Текст книги "Избранные произведения в 2-х томах. Том 2"
Автор книги: Вадим Собко
сообщить о нарушении
Текущая страница: 12 (всего у книги 46 страниц)
Стало ещё светлее. Луна вот-вот прорвёт лёгкую паутину туч, нужно спешить. Забор невысокий, хозяин строил его не для гестапо. Пальцы стали непослушными, чужими, растопырились, как грабли, но ему всё-таки удалось сцепить колючую, злую проволоку. Теперь можно попробовать перелезть.
Протянул обе скованные руки и, цепляясь раздувшимися, как сосиски, пальцами, подбородком, разрывая в кровь кожу и не чувствуя боли, срываясь и вновь цепляясь, помогая себе плечами, коленками, носками разбитых ботинок, он одолел наконец забор. Тяжело, словно мешок с овсом, упал на землю, лицом вниз, но сознание не потерял.
Мгновение лежал, прислушиваясь, потом поднялся и пошёл. Мысль о том, что случилось невероятное, невозможное – он убежал из гестапо, шёл сейчас свободный по этой предрассветной пустынной дороге, дышал свежим вольным воздухом, – заставила ликующе и испуганно забиться сердце. Пройдёт какой-нибудь час или того меньше – и его хватятся в гестапо, если уже не хватились, и тогда… О том, что будет тогда, Шамрай приказал себе не думать. Об этом нельзя было думать. Но непокорная мысль напоминала о чёрной собаке Рексе, о его крепких, как стальные кинжалы, зубах. Где были собаки, когда он, Шамрай, перелезал через забор? Может, их повезли искать кого-то, рвать лютыми зубами, терзать…
Вдоль дороги, в кювете, бежал ручей. И Шамрай долго шёл по мелкой воде. Наклонялся к ручью, стоя чуть ли не по колено, и жадно пил холодную свежесть, и снова шёл.
Куда идти?
Просто идти вперёд, подальше от гестапо.
И он шёл и шёл. Небо прояснялось, тучи, гонимые утренним прохладным ветром, потеснились, разбегаясь в стороны, и освободили место для месяца, уже по-утреннему бледного и далёкого. Вместе с тучами медленно и лениво отступала темнота, оставляя на весенней слякотной дороге одинокого путника.
И одна мысль заставляла биться уставшее сердце Шамрая и переступать обессиленными, словно ватными ногами: «Ты должен идти, Роман, пока дышишь, идти вперёд, дальше от гестапо, от этого маленького домика в тихом городке, название которого ты так и не узнаешь в своей жизни». Уже на рассвете, когда луна растаяла у горизонта, будто тоненькая льдинка в тёплой воде, и на востоке зарозовело небо, Шамрай покачнулся и тяжко, всем телом, как солдат с простреленной грудью, упал на землю. Молодая поросль кустов охватила его и спрятала в своей зелени. Окровавленный, почти бездыханный, лежал он долго. Солнце двигалось к полудню, а Шамрай ничего не видел, не слышал, но всё-таки жил.
Хриплое дыхание вырывалось из груди, маленькие кровавые пузырьки, пенясь, лопались в уголках губ. Но дыхание постепенно выравнивалось, обморочность переходила в сон.
Потом кто-то приложил к его груди горячую иголку. Огромный, кроваво-красный, как сочная вишня, комар сидел на груди и пил кровь. Шамрай хотел пристукнуть его ладонью – бряцнула цепочка наручников, острой болью отозвалась в запястьях. Комар с победным звоном улетел, тяжело неся в воздухе своё прозрачное на солнце, кроваво-красное тело.
Шамрай взглянул на свои руки. Набухшие и почерневшие, они напоминали огромных раков с растопыренными негнущимися клешнями-пальцами. О том, чтобы пошевелить ими, страшно было и подумать. Стальные браслеты глубоко вонзились в отёчную кожу.
Когда-то он читал рассказ одного английского или американского писателя о преступнике, который убежал из полиции с кандалами на руках. Цепь была сделана из особой стали: чем старательней её распиливали, тем крепче она становилась. Потом, став сталеваром, Шам-рай познакомился с этой сталью – действительно, зёрна аустенита поддавались лишь специальной обработке. Но преступнику тогда было не до теории. Он долго бился, стараясь освободиться от своих оков, и, обессилев в бесполезной борьбе с наручниками, сдался, вернувшись в полицию. Мораль ясна: не вздумай бежать в кандалах из нашей стали, которая, разумеется, самая лучшая на свете. Все сразу: и мораль, и реклама.
Шамрай, не отрываясь, смотрел на свои руки, и ему казалось, будто они пухнут и чернеют прямо на глазах, а стальные браслеты впиваются всё глубже и глубже. Невозмутимо холодные, они теперь жгли лютым, беспощадным огнём. Долго такую боль не вытерпеть. Ещё день, два, и тогда начнётся гангрена. Пожалуй, поймёшь того преступника, вернувшегося в полицию… Но ты, Шамрай, не вернёшься. Значит, тебе остаётся только смерть.
Нет, неправда. Есть выход. Рискованный, но всё же выход: идти к людям. Неизвестно, кого ты встретишь, что это будут за люди, но всё равно нужно идти к ним. Из сотни, возможно, только один захочет тебе помочь, но и то хорошо, и то уже надежда. Умереть от гангрены или просто с голоду ты ещё успеешь. А пока идти к людям. Где они, эти люди?
Шамрай с трудом поднялся и пошёл, как в бреду, неся впереди себя налитые сумасшедшей болью руки. Вечер уже приближался, Шамрай пролежал в лесу без сознания почти весь день. Что ждёт тебя через день, через час или даже через минуту? С жизнью или со смертью затеял ты игру, Роман Шамрай?
ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ
На шоссе он вышел, когда стемнело. Безлюдное, тихое, оно узкой лентой разрезало густой подлесок. Дорога привела Шамрая к селу, на окраине которого стоял большой добротный дом. Двухэтажный, крыша крыта красной черепицей, вокруг ограда из проволочной сетки, за домом рига, конюшня и склад инвентаря. В сгущающихся синеватых сумерках поблёскивал лемехами тяжёлый однокорпусный плуг.
Зайти? Или нет? Подумай, ещё есть время. А боль, которая рвёт руки и которую терпеть больше невозможно?.. Потому-то он и войдёт в этот дом – выбирать ему не из чего. Да, сюда он и войдёт, а там пусть будет что будет. Пожилая женщина вышла на крыльцо, взглянула…
Хотела крикнуть и не смогла вымолвить ни одного слова. Шамрай толкнул ногой железную калитку, она легко отворилась. Вошёл во двор, всё так же неся перед собой распухшие, налитые болью руки, и молча остановился перед крыльцом.
Женщина смотрела на него обезумевшими, полными ужаса глазами. Наверное, привидение не испугало бы её так, как испугал вид живого человека. Она была не такая старая, как показалось Шамраю на первый взгляд. Высокая, худая, с продолговатым иконописным лицом и широко раскрытыми светлыми глазами. Большие натруженные руки с длинными заскорузлыми пальцами. Чёрная юбка и тёмно-зелёная тёплая, связанная из грубой шерсти кофта. На ногах деревянные сабо, залоснившиеся от долгой носки. Волосы гладко причёсаны и на затылке свёрнуты в тугой узел. Рот большой, губы стиснуты сурово.
– Тебе что нужно? – спросила женщина. Голос её прозвучал хрипло, прокуренно.
Шамрай молча протянул к ней свои скованные руки. Крупповская сталь тускло блеснула в свете умирающего дня.
– Из гестапо бежал? – прошептала женщина, лицо её влажно заблестело, мгновенно покрывшись бисеринками холодного пота, плечи передёрнул озноб.
Шамрай молча кивнул.
– Ты военнопленный?
Он взглянул на свой левый рукав: повязка была на месте.
– Что там у тебя? – послышался бодрый мужской голос. Скрипнули двери. Хозяин, пожилой худощавый человек, появился на крыльце рядом с женщиной. – Кто такой?
– Он убежал из гестапо, – сказала женщина.
– Вот как! – Бодрый и по-прежнему невозмутимый голос мужчины не выдал и тени испуга или удивления. – Если он убежал из гестапо, значит, туда и вернётся. Я сейчас пойду в полицию.
– Нет, – сказала женщина.
– Это почему «нет»?
– Ты пойдёшь к кузнецу. Его нужно расковать, ты только взгляни на эти руки…
– Знаешь, Пелажи, на твоём бы месте….
– На твоём бы месте я уже давно бежала бы за кузнецом,
– Нет, он удрал из гестапо – туда ему и дорога. Жан Лиэрваль не будет помогать преступникам. Приказы властей нужно выполнять.
– Войдём в дом, – твёрдо сказала женщина. – Незачем кричать на всё село. Иди сюда. – Последние слова относились уже к Шамраю.
Они втроём вошли в большую, когда-то побелённую извёсткой, но теперь сильно закопчённую комнату, раскрытое жерло камина, сложенного из отшлифованного камня, занимало почти половину стены. Напротив камина у стены стояли дубовый, чисто выскобленный стол и крепкие высокие табуретки. Возле стены – лавка. Над ней – портреты Гитлера и Петена, один против другого, как иконы, в уголках по обе стороны камина. Узенькая и крутая лесенка; вела на второй этаж. На столе свечка из белого воска, Окна узенькие, как бойницы.
«Всё, конец, – подумал Шамрай, но тревоги эта мысль не прибавила. – Только бы скорей».
– Садись, – приказала Шамраю хозяйка. – А ты иди за кузнецом. – Она взглянула на мужа.
– Ты с ума сошла! – крикнул хозяин. – Завтра об этом узнает всё село, приедет гестапо. А с ним шутки плохи, сама знаешь. Всё пойдёт прахом: весь труд, всё моё состояние – коту под хвост. Да и самим крышка. А его всё равно не спасёшь. Выловят как зайца с гончими. Да ещё и нас с ним повесят за компанию, иначе скучно будет одному болтаться на перекладине. А я не хочу рисковать своим имуществом, своим будущим и счастьем моих детей. Его всё равно не спасёшь. Конченый человек…
Деревянный весёлый перестук маленьких сабо послышался на лестнице, будто кто-то ударял по клавишам ксилофона, и девочка лет тринадцати сбежала по ступенькам. Уже не ребёнок, но ещё и не девушка, хорошенькая как куколка, со светлыми пышными волосами, она на миг остолбенела, увидев Шамрая; даже пальцы приложила к раскрытому от испуга рту.
– Кто это? – прошептала она.
– Иди в свою комнату, Ивет, – приказал отец.
– Я никуда не пойду.
– Хорошо, оставайся. Посмотри, что вытворяет твоя мать, – с раздражением произнёс отец, кивнув в сторону Шамрая. – Она задумала лишить тебя приданого, а меня покоя. Скоро здесь будет гестапо! А ей всё равно. Она забыла, что я взял её нищей. Две тысячи франков и корова – это сейчас ничего не значит да и тогда стоило чуть больше плевка. А теперь она и меня хочет сделать нищим…
– С него нужно снять наручники, – сказала Ивет.
– Его нужно запереть в подвал и немедленно идти за полицейским. Если не успеем сообщить в гестапо, его найдут у нас, и мы тогда окажемся укрывателями преступника, – ответил отец и приказал Шамраю: – Вставай…
Шамрай даже не взглянул на Лиэрваля.
– Вставай! – повысил голос хозяин.
Роман не шелохнулся. Ему казалось, словно он идёт по краю обрыва или по туго натянутому тросу над ущельем и каждый его шаг вызывает тонкий, пронзительный звон; не пошатнуться, не дрогнуть – это самое главное, потому что внизу пропасть. Сейчас лучше молчать и не подчиняться этому разгневанному господину.
– Ты сейчас же пойдёшь за кузнецом, – задыхаясь, прохрипела Пелажи.
– Ты подумала о том, что…
– А ты подумал о соседях? Они же возненавидят нас, позови мы полицию! Как мы будем тогда жить, ты подумал?
– Они не узнают.
– Узнают.
– Подожди, мама, – сказала Ивет, сверкнув весёлыми голубыми глазами. – Ты прав, папа. Полицию надо позвать обязательно. Только оденься попристойнее, а то, взглянув на тебя, можно испугаться. Месье ажан ещё подумает, что ты со страху ума лишился, если в таком виде выскочил из дома.
Жан Лиэрваль недовольно осмотрел себя. И вправду, выглядел он не самым лучшим образом. Уважаемому в деревне человеку появляться людям на глаза в таком нереспектабельном виде не пристало. Придётся переодеваться. А всё-таки, может, не стоит?
– Ты никуда не пойдёшь, – сказала Пелажи.
– Ещё как пойду! – ощерив зубы, зло усмехнулся Лиэрваль. – Ты меня знаешь. Раз я сказал, так оно и будет.
Ивет, не желая принимать участие в разговоре старших, осторожно обошла Шамрая и выскользнула за дверь.
– Пока ты будешь ходить за полицейским, – озорно улыбнулась Пелажи, – я этого парня так спрячу – никакое гестапо не найдёт. Целуйся тогда на здоровье со своим полицейским.
– Можешь прятать. Пусть даже его не найдут, меня это не касается. Моё дело заявить в полицию, а там хоть трава не расти, – строго сказал Лиэрваль и тут же как ни в чём не бывало спросил жену: – Неужели всё-таки следует переодеться?
– Обязательно, – сказала Пелажи.
Лиэрваль было направился в свою комнату, но проходя мимо Шамрая, увидел его петлицы и испуганно отшатнулся.
– Русский, – почти шёпотом выговорил он, и большие губы на его длинном, похожем на вытянутую дыню лице вдруг побледнели и задрожали. – В полицию. И как можно скорее!
Жена с любопытством взглянула на беглеца. Она шагнула к шкафу, взяла алюминиевый авиационный бидончик, кружку, налила молока, поднесла к губам Шамрая,
– Пей!
Лейтенант не пошевелился.
– Пей, – тихо сказала женщина, краешком кружки разжала пересохшие губы, наклонила её и попросила почти нежно:
– Пей.
– Ты ещё нянчиться с ним будешь! – высоким фальцетом пронзительно взвизгнул Лиэрваль.
– Что ты кричишь? Ты же собрался идти в полицию, – спокойно проговорила женщина. – Ну и иди себе.
– А ты?
– А это уж моё дело и тебя не касается.
Лиэрваль растерялся. Душу его терзали противоречивое острые чувства. Конечно, жена права: всё село будет презирать Лиэрваля, если он выдаст пленного. Этот русский парень, видно, здорово насолил проклятым бошам, и потому помочь бы ему не мешало. Но, с другой стороны, вдруг кто-нибудь дознается, шепнёт полиции, и тогда пропадай пропадом всё хозяйство, которое с таким трудом, как муравей, собирал Жан Лиэрваль. Именно теперь, когда он стал не просто зажиточным крестьянином, каких тысячи, а чуть ли не помещиком, рисковать своим добром и благополучием он не может. Нет, дураков мало!
Это последнее чувство победило.
– Я пойду переодеваться, – объявил он, не трогаясь, однако, с места.
– Иди же, – легко согласилась женщина. – Иди. – Всё её внимание сосредоточилось на губах. Шамрая. Она почти обняла лейтенанта, ласково по-матерински поддерживая ему голову. Роман пил медленно, трудно. Каждый глоток отдавался острой болью в горле.
Эта сцена подействовала на Лиэрваля совсем неожиданно.
– Ты меня никогда так не поила, – закричал он. – Даже когда я болел!
– Иди в полицию! – спокойно сказала Пелажи, не глядя на мужа.
Лиэрваль сел на табурет, подозрительно взглянул на жену. Почему вдруг ей захотелось, чтобы он ушёл? То не соглашалась, а теперь, видите ли, гонит.
– Пей, мой хороший, пей, – приговаривала Пелажи, отлично понимая, чувства своего мужа.
Лиэрваль повертелся на табурете, устроился удобнее, каждым движением своим подтверждая твёрдость только что принятого решения, и сказал:
– Я никуда не пойду! Не надейся. В полицию сбегает Ивет. Где это она запропастилась, проклятая девчонка?
– В полицию я не пущу Ивет. Ты что хочешь, чтобы у неё женихов не было, чтобы о ней говорили: это та Ивет Лиэрваль, которая донесла в полицию на пленного? Ты можешь идти: о тебе на селе всё равно никто доброго слова не скажет. Иди, что ж ты расселся? – строго сказала Пелажи мужу и, обращаясь к Шамраю, заговорила нежно. – А ты пей, мой славный, пей.
Роман пил, и каждый глоток молока, как живая вода, возвращал ему сознание и силы. Он уже стал лучше различать голоса супругов, даже мог понять смысл их спора и одновременно всё сильнее ощущал боль от наручников.
– Раньше я считал, что мужчина и женщина, венчанные в церкви, – сказал Лиэрваль, – это одно целое. Ты же мать моих детей, ты моя жена! А сейчас вижу: никому нельзя верить.
– Иди в полицию, – не обращая внимания на тираду мужа, повторила Пелажи, поглядывая на дверь.
– Не пойду, – ответил Лиэрваль с раздражением. – Чего ради вдруг ты гонишь меня из собственного дома? И куда подевалась эта поганая девчонка? То весь день вертелась перед глазами, а то и след простыл.
– Она сейчас вернётся, – Пелажи налила вторую чашку и так же осторожно и по-матерински ласково попридержала левой рукой голову Шамрая, правой поднесла чашку к его губам.
– Ты думаешь, я не пойду? – в сердцах вскрикнул Лиэрваль. – Ошибаешься. Дойду! И не буду переодеваться, не на свидание иду. Так сбегаю. Месье ажан меня не осудит за мой вид, наоборот, похвалит за старание.
– Непременно похвалит, – Пелажи, скривив губы, усмехнулась. – Что ж ты сидишь?
Но Лиэрваль не мог подняться с табурета. Если бы жена возражала, протестовала, просила бы его остаться, он, наверное, давно бы побежал в полицию. А тут… Почему она хочет его выпроводить? Чтобы остаться с пленным? Э-э, нет! Дураки нынче все перевелись. Время не то.
Ревнивый и подозрительный Лиэрваль даже в таком невероятном случае видел покушение на его достоинство. И хотя измученного полуживого Шамрая никак нельзя было назвать соперником, хозяин не мог уйти из дома. Сам он отлично понимал, как глупо, больше того опасно тратить дорогие минуты, но сдвинуться с места был не в состоянии.
– Потерпи ещё немного… Выпей, ну выпей, мой хороший, – ласково звучал голос Пелажи.
Вдруг глухо стукнула калитка, послышались по двору осторожные лёгкие шаги. Лиэрваль, смертельно побледнев, вскочил с табурета, бросился к выходу.
– Доигрались, – прохрипел он. – Идут! Кто-то донёс. Мы погибли…
Он добежал до дверей, хотел уже щёлкнуть замком, но, сообразив, что запираться от полиции нельзя, метнулся к лестнице. Жалкое и растерянное его лицо выражало панический страх.
Двери распахнулись: на пороге комнаты показался высокий человек с чёрной, аккуратно подстриженной бородой, весёлая и дерзкая улыбка была на его полных губах. Из-за плеча чернобородого выглядывал молодой парень, такой же высокий, поразительно похожий на вошедшего, только без бороды. А ниже, из-под руки парня, смотрело озабоченное и встревоженное, но одновременно довольное собой, милое личико Ивет.
– Ты, Клод? – Ноги Лиэрваля подкосились, и он обессиленно опустился на скамейку. – Как ты здесь очутился?
– Я, как видишь, – всё ещё улыбаясь, ответил кузнец Клод Жерве, – Ивет прибежала, говорит, у вас объявился человек в наручниках. А разве это хорошо, когда они сковывают руки? Конечно, скверно. Вот я и пришёл.
– Ну погоди у меня! Выходит, это ты успела… Пропала семья! – со злобой прохрипел Лиэрваль, переводя взгляд на Ивет, и плаксиво запричитал: – Пропала семья! Не на кого положиться. Дочь родная, и та… Ну подожди, я с тобой ещё поговорю!
Это вывело из себя Патрика Жерве. Молодым задиристым петушком подскочил он к опешившему Лиэрвалю.
– Если вы хоть одним пальцем тронете Ивет, я сделаю из вас такое фрикассе, что и самому кролику не снилось. Это моя девушка…
– Вот, оказывается, какого родственничка посылает мне бог! Пропадите вы все пропадом! – в сердцах плюнул Лиэрваль.
Клод Жерве, не обращая внимания на разгневанного хозяина, подошёл к Шамраю, взглянул на наручники, покачал головой, сказал:
– Сальо!
«Сволочи» – Роман хорошо знал это слово.
– Ты откуда? – спросил кузнец.
– Рюс, – ответила за Шамрая Пелажи. – Разве не видишь? Вот, взгляни на воротник.
– Рюс! – воскликнул молодой Жерве.
– Всё равно кто бы он ни был – наручники надо снять, – сказал кузнец. – Пока эту проклятую сталь разобьёшь, семь потов сойдёт. Очень больно ему будет…
Чёрную, густую, будто из проволоки сплетённую бороду Клода Жерве уже тронула седина, прихватило словно лёгким морозцем. Был он крепко сколоченный, весь прокалённый жаром горна, хотя теперь в его кузне не так-то часто дышали беспокойные мехи. Кузнец Клод
Жерве уже давно стал автомехаником. И возле его кузни чаще останавливались машины, нежели лошади.
– Нужно сообщить месье ажану, – невнятно, сквозь зубы проговорил Лиэрваль: его била нервная дрожь.
– Ты тоже так думаешь? – кузнец обратился к Пелажи.
Женщина молчала. Она придерживала Шамрая за плечи, изредка проводила суховатой, натруженной рукой по его волосам.
– Ты меня хорошо знаешь, Жан Лиэрваль, – твёрдо выговаривая слова, словно молотком ударяя по наковальне, сказал Клод Жерве. – Мне шестьдесят три года, у меня пятеро сыновей, две дочки и восемнадцать внуков. Через три-четыре года мы с тобой породнимся, потому что этот негодник, – он кивнул на сына, – не выпустит Ивет из рук. И правильно сделает. Ивет – хорошая девушка, хотя и твоя дочь.
– Что ты этим хочешь сказать? – как ужаленный заверещал Лиэрваль. Он вскочил со ступеньки, подбежал к Жерве, его бледное, потное лицо, испуганные глаза выражали смятение.
– Только то, что ты слышал. Не кричи, не егози, я ничего не сказал худого: она всё-таки твоя дочь. Так вот, послушай внимательно: если ты заявишь в гестапо, меня, конечно, схватят и бросят в тюрьму и, скорее всего, расстреляют. Могут расстрелять или повесить ещё кого-нибудь из моих сыновей. Но всех Жерве им не уничтожить! Нас много. И последний или последняя, ты понимаешь своей бараньей башкой, последний или последняя из Жерве придёт и повесит тебя на перекладине, как шелудивого пса. Тебе это ясно? А теперь можешь идти в полицию.
Жерве старший отвернулся от Лиэрваля, будто тот и не стоял перед ним, в растерянности переминаясь с ноги на ногу. Взглянув на Шамрая, кузнец кивнул сыну:
– Патрик, помоги.
Патрик Жерве, гибкий и сильный, как молодой дубок, искоса посмотрел на Ивет, подморгнул ей, мол, не беспокойся, всё будет хорошо, потом подошёл к Шамраю, ласково обнял его за плечи, поднял с табуретки. Кузнец тоже шагнул к Роману, обнял его, и так, плечом к плечу, они не то повели, не то понесли Шамрая к дверям.
На пороге Клод Жерве остановился, обернулся к Лиэрвалю.
– И не переживай ты, истеричка! – Тёмные, по-молодому живые глаза кузнеца выражали презрение. – Ты ещё будешь хвастаться, рассказывая, как спасал пленного. Победа не за горами.
– Откуда ты знаешь? – запальчиво крикнул Лиэрваль.
– Значит, знаю, раз говорю, – ответил Клод Жерве и тут же обратился к хозяйке дома и её дочке. – Прощай, Пелажи, успокой своего мужа. Расти быстрее, Ивет. Именно, такой невестки мне недоставало.
Пелажи и Лиэрваль безмолвно стояли на высоком крыльце, сложенном из широких каменных плит, выбеленных дождём и ветром. Со стороны могло показаться, что гостеприимные хозяева провожают своих захмелевших гостей, которые, старательно поддерживая друг друга и не совсем твёрдо ступая, добрались до калитки, открыли её и, потоптавшись немного, будто примеряясь, как удобнее протиснуться всем вместе в узкую дверь, вышли на улицу. Калитка хлопнула, звякнув щеколдой. И всё стихло.
Лиэрваль с облегчением вздохнул, дрожащей рукой провёл по своему влажному, с глубокими залысинами лбу, поправил воротнйк клетчатой рубашки.
– Хватит нам торчать на пороге у всех на виду, – сказал он. – И так теперь разговоров не оберёшься. Ведь эти остолопы Жерве всегда лезут на рожон…
– Но мы не выдали его, – Пелажи всё ещё смотрела на недавно захлопнувшуюся калитку, на сквозной, сплетённый из проволоки и покрашенный зелёной краской забор, хотя за ним уже никого не было видно, лишь клонились тяжёлые и сочные от недавно прошедших дождей кусты шиповника. – Молодец Ивет! Если бы не она, у тебя хватило бы ума потащиться в полицию…
– А-а, Ивет, – спохватился вдруг Лиэрваль. – Эта поганка вздумала отца дурачить. Сейчас возьму вожжи и покажу ей, где раки зимуют.
Наконец-то он нашёл на ком сорвать зло и бросился в дом. Но Ивет за эти полчаса повзрослела. Это было короткое, но важное мгновение, когда вдруг ребёнок становится взрослым, бутон – розой, тихий, незаметный человек – героем.
– Может, тебе принести вожжи? Проучить меня вздумал? – насмешливо спросила дочь, всматриваясь в окно, из которого была хорошо видна дорога. И тотчас же резко ответила: – Мне теперь есть куда голову приклонить. И я тебя не боюсь.
– Молчи! – Лиэрваль с силой хлопнул широкой ладонью по столу, так что звякнули расставленные на столе чашки.
– Успокойся, – проговорила Пелажи, отодвигая от края подальше тарелку с хлебом. – Клод Жерве сказал правду. Настанет время, когда ты будешь рад, что приютил этого пленного.
– Ты думаешь? – спросил Лиэрваль. Он уже лихорадочно соображал, взвешивал.
– Я уверена.
В высокой, с огромным камином и закопчённым потолком комнате наступила насторожённая тишина.
В кузнице Клод Жерве снимал наручники. В глазах Шамрая темнело от безумной, страшной боли, но он терпел: когда руки освобождают от кандалов, можно вытерпеть любую боль.
– Сильный ты парень, – сказал кузнец, сняв с левой руки браслет. – Шевели, работай пальцами. Пусть кровь побежит по жилам, застоялась.
Вот и другой браслет упал на землю.
– Крепкая сталь, – сказал Патрик Жерве. – Крупповская, специальная. Как ты думаешь, отец, выбросить их или убрать? Может, пригодятся ещё?
– Спрячь. Перекуём на какую-нибудь мелочь. А ты, парень, пошевеливай пальцами.
Кузнец внимательно рассматривал Шамрая, и его тёмные, в густой сети прожилок глаза наливались гневом.
– Что они с тобой сделали, парень! Посмотри хорошенько, Патрик, и запомни на всю жизнь. Кожа да кости. Кажется, ветром дунет – упадёт. Ан нет, не тут-то было. – И вдруг неожиданно весело рассмеялся, сверкнули в бороде крепкие жёлтые зубы. – Молодец!
Шамрай обессиленно опустился на траву и, прислонясь спиной к ящику с инструментами, устало прикрыл глаза. Он слушал рокочущий бас, довольный смешок кузнеца, и покой разливался в его душе. Хотелось лежать вот так, как лежал он, час, день, вечность, в этом удобном дворике, где как-то очень по-домашнему и родному пахло землёй после дождя.
Четыре дня он отлёживался в старом, заброшенном сарае, притулившемся на поляне небольшого лесочка, примыкавшего к селу. В сарае, видно, когда-то ещё до войны хранили сено, но сейчас были свалены брошенный сельскохозяйственный инвентарь, поломанные машины.
Вечером сонную тишину леса спугнули осторожные шаги человека: Клод Жерве, тщательно прикрыв за собой дверь, присел рядом с Шамраем.
– Надо уходить. Завтра будет облава. Тебя ищут.
– Откуда ты знаешь?
– В нашем селе ажан – неплохой парень. А после Сталинграда стал и вовсе ласковым.
– Как называется ваше село?
– Лонваль. А тебе зачем?
– Хочу знать, где тебя найти после войны.
– Блестящая идея. И потому давай выпьем за победу. Конечно, вино не то, но всё-таки…
Он вынул из кармана бутылку вина, два алюминиевых стаканчика.
– Ну, давай за Сталинград.
Они выпили.
– Вот тебе немного хлеба и сыра, – сказал Жерве. – На один день хватит. А там что-нибудь найдёшь. Красть не советую. Твой путь лежал на юго-запад от Парижа. Это верная дорога – там маки, но идти туда очень далеко, и я там никого не знаю. Ты пойдёшь прямо на север – к шахтёрам. У меня есть адрес одного хорошего знакомого. Город Терран, улица Бордо, номер девять. Имя – Морис Дюрвиль. Повтори.
Шамрай послушно повторил.
– Ещё раз! Ещё раз!
Лейтенант улыбнулся, но адрес повторил трижды: записывать ничего нельзя, это ясно.
– До Террана ты пойдёшь вот так… – Жерве перечислил города и сёла, через которые предстояло идти Шамраю. – Туда километров восемьдесят. Иди ночью и на рассвете.
– Кто такой этот Морис Дюрвиль?
– Шахтёр. Там, в Терране, все шахтёры. Давай ещё вспрыснем на прощание, и трогай. Наш полицейский сказал правду. Но облаву могут начать и раньше. Его могли обмануть, такое уже бывало… Ничего, приличное вино. Ну, счастливо тебе!
Они обнялись. Борода Клода Жерве, как железная щётка, уколола свежевыбритую щеку Шамрая.
– Старый осёл, самое главное-то я и забыл, – сказал кузнец. – Когда найдёшь Мориса, отдашь ему вот эту штуку, – он протянул Шамраю затейливо скрученный железный гвоздик. – Это пароль. Иначе он тебе не поверит. Если тебя поймают, скажешь, что просто безделушка, чтобы прочищать от табака трубку. Ну, кажется, всё. Не отлежался ты как следует, но ничего не поделаешь. Бон шанс!
– Бон шанс, – улыбаясь, ответил Роман Шамрай и пошёл из леса. Маршрут ясно отпечатался в его мозгу, будто его вырубили на камне. Адрес он будет помнить теперь до самой смерти. Удивительное, восторженное настроение наполнило всё его существо. Впервые за два года мытарств он точно знал, куда шёл.
