрай заснул с мыслями о Сталинграде, с ними и проснулся.

– Сегодня снова на завод пойдёшь, – сказал ему немец-надзиратель, когда Шамрай, пошатываясь, приблизился к его конторке. – В шахте не выдержишь.

С какого это времени немцы стали думать, выдержит или не выдержит пленный?

Пожалуй, со вчерашнего дня.

Отходя от конторки, Шамрай покачнулся и чуть было не упал.

– Можешь денёк отлежаться, – милостиво разрешил надзиратель.

Чудо из чудес! Виданное ли это дело – подарить пленному целый день покоя?! Роман валялся на нарах, а над лагерем всё так же скорбно пели скрипки и виолончели, вздыхал, рыдая, орган.

Шёл третий день государственного траура. Видно, немало полегло немцев под Сталинградом. А в ушах Шамрая траурная музыка звучала весело, победно. Какой бы страшной ни была жизнь, она прекрасна, а победа близка.

На другой день лейтенант пришёл на завод, надеясь, что Шильд заговорит с ним. Но сталевар ничего не сказал, только кивнул головой – становись, мол, на своё место.

В бурном потоке сталинградских новостей легенда о Ленине несколько отодвинулась, потеснилась, но не исчезла. Это было уже весной, в апреле, когда тёплый ветер с Атлантики бесился и прыгал между бараками, как щенок. Солнце вставало из-за дальних, ещё заснеженных, тихих после боёв Сталинградских степей. Они лежали невыразимо далеко, за три тысячи километров, а ощущались, так, будто были совсем близко, рядом. Шамраю казалось, что даже весенний воздух напоен радостью победы на Волге.

В Айсдорфе наливались почки на каштанах, апрель в этих местах очень тёплый. И именно в такой чудесный день, когда солнце, уже по-весеннему горячее, легко пробивается даже сквозь закопчённые, почерневшие от дыма стёкла в крыше мартеновского цеха, Шильд не пришёл на работу.

– Где он? – спросил начальник цеха.

Фальке что-то тихо ответил ему на ухо – главный сталевар побледнел.

– Не может быть, – потерянно пролепетал он.

– В наше время всё может быть, – наставительно ответил Фальке.

– Что же делать?

– Ищите замену.

– Пленного можно поставить за сталевара? – Немец смотрел на Шамрая..

– Нет, – категорически запретил Фальке.

Вместо Шильда прислали подручного с другого мартена. Теперь работа пошла медленнее. Неопытный не-мец, совсем недавно мобилизованный на завод, боялся сделать лишнее движение. И само собой получилось, что сталь начал варить Шамрай. Так часто случается в жизни: более опытный помимо его воли становится старшим.

Фальке долго смотрел на работу возле печи, недовольно блеснул очками и пошёл в лабораторию.

– Анализы со второго мартена проверяйте особенно внимательно, – приказал он круглолицым, голубоглазым, чистокровным арийским лаборанткам, которые смотрели на него с нескрываемым немым обожанием. – Там работает неопытный сталевар, – проговорил он и тотчас рядом с молодым немцем представил себе Шамрая, его ловкие умелые движения, уверенную осанку настоящего мастера.

«Эти чёртовы сталевары всегда могут снюхаться, – думал Фальке. – Опасное племя». Мысли его возвратились к Шильду. В городе появились листовки: лаконичное сообщение об отступлении на Восточном фронте и числе погибших под Сталинградом. Триста тысяч. У Фальке даже в глазах потемнело, когда он увидел эту цифру. Нужно было немедленно действовать.

Шильд давно вызывал подозрение у Фальке. До тридцать третьего года был активным профсоюзником, теперь присмирел. Не имея никаких других доказательств, но надеясь их найти, потянув за какую-нибудь ниточку, гестаповец арестовал сталевара.

А вечером того же дня, после смены, Шамрай вышел из цеха. Солнце уже село, и тени невысоких, дубовыми лесами покрытых гор распростёрлись над Айсдорфом. До ворот завода пленные шли свободно, конвой – двое ландштурмистов, ветеранов ещё первой войны, которые недавно заменили солдат с автоматами, встречал их на шоссе. Тогда пленные выстраивались, делали перекличку и медленно шагали на окраину города в свои бараки. Когда на «Штальверке» заканчивалась смена, поток рабочих двигался к воротам, и узнать человека в этой тесной толпе молчаливых, уставших и очень похожих друг на друга этой своей усталостью людей было почти невозможно. Рядом с Шамраем, плечо в плечо шёл человек, в тёмной рабочей куртке. Осторожно дёрнул Шамрая за рукав.

– Не спеши, – тихо сказал он.

Немец. Что ему надо?

Роман медленно брёл к воротам. Немец отстал на пол-шага и теперь шёл следом, за спиной Шамрая.

– Тебе нужно немедленно бежать, – проговорил он. Где слышал Шамрай этот голос? Ещё молодой и сильный, только на этот раз чуть-чуть хрипловатый. Ну, конечно, в шахте! Тогда этот голос предлагал просто-напросто убить Шамрая. Чего же хочет теперь этот человек? Может, обыкновенная провокация? А если и здесь действует рука гестаповца Фальке?

– Чего ради я должен бежать?

– Шильд арестован. Возможно, завтра Фальке арестует и тебя.

– За что?

– Ты сам знаешь за что.

Да, Шамрай знал. Фальке много бы дал, чтобы узнать, где спрятана скульптура Ленина.

И всё-таки как поверить этому немцу? Не обман ли?

– Всем, кто знает, где он, – немец не назвал имени, но Шамрай догадался, о ком шла речь, – нужно исчезнуть. Понимаешь? Если тебя арестуют в другом месте, никому не придёт в голову спрашивать о Ленине. – Немец произнёс это имя так тихо, что Шамрай скорее угадал, чем расслышал его.

– Куда же ты предлагаешь мне бежать? – всё ещё не решаясь поверить, спросил Шамрай. – Я и пяти километров не пройду, поймают и доставят в комендатуру.

– Мы об этом подумали, – проговорил человек. – Сейчас ты выйдешь за ворота, станешь в свою колонну, отбудешь перекличку. Пройдёшь метров пятьсот и отстанешь. Это наверняка удастся.

– Допустим, – согласился Шамрай.

– Конечно, – немец говорил тихо и медленно, давая Шамраю возможность понять и хорошо запомнить смысл его слов. – В первом переулке, справа от завода, будет стоять машина, газогенераторный «оппель-блитц». Задняя стенка кузова будет открыта. С правой стороны лесенка – три ступеньки, залезешь в кузов, спрячешься за мешками и постучишь в кабину дважды по три удара.

«Пунктуальный народ немцы», – недоверчиво подумал Шамрай. И спросил:

– Куда же меня повезут?

– Как можно дальше от Айсдорфа… И от Ленина, понимаешь?

– А за Шильда ты не боишься? Он не выдаст?

– Нет, за Шильда я не боюсь, – глухо ответил рабочий. – А вот за тебя не поручусь… Когда развалится этот гитлеровский зверинец, мы поставим памятник на площади нашего города.

– Ты надеешься дожить до того дня?

– Да, мне бы хотелось. Может, и ты доживёшь, но для этого нужно исчезнуть. Ты всё понял?

– Всё. Передай товарищам – не подведу.

– Пожалуй, хорошо, что мы не оставили тебя в шахте. Глюк ауф! – по-шахтерски попрощался парень.

– Глюк ауф! – в тон ему ответил Шамрай. И хотел ещё что-то спросить, снова почувствовать его надёжное плечо рядом со своим. Но человек отстал и сразу исчез в толпе.

Всё произошло так, как и сказал этот немецкий шахтёр. После переклички конвоиры не встали, как всегда: один – в голове, другой – в хвосте колонны, а оба пошли впереди, не очень заботясь о том, убежит кто-нибудь из пленных или нет.

«Неужели договорились и с ними? – подумал Шамрай. – Похоже…»

Еле-еле плетясь, он вскоре оказался в последних рядах колонны, наклонился завязать верёвку на разорванном ботинке и незаметно отстал, растворился в сумерках апрельского вечера, будто нырнул в глубокую воду. Затемнение Айсдорф соблюдал ревниво, и темнота, как чашу, до краёв наполнила межгорье, где притулился городок.

Шамрай нашёл первый переулок справа и в темноте чуть не ударился головой о кузов грузовика. Задняя спинка была открыта, с правого бока лесенка в три ступеньки.

Чтобы убедиться, что ошибки нет, стукнул косточкой согнутого указательного пальца по кузову дважды по три раза. Где-то в кабине стук отозвался. Тогда, уже не раздумывая, полез на мешки, спрятался за ними, стукнул в железо кабины.

Кто-то вышел, закрыл заднюю стенку, убрал лесенку. Машина двинулась.

Они ехали долго, может с час, сначала по хорошей, потом по неровной, с выбоинами, дороге. Наконец остановились.

– Выходи, – сказал кто-то. Мужчина, женщина – не понять. Голос низкий, старческий.

Шамрай медленно слез на землю, чистый полевой воздух целебным потоком хлынул в его лёгкие. Где-то забрехали собаки. «Село», – подумал Шамрай.

– Иди сюда, – проговорил тот же голос. Твёрдая от мозолей ладонь взяла его за руку и повела.

Скрипнули одни двери, потом другие. Шамрай очутился в небольшой, скупо освещённой керосиновой лампой комнате. В углу стол да несколько стульев. С другой стороны два шкафа – один для одежды, другой для посуды. На стенах целая галерея семейных фотографий – сталевары, шахтёры, железнодорожник. Шамрай различил их всех по форме: у каждого – своя.

Перед Шамраем стояла древняя, высохшая старуха, злая, как растревоженная змея. Шофёр грузовика, человек с деревянным протезом вместо левой руки, вошёл вслед за Шамраем и тоже разглядывал её с интересом.

– Вот ты какой, свинячья собака, – шипела старуха. – Нет на тебя хорошей отравы, а пуля так давно по тебе плачет. Отвечай мне, ты моего мужа и сынов поубивал?

Роман Шамрай вспомнил машину, прошитую под Киевом его пулями. Солдаты сидели по четыре в ряд, дисциплинированно и ровно, будто гвоздики, вбитые в доску.

– Молчи лучше, – шипела старая женщина. – Все вы одинаковы. Всех вас вдоль дороги повесить бы на телеграфных столбах. Иди мыться.

Переход был неожиданным. Шамрай даже растерялся, не поняв.

– Иди мыться, говорю, – повторила старуха и зло плюнула. – Что мне, кнут, что ли, взять в руки? Иди сюда!

Шамрай шагнул за нею. В соседней комнате большая цинковая ванна была до половины наполнена горячей водой, Мыло и мочалка лежали рядом.

– Снимай свои лохмотья, – командовала женщина, – Вши на тебе небось кишмя кишат…

– Нет, вшей нету.

– Брешешь, все вы вшивые.

Шамрай разделся, не стесняясь злой женщины. Она взяла двумя пальцами его одежду и, отстранив от себя на вытянутую руку, вышла. Лейтенант опустился в ласковое тепло ванны и зажмурился от счастья. Что с ним будет дальше, он не хотел пока думать, главное – он на воле и по-настоящему поверил в это только сейчас.

Двери снова открылись.

– Побрейся, чтоб ты себе горло этой бритвой перерезал, – глаза старой женщины смотрели на него с откровенной ненавистью.

При свете маленькой лампы Шамрай послушно сбрил бороду. Из зеркала на него взглянуло незнакомое, смертельно бледное и усталое лицо с натянутой кожей на выступивших скулах. Только глаза горели голубым огнём ожидания… Ничего не скажешь, красавец. Краше в гроб кладут. Любой встречный догадается: дал дёру из лагеря. Вдруг Шамрай вздрогнул и голый выскочил в соседнюю комнату.

– Где моя одежда?

– Что позабыл там? Вошь на аркане? Подавиться бы тебе ею, – прошипела старуха.

– Воротник…

– А, воротник. Вон лежит. Возьми, повеситься бы тебе на нём. Ну посмотри, какой худой, собака, – обернулась она к немцу-шофёру. – Плюнуть на него посильней – переломится.

– Нет, не переломлюсь, – твёрдо ответил Шамрай.

– Молчи, – даже захлебнулась от ненависти старуха. – Молчи, дохляк несчастный, пока я тебя надвое не разорвала своими руками.

Потом, смерив взглядом голого Шамрая, подошла к шкафу и бросила на стул, стоявший посреди комнаты, штаны, сорочку, потом пиджак.

– Бери, надевай, чтоб тебя в гроб в этом пиджаке положили. Это моего старшего сына одежда…

Шамрай оделся, старательно пригладил воротник, красные кубики блеснули на петличках.

– Повязку на рукав повязал бы лучше, – женщина брезгливо скривила губы. – Без неё придушат тебя, как блоху. Ну, принарядился? Свинячья собака, садись к столу. Много не ешь, иначе, живот схватит. И пусть схватит, пусть! С молока начинай. С молока!

На свете есть ещё молоко…

– У нас осталось пятнадцать минут, – взглянув на часы, сказал однорукий водитель.

– Погоди, дай время, пусть пузо набьёт, чтоб оно у него лопнуло, – ответила женщина.

Через десять минут Шамрай поднялся из-за стола.

– Спасибо!

– Вот, возьми на дорогу. Встал бы тебе этот кусок поперёк горла, – бесновалась женщина. – И пропади ты пропадом, с глаз моих долой, чтобы вам только на страшном суде очутиться, злодеи проклятые, изверги.

– Спасибо за всё, – чувствуя плечами надёжное тепло грубошёрстного, ещё совсем приличного пиджака, сказал Шамрай.

– Скатертью дорога, чтоб тебе шею сломать в первом же кювете, будь ты трижды проклят…

– Я вернусь через три дня, фрау Ранке… – сказал водитель.

– Я тебе вернусь… В печь кину, людям скажу, гестапо позову…

– До свидания, – попрощался шофёр. И они вышли.

– Странная женщина, – заметил Шамрай.

– Странная? – переспросил немец и, не дав лейтенанту ответить, сказал: – Полезай в кузов и спи. Документы у нас настоящие.

Шофёр сумел хорошенько заправить чурками свой «самовар». Газа собралось немало, и машина сразу взяла с места, мотор гудел ровно и напряжённо. Видно, дорога улучшилась, потому что грузовик ехал всё быстрее.

Лёжа за мешками, Шамрай неожиданно заснул мёртвым сном. Проснулся оттого, что кто-то сильно тормошил его за плечо. Испуганно раскрыл глаза: серый рассвет туманил верхушки деревьев.

– Вставай, – сказал водитель. – И иди. Здесь недалеко город Льеж. Держись поближе к рабочим посёлкам. Друзей найти там легче. Это Бельгия. И в Германию не возвращайся. Где ты был до сих пор, забудь! Понял?

– Понял, – ответил Шамрай. И спрыгнул на землю.

– Глюк ауф!

– Глюк ауф! Спасибо Вам.

Машина загудела, как сердитый жук, и исчезла за поворотом.

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

Неужели это Бельгия? Шамрай недоверчиво огляделся. Чистое, сверкающее шоссе перерезало по-весеннему нарядный зелёный лес. Середина апреля, а уже совсем тепло. Над головой серое предрассветное небо, та самая минута, когда невозможно определит солнечным или хмурым будет день.

Значит, он, Роман Шамрай, на свободе. Что же ему делать?

Мысль постоянно возвращалась к этому вопросу, требовала немедленного ответа.

Осмотрел себя. Серый грубый пиджак болтается, как на вешалке, ботинки на ногах не новые, но крепкие, повязка на рукаве. Очевидно, на первый взгляд фигура его не вызовет удивления. Война, как колоду карт, перетасовала все народы Европы. Много разных людей слоняется по её асфальтовым дорогам. Всех не проверишь.

Длинная машина вырвалась из-за поворота, выросла на глазах, блестящей стрелой летела к Шамраю, который стоял на обочине, как километровый столб. Немецкие серые, украшенные серебром фуражки виднелись за полированным стеклом.

«Сейчас машина остановится, и тогда всё», – мысль молнией обожгла мозг.

Но на Шамрая не обратили ни малейшего внимания. У немецких офицеров были поважнее дела, чем проверять документы пешеходов. Тем более, что пленный с повязкой на рукаве не может быть опасным. Скорее всего, это батрак из соседней фермы.

Как чёрная птица, пронёсся мимо Шамрая «оппель-адмирал». Конечно, господам офицерам безразлично, сбежал ли он из лагеря или нет, но это только господам офицерам всё равно. Совсем другое дело комендатура. Самая обыкновенная комендатура, которая находится где-то совсем близко, может, даже рядом, наверняка иначе отнесётся к появлению Шамрая. Что же делать?

Во-первых, подкрепиться. В лагере он всегда голодал. В последний раз досыта наелся в своей землянке под Киевом. А тогда совсем не хотелось есть. Странно, как это человек может совсем не хотеть есть? Голод для Шамрая стал привычным бедствием, как неизлечимая болезнь. Иногда его удаётся ненадолго обмануть куском чёрного, вязкого, как глина, невыпеченного хлеба, но избавиться совсем невозможно.

Разумеется, этот бутерброд старухи можно оставить на всякий случай и съесть позднее, но Роман уже давно взял себе за правило: ничего не оставлять про запас, потому что кто знает, что с тобой может случиться в следующую минуту. Вот остановится возле него машина, и через десять минут он окажется в комендатуре. Там будет не до еды. Бутерброд нужно съесть немедленно.

Он прошёл вдоль дороги до опушки леса. Перед глазами расстилалось хорошо обработанное поле. Длинные ряды зелёных всходов сахарной свёклы бесконечными струями текли по тёмно-коричневой земле. Дальше расстилалось зелёное руно изумрудной озими, густой, как щётка. Видно, плодородная страна Бельгия.

Ещё дальше взгляд, скользнув по пустынному шоссе, различил в туманной утренней дымке село или небольшой городок. Высокий шпиль кирпичной кирхи впивался в серое небо. Вокруг неё буйная первозданная зелень садов. Среди них видны яркие розовые макушки. Это, должно быть, доцветают яблони. Среди садов небольшие двухэтажные домики. Они только угадываются на большом расстоянии. Вот в одном из таких уютных домиков и помещается комендатура.

Бутерброд всё-таки надо съесть немедленно.

Шамрай сошёл с шоссе, перепрыгнул через кювет и оказался на опушке леса. Сел на толстый корень могучего бука, так чтобы можно было видеть поле и далёкое село, огляделся хорошенько. Никого, тишина. Вынул из кармана свёрточек, перевязанный бумажной бечёвкой.

Два тоненьких, аккуратно отрезанных не ножом, а хлеборезкой кусочка серого хлеба, тонко намазанные мармеладом, были вкуснее самого роскошного торта. Шамрай ел жадно, торопливо, с наслаждением. Вот осталось хлеба откусить всего раза три, вот два, вот один. И всё. Ядовитый паук – голод теперь на какое-то время угомонится.

Хорошо в лесу, и на сердце удивительный покой, даже радость. Это ощущение непривычное и опасное, нужно точно установить, откуда оно пришло. Ну, догадаться не трудно. Оказывается, среди немцев есть настоящие, отчаянно смелые люди, больше того – друзья. Они выглядят, правда, немного странно, если вспомнить фрау Ранке, сердитую старую женщину. Но разве её злые слова имеют какое-нибудь значение? Людей ценят не по словам, а по их делам. А эта старуха сделала для него, может, не меньше, чем родная мать.

И ещё одна причина для радости – памятник Ленину надёжно спрятан в глубокой старой шахте. Гестаповцам и в голову не придёт искать его именно там, но даже если и подумают об этом, разве они найдут? Да ни за что на свете! В шахте хозяин шахтёр.

Всё обмозговали ребята. Молодцы! Не найти гестаповцам Ленина. Шильд не выдаст… Ох, какие же они, оказывается, разные – эти немцы.

Теперь Шамрай жить так, как жил до сих пор, больше не имеет права. Прежде он был бесправным военнопленным, с которым каждый мог сделать всё, что взбредёт в голову. Сейчас Шамрай на свободе…

Непременно нужно осмыслить, понять всё, что с ним произошло за последние месяцы или даже годы. Итак, какая сила ворвалась в его жизнь, кто его спас? На этот вопрос ответить просто. Это сделали немцы. Да, но… Вот в том-то и дело, что «но». Оказывается, «немец» – куда более сложное понятие, чем привык думать лейтенант Шамрай. Да, классовая общность значительно прочнее и шире национальной принадлежности. Конечно, это не новость. Ещё в школе тысячу раз говорили об этом. Немецкий рабочий и немецкий барон – далеко не одно и то же. Тогда почему же немецкие рабочие послушно варят сталь, которая упадёт смертельным грузом на головы таких же рабочих, английских или советских, и одновременно с опасностью для жизни спасают памятник Ленину? Может, в них классовое чувство, раздавленное гестапо, полицией, умерло и только изредка, просыпаясь, даёт о себе знать? Взяв в руки власть, фашисты прежде всего разгромили Коммунистическую партию, мозг рабочего класса. Как только организовались рабочие – сразу виден результат – памятник Ленину удалось спасти.

Погоди, Роман, зачем ты всё усложняешь, это же азбучные истины. Правда, истины эти старые, но выглядят они далеко не азбучно, если от них зависит судьба победы и твоя собственная жизнь… Ты сам вспомнил об этих азбучных истинах только сейчас, а раньше и не думал. Слова «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!» теперь тебе не кажутся привычным газетным лозунгом, они ожили, стали материальной силой.

Думай, думай, Шамрай, и делай выводы. Это не абстрактные теоретические размышления. Теперь это самая реальная суть твоей жизни. И от того, какие выводы ты сделаешь, будет зависеть твоё будущее; выживешь ты или умрёшь, погибнешь или победишь…

Ты должен сражаться и победить. Недалеко отсюда город Льеж. Там нужно найти друзей, и ты, лейтенант Шамрай, их найдёшь.

Над Бельгией всходило солнце. Может, у этой лесной опушки когда-то сидел Тиль Уленшпигель, свистел по-дроздиному, звонко, переливчато, и жирные монахи, глотая огненные цветы, жарились в чёрном пламени огромных костров, и до самого моря тянулся дым, пропахший горелым мясом, весёлые гезы проходили по этой же дороге воевать против испанского короля, против инквизиции, против чёрных ряс. Может, всё это было не так весело, как писалось в книге, но в тот миг Шамрай пожалел, что нет у него друга, верного Ламе Гудзака, толстого и ленивого, доброго и насмешливого.

Поля, укрытые серебристой дымкой едва заметного утреннего тумана, осветились первыми розовыми лучами солнца. Стало видно далеко вокруг: ширь, простор; все дороги перед тобой открыты как на ладони. Иди куда хочешь. Но куда?

Вдруг тихая, знакомая с детства мелодия прозвучала в воздухе. Если бы Шамрай не сидел, прислонясь к дереву, у него подкосились бы ноги от удивления, почти испуга. Ошалело потёр лоб вспотевшей рукой. Ещё не лучше: у него начинаются галлюцинации. Скорей всего, от голода и усталости. Нет, не похоже, ведь он вчера вечером и даже сегодня утром ел да и соснул изрядно в дороге.

А милая песня плыла над лесом, тихая и печальная, ласковая, как прикосновение маминых рук, сухих и мозолистых, но от этого ещё более нежных.

В самом деле наваждение какое-то, с ума можно сойти. А песня рассказывала о том, как шли девчата в поле жать спелое жито и спивали песню о милом сердцу хлопце, о его карих очах и злой судьбе, которая разлучила их с коханым. Шамрай сидел, закрыв глаза, не в силах пошевелиться. Руки и ноги будто свинцом налились. Неужели он помешался именно тогда, когда появился отблеск надежды?

Песня приближалась, потом отдалилась, почти совсем пропала. Только тихие её отзвуки дрожали над полем. Потом она снова стала приближаться, только стала другой – два девичьих голоса пели о кукушке, что села на калину да стала куковать о несчастной любви, от которой разрывается сердце.

Шамрай лёг на землю и пополз по опушке. Что-то шевельнулось перед его глазами. Лейтенант замер. Большая улитка, жирная и самодовольная, медленно двигалась по прошлогоднему гнилому листу, оставляя за собой блестящий и скользкий след. Спирально завитый домик удобно примостился на её спине. Роман в сердцах плюнул и выругался; слишком уж он стал пугливым за последнее время. Сердито отбросил улитку в сторону. Потом, осторожно раздвигая кусты, пополз вперёд, пока не увидел раскинувшееся перед ним широкое поле.

Песня, снова приближаясь, зазвучала громче, отчётливей. Нет, Шамрай не спал, не видел сны и не сошёл с ума. Песня жила, и её пели живые люди.

Вдоль длинных зелёных рядков, совсем так, как дома где-нибудь на Полтавщине, медленно двигались две девушки с тяпками в руках, ловкими молодыми руками они окучивали свёклу и, работая, пели.

Всё просто и понятно, а Шамрай бог знает что подумал. Этих девушек немцы, вероятно, забрали где-то на Украине, бросили в товарный вагон, привезли сюда и отдали фермеру в батрачки. За это тот обязан платить рейху пятьдесят марок ежемесячно и сдавать часть урожая уполномоченному интендантства.

Называется это мобилизацией всех сил для победы.

Из завоёванных областей везли в Германию девушек, как на каторгу. В пути иногда, выломав доски вагонов, некоторым удавалось бежать в леса, но многих всё-таки привозили в Германию, а уж оттуда отправляли в разные страны, видно, перепало и бельгийским фермерам, что ж, фюреру для победы всюду нужно собирать урожай.

Шамрай лежал неподвижно, а девушки всё приближались и приближались. Согнув спины над грядками свёклы, они неторопливо, но споро и умело рыхлили землю. Теперь песня стихла. Всё внимание сосредоточилось на тоненьких, как зелёные ниточки, ростках.

Окликнуть их или нет?

Шамрай весело засмеялся. Судьба посылала ему удивительный, счастливый случай, а он, видите, как перепуганный заяц, стал опасаться даже своих девушек.

– Девчата!

Они испуганно выпрямились, остановились, опираясь на тяпки. Теперь Шамрай мог их хорошо рассмотреть.

Одна, скорей всего, в год войны окончила десятилетку, другая немного постарше, но и ей лет двадцать пять, не больше. Первая – светловолосая, высокая, с голубыми, почти такими же, как у Шамрая, глазами и коротким в лёгких веснушках носиком на круглом нежном лице. Другая – чернявая, крепенькая, на сильных стройных ножках, надёжных, как столбики, вкопанные в землю. Из-под её платка, низко повязанного на лоб, смотрят острые, внимательные глаза. Их взгляд смелый, немного насмешливый. Лицо худое, отчего прямой, острый носик кажется ещё острее.

Некоторое время девушки стояли неподвижно, видимо, не поняв, откуда прозвучал окрик.

– Подойдите сюда, девчата! – не решаясь выйти в открытое поле, крикнул Шамрай.

Девушки подошли осторожно, не спеша. В их жизни было немало горя и опасностей. Они хорошо знали цену неосторожному шагу. Приближались, каждое мгновение готовые сорваться с места и бежать. Остановились шагах в пяти от Шамрая, оглядели его придирчиво, всё заметили – и повязку военнопленного на рукаве, и красные лейтенантские «кубари» на воротнике.

– Ты кто такой? – спросила та, что была постарше.

– Разве не видишь? Пленный.

– На какой ферме работаешь? – Снова спросила тёмноволосая. Беленькая стояла не в силах вымолвить и слова. Обе побледнели от волнения, старались овладеть собой и не могли. Смотрели на Шамрая, на его худое, бледное, костлявое лицо, на добротный пиджак, крепкие ботинки…

– Я не работаю на ферме.

– Убежал? – ахнув, отшатнулась беленькая.

– Убежал, – улыбаясь, ответил Шамрай. Сердце его наполнялось настоящим счастьем: он встретил своих людей на чужбине. Сейчас это больше чем встретить родного, близкого человека… Теперь всё будет хорошо. Да, теперь всё будет хорошо.

– Откуда бежал? – спросила тёмноволосая девушка.

– Забыл. А как называется ваш город?

– Это не город – село. Называется Гантиль.

– Комендатура здесь есть?

– Что, соскучился? Хочешь привет передать?

– Нет, особого желания не имею, – Шамрай засмеялся, – Ну, а всё-таки есть комендатура?

– до комендатуры двенадцать километров. А ты, может, скажешь нам, откуда убежал?

– Из Германии.

– Ври больше, оттуда не убежишь.

– А я вот убежал. Если смерть тебе посмотрит в глаза – убежишь.

– Как же ты оказался здесь? -

– Всего не расскажешь, девчата. И это сейчас не имеет никакого значения. Скажу – были хорошие люди. Помогли. Да я и теперь нуждаюсь в помощи, поверите – ровным счётом ничего не знаю: где я, что это за местность вокруг, где ближайший лагерь военнопленных?

– В Нуртре.

– Это большой населённый пункт?

– Нет, городок небольшой.

– Решим на всякий случай, что сбежал я именно оттуда. Теперь главный вопрос – куда идти дальше? Помогите мне.

– Вот что, – сказала темноглазая, – стоять здесь нам с тобой, сам понимаешь, не очень-то удобно, всюду немецкие глаза да уши. Не успеешь и глазом моргнуть, а полицейский тут как тут… Как зовут тебя?

– Романом.

– А меня Галей. Она – Нина. Ты небось голодный? Худой-то больно, даже смотреть страшно. Пойдём на полдник, чего-нибудь захватим тебе. Как стемнеет, проведём на ферму, переночуешь одну ночь у нас. Фермер уехал в Льеж, а мадам без него и носа из дома не высовывает. Что-нибудь придумаем вместе.

– Карту бы мне…

– А может, заодно и самолёт прихватить? Чтобы сразу до Москвы без пересадки? Умный, как я посмотрю.

– В гараже, где машина стоит на колодках, полно всяких карт, – оживилась беленькая.

– Нина, – Шамрай чуть было не упал перед ней на колени. – Умоляю тебя, принеси в обед… вместе с хлебом. Принеси несколько, а я выберу, что мне нужно.