Текст книги "Избранные произведения в 2-х томах. Том 2"
Автор книги: Вадим Собко
сообщить о нарушении
Текущая страница: 40 (всего у книги 46 страниц)
– С ума сошёл! – Гостев недовольно метнул взгляд на Лихобора. – Новое дело! Скоро профсоюз потребует, чтобы начальник цеха, стоя по утрам в проходной, клал в рот рабочему по конфетке.
– Обойдёмся без этого. А отдых людям надо обеспечить. Они всю зиму будут напряжённо работать, имеют право и отдохнуть по-человечески. Так что пусть директор раскошелится.
– И не подумаю говорить с ним об этом. – Гостев упрямо стоял на своём. – Где же тогда сознательность, социалистическое соревнование?
– Партия учит нас сочетать моральные и материальные стимулы. Они тесно связаны, энтузиазм и отдых. Хорошо отдохнёшь – хорошо и поработаешь. – Лука тоже не сдавался. – Не об этой зиме, я о будущем думаю, ведь нам трудиться не только над выпуском ОК-42, а ещё много лет работать. Одним словом, нужны средства на сто десять путёвок.
– Браво, профсоюз! – Чёрные брови Горегляда довольно шевельнулись.
– Я, конечно, поговорю с директором… – вяло начал Гостев.
– Неплохо будет, если мы пойдём к нему вместе. – предложил Лука.
– Нет, я и сам справлюсь, – поспешно возразил Гостев. – Однако и аппетиты у вас…
Лука вышел из кабинета и почувствовал перемену настроения у рабочих, словно в их цех пришёл праздник. Присмотрелся, прислушался и понял, что всё это сделал нарисованный Венькой самолёт. Именно рисунок вызывал разные толки о будущем собрании, даже поговаривали, будто Венька срисовал свой самолёт с макета новой машины.
– Не думал, не гадал, что доведётся такое увидеть, – сказал старый Бородай.
– Он и не взлетит даже, чистая Венькина фантазия, – возразил Борис Лавочка.
– А на душе светлеет, когда посмотришь на такую фантазию, – бросил на ходу фрезеровщик Савкин.
– Интересно, хотя технически необоснованно, – решил, ни к кому не обращаясь, инженер Глущенко.
Венька Назаров молча стоял у своего станка, заставляя себя работать, а грудь его распирали гордость: вот удалось наконец-то поведать людям о своей мечте. С трудом дождавшись конца смены, он вымыл руки и остановился у входа в красный уголок, ну прямо художник у своей картины, экспонированной на выставке.
Феропонт подошёл к объявлению, посмотрел и, улыбнувшись, сказал «здорово!» и сразу покорил сердце Веньки Назарова,
Ученик Лйхобора пришёлся ко двору в сорок первом цехе, легко найдя со всеми общий язык. Сначала над ним посмеялись, потом почувствовали уважение: ведь и в самом деле нужна смелость, чтобы вернуться туда, где с тобой случилось такое забавное (теперь оно было только забавным) приключение. Но вскоре привыкли, как привыкают люди ко всему на свете.
И вот, наконец, появился в сорок первом цехе генеральный конструктор. Невысокий, уже в годах, он легко и быстро шёл по главному проходу цеха, и полы его лёгкого плаща, свободно развевались в такт шагам. Лицо тонко очерченное, продолговатое, спокойное, и только глаза какие-то удивительные, будто бы детские, широко открытые, не соответствующие усталым морщинкам у рта и в уголках глаз. Было такое впечатление, словно этот человек видит вещи иначе, нежели все остальные люди, воспринимает их под другим углом зрения, может вдруг засмеяться там, где другие грустят, и наоборот, прослезиться среди всеобщего взрыва хохота. Взглянув на авиаконструктора, Лука подумал, что глаза у него необыкновенные, глаза одержимого человека…
Конструктор, сопровождаемый Гостевым, подошёл к дверям красного уголка, взглянул на Венькин самолёт и остановился, словно забыл о предстоящем собрании.
– Вот шельмец!.. – неожиданно воскликнул он. – Почему же я не догадался? – Посмотрел на Гостева, не понимая, как тот очутился рядом с ним, потом оглянулся, будто определяя собственное положение в пространстве, и спросил – Кто это рисовал?
– Я, – скромно ответил Венька.
– Спасибо за рисунок, – сказал конструктор.
– Вам понравился самолёт?
– Не самолёт, а одна чёрточка в нём, линия. Вы знаете, – он говорил так, будто Венька Назаров был тоже генеральным конструктором, – я над этим решением бьюсь несколько лет, а вам оно далось просто от бога.
– А самолёт?
– Что самолёт? Возможно, когда-то будут и такие машины. Фантазия – это прекрасно! Жаль, что я не заглянул сюда раньше.
– Раньше его не увидели бы, – признался Венька. – Это первый более или менее близкий к моей мечте.
– Мечте? – переспросил конструктор. – Вы мыслите конструкциями?
– Да, – признался Венька.
– Совсем интересно. Я вас попрошу зайти ко мне со своими рисунками. Завтра после смены. Пропуск вам выпишут. Захватите с собой всё, ничего не забудьте.
Венька стоял бледный от неожиданно свалившегося на него счастья.
– Собрание ждёт, – напомнил Гостев.
– Ах, да простите. – Конструктор виновато посмотрел на Гостева и, кивнув Веньке, добавил: – До завтра.
Снова в красном уголке полно народу – не протолкнуться, только на этот раз Лука Лихобор на своём законном месте председателя, и оттого на сердце ощущение справедливости и порядка. Рядом на столе – серебристая модель нового самолёта.
– Товарищи, начинаем профсоюзное собрание сорок первого цеха, – громко не от волнения, а от сознания значительности этой минуты проговорил Лука Лихобор. – На повестке дня доклад генерального конструктора о новом самолёте и содоклад начальника цеха. Нет возражений? Пожалуйста.
Конструктор поднялся из-за стола, окинул внимательным взглядом обращённые к нему лица, увидел напряжённое ожидание в глазах рабочих и улыбнулся от волнения и счастья. Эти люди были не просто рабочими, воплощавшими в металл его мечту, они были его друзьями, единомышленниками, придирчивыми и требовательными.
– Смотрите, товарищи, – сказал конструктор, – вот наш с вами самолёт… Но мне сейчас хочется поговорить не о нём, а о будущих самолётах, которые очень скоро появятся в просторах нашего пятого океана. Машину создаёт не один конструктор – она плод мыслей и труда тысяч и тысяч людей, и сейчас я вам это докажу. Принесите, пожалуйста, ваше объявление о собрании.
Валька Несвятой метнулся стрелой в дверь, принёс объявление. Конструктор взял его, широко разведя руки, распрямил свернувшийся рулон бумаги, показал собранию. К ярко-красному солнцу устремился сказочный самолёт – мечта Вениамина Назарова.
– Не знаю, построит ли кто-нибудь самолёт, похожий на эту оригинальную машину, – продолжал конструктор, – не поручусь даже, сможет ли вообще подобный самолёт подняться в воздух. Но есть в нём одна линия, один узел, который мне не удавался много лёг. Посмотрите, как оригинально художник решил проблему хвостового оперения, соотношение киля и стабилизаторов, – в конечном итоге проблему точности и надёжности управления самолётом. Разрабатывая свои будущие модели, я обязательно попробую идти этим путём, и он, надеюсь, окажется весьма перспективным.
Собрание замерло: у всех на глазах происходило самое сокровенное и интересное – рождение мысли. Даже досадно стало: столько раз смотрели, посмеиваясь, на Венькины самолёты и ничего не замечали. А конструктор своим острым зрением творца в хаосе Венькиных фантазий отделил вот это маленькое, может, даже гениальное зёрнышко, полезное для будущей машины.
– Процесс создания новой модели, – рассказывал дальше конструктор, – состоит из творческих усилий тысяч и тысяч людей, и на мою счастливую долю выпала честь собрать и обобщить эти мысли, выстроить их в чёткую систему. Теперь посмотрите, что из этого вышло.
Он поднял лёгкую, почти невесомую модель самолёта высоко над столом, начал рассказывать, и всем казалось, будто конструктор читает стихи. Может, для обычных людей эта речь казалась бы научно-техническим докладом, но для Луки Лихобора и его друзей, которые свою жизнь отдавали крылатым машинам, она звучала, как поэма.
Феропонт Тимченко сидел рядом с рабочими цеха и противоречивые, сложные чувства владели его душой. В серьёзность этого собрания он не верил. Говори не говори – всё равно будет так, как решило начальство. Но после выступления Гостева ему подумалось, что решение руководства завода далеко не всесильно. Выполнение плана зависит оттого, как будет цех работать эти дополнительные полсмены: всерьёз, с полной отдачей энергии, или вполсилы. Здесь приказ утрачивает своё могущество и наиболее действенными указываются другие чувства, с которыми следовало обращаться бережно, уважительно.
Может, и от его личного решения, от его желания помочь товарищам тоже что-то зависит? Собрание вдруг перестало казаться формальностью, которую требовалось отбыть, чтобы поставить «галочку». Дело здесь не в собрании, а в выводах, которые делал для себя каждый из этих токарей, фрезеровщиков, разметчиков, слесарей…
И обидно как-то стало, что сам он ещё не имеет права выступить и сказать своё слово, потому что от него, ученика, пока что ничего не зависело и такое выступление показалось бы смешным, особенно после злосчастного случая с бородой.
Теперь ощущение причастности к большому государственному делу, чувство, над которым он ещё несколько дней назад от души посмеялся бы, стало серьёзным и важным. Осознавать это было несколько странно, но приятно, и подумалось ему, что без этого чувства ответственности каждого рабочего за дела всего государства едва ли было бы возможно выиграть войну, или выполнить пятилетки, или запустить ракету на Венеру.
С прошлым его представлением о своём пребывании на заводе ради производственного стажа это как-то не очень вязалось. Но сейчас Феропонта подобное обстоятельство не волновало. Наоборот, грудь его, как тёплая волна, наполнило удивительно радостное ощущение важности и целесообразности своего существования на свете.
А тем временем Савкин въедался Гостеву в печёнки, Требуя немедленной замены двух старых станков, которые, по его мнению, срывали ритм обработки деталей. Большой план терял свой романтический ореол, приземлялся, дробясь на сотни маленьких, конкретных дел, выраженных в сроках, в запасах материалов, в инструментах.
– Я предлагаю записать так. – Старый Бородай подошёл к столу, встал, улыбнулся в свои жёлтые усы. Профсоюзное собрание принимает план руководства цеха со всеми поправками и добавлениями, что были высказаны здесь товарищами. Только если кому кажется, что всё это легко и просто, то пусть лучше не берётся, а сразу скажет. Трудно будет! Но неужто мы не знаем, товарищи, что в жизни нашей самые важные минуты именно те, когда нам трудно, и мы этим трудностям скручиваем рога. В такие минуты по-настоящему осознаёшь себя человеком и чувствуешь ответственность за коммунизм.
Феропонт усмехнулся: не много ли на себя берёт этот усатый дядя? Ответственность за коммунизм! Куда хватил! Громкие газетные словечки. Только почему-то на рабочем собрании они прозвучали совсем иначе и не показались банальными. Может, только здесь, на собрании, а дома он, вспомнив об этом, вдосталь посмеётся?
– Голосуем, товарищи! – сказал Лука Лихобор. – Кто за план, разработанный руководством цеха, прошу поднять руки.
«А я? Имею право голосовать или нет?» – спросил себя Феропонт и, не найдя ответа, смутился, попробовал было поднять руку, но тут же опустил, потом снова поднял.
– Ты что рукой размахиваешь, Феропонт? – спросил Лихобор, и взгляды всех обратились к парню,
– Я не размахиваю, – залившись пунцовой краской смущения, ответил Феропонт. – Я просто не знаю, имею я право голосовать или нет?
– Имеешь, – определил Бородай. – Тебе тоже этот план делать.
– Так ты «за» или «против»? – спросил Лихобор.
– Я – «за», – решил Феропонт и будто поставил точку, утвердив решение рабочих сорок первого цеха.
На другой день, в субботу, Лука Лихобор, как всегда, появился в госпитале. На дворе уже стоял сентябрь. Осень тронула листья лип и каштанов своим расплавленным холодным золотом. Сосны в бору, где стояли корпуса инвалидов, готовились к зиме, густыми тяжёлыми стали тёмно-зелёные могучие лапы ветвей.
Подходя к корпусу, Лука оглянулся: серенькие, грустные, опускались на землю сумерки. Где-то в глубине души надеялся увидеть Майолу, должна же она вернуться, и не увидел. От этого не то чтобы заболело сердце, а вдруг как-то всё стало хмурым и неласковым: и чёрно-зелёная хвоя, и невысокие, сиротливые бараки, истерзанные осенним злым ветром, и низкое, набухшее сизыми тучами, неприветливое небо.
Лука принёс отцу в подарок фотографию нового самолёта.
– Красавец! – с гордостью, так, словно ему было доверено выпустить в первый полёт эту машину, сказал старик.
– Покажи и мне, – попросил лётчик, который занял недавно освободившуюся койку. Он долго смотрел на фотографию из рук Луки и вдруг заплакал, горькие слёзы катились по небритым щекам, как мелкие осенние дождевые капли, а лётчик просто не замечал их, лишь часто моргал мокрыми ресницами, не отрывая взгляда от серебряного чуда.
– Мне бы такой… мне бы такой самолёт тогда… – повторял он сквозь слёзы. – Не лежал бы я теперь в этой проклятой дыре…
– Тогда не могло быть таких самолётов, – рассудительно сказал отец. – Тогда и турбореактивных двигателей не существовало…
– А должны были существовать! – зло крикнул лётчик, потом умолк и немного погодя сказал: – Лука, вытри мне слёзы… И прошу прощения. Когда такое чудо видишь, сердце разрывается от зависти. Ведь на нём кто-то будет летать! Понимаете вы, летать!
– Рождённый ползать, летать не может, – сказал сапёр.
– Убить тебя мало. Ты злой, – решил лётчик.
– Вот это проще пареной репы, – ответил сапёр. – Брось мне на морду подушку, и всё. На том свете встретимся, спасибо скажу.
– Хватит, дурачьё! – раздался сердитый бас Семёна Лихобора. – Жить будем. Нужно жить. Наперекосяк пошёл наш разговор. – И вдруг, вспомнив, весело воскликнул – Ага, ты видел, как бежала наша Майола?
«Она уже успела стать «нашей» в этой палате…» – подумал Лука.
– Конечно, – ответил он и с удивлением заметил, как лица инвалидов тронула улыбка. Даже сапёр, которому было всё равно, жить или умереть, и тот улыбнулся.
– Отлично бежала, – сказал лётчик. – Пусть зайдёт, мы ей спасибо скажем. Это уж не спорт, а настоящее искусство.
– Больно нужно ей сюда заходить, – снова испортил возникшее было радостное настроение сапёр.
– Она вернулась? – спросил отец.
– Не знаю…
– А ты должен знать, – думая о чём-то своём, строго сказал Семён Лихобор.
– Скоро узнаю, – ответил Лука.
Не станет же он рассказывать старому, как по нескольку раз в день сдерживал себя, чтобы не набрать знакомый номер… В квартире на Пушкинской теперь, пожалуй, все дни напролёт звонит телефон и на звонки отвечают устало и даже раздражённо, и как-то не очень хотелось вставать в эту длинную очередь почитателей и болельщиков. Ну, ладно, там посмотрим, как оно будет.
– Узнай, – кратко сказал на прощание отец.
– Непременно узнаю, – ответил сын. – Будьте здоровы.
Лука вышел из седьмого корпуса и в сумерках рано наступившего прохладного вечера увидел Майолу, только на этот раз она не сидела на скамейке, а медленно прохаживалась по дороге, держа в руке небольшой бумажный, перевязанный крепкой бечёвкой свёрток.
– Здравствуй! – Она бросилась ему навстречу. – Я уж заждалась…
Лука чуть было не задохнулся от радости.
– Чудесно ты бежала, – сказал он и совсем неожиданно для себя обнял девушку и поцеловал в обе щеки. Совсем близко были губы, которые не отстранились, не испугались поцелуя, но Лука даже подумать не мог о такой дерзости.
– Видел?
– Конечно! Специально телевизор купил. Ты свободна сейчас?
– Вечер свободный, но его придётся провести с родителями. – ответила Майола. – Нужно было бы зайти в госпиталь. Но, пожалуй, не сегодня…
Она хотела сказать, что соскучилась по Луке и потому жалко даже минуту отдать кому-нибудь другому, но язык не повернулся произнести такие слова, было как-то неловко. Зато Луке всё было ловко, всё позволено говорить.
– Я очень по тебе соскучился, – сказал он.
– Правда? – Майола остановилась, посмотрела на него сияющими глазами.
– Конечно, правда. Как же иначе? Ты так великолепно бежала, так радостно было смотреть на тебя…
– Сама не знаю, как получилось. – Майола сияла счастливой улыбкой. – Я, наверное, здорово разозлилась, когда приняла эстафету на метр после Дэвис. И я должна была догнать! Понимаешь, должна! Это – удивительное чувство, и рассказать о нём трудно. Но когда оно возникает, то уж никакая сила на свете…
– Знаешь, – Лука счастливо засмеялся, – вот и видимся мы с тобой не так уж часто, и друзья с тобой недавние, ещё и полгода не прошло, как познакомились, а вот ты уехала, и что-то изменилось вокруг, каким-то другим стал Киев, словно опустело всё…
– Ты вспоминал обо мне? – прозвучал обычный вопрос всех влюблённых.
– Разумеется. Все вспоминали.
– Все, – разочарованно протянула Майола, потом решительно добавила: – Я о тебе тоже иногда вспоминала, даже в телевизор прошептала: «Привет, Лука!» Ты понял?
– Понял. Только не поверил. Подумал, что в те минуты тебе было не до меня.
– Вот видишь, оказывается, ошибся. – Майола тихо и беспричинно рассмеялась: люди часто смеются от счастья. – Знаешь, давай пройдёмся пешком, что-то не хочется спускаться в метро, ничего, мама с отцом подождут.
– Ты когда приехала?
– Сегодня, прилетела. В два часа.
– Ясно. – Лука не удивился, словно было вполне естественным и понятным, что девушка, едва успев переступить порог своего дома и поцеловать мать, даже не повидав отца, бросилась в госпиталь.
Значение слов Майолы дошло до него чуть позже, минуты через две-три, тогда он от удивления остановился.
– Подожди, ты прилетела и сразу пришла сюда?
– Конечно. Сегодня же суббота.
Душу Луки охватило смятение: выходит, прав отец… Но ведь он, Лука, на восемь лет старше Майолы и сможет ли ей ответить таким же чувством и дать полное счастье? Здесь нужно быть предельно честным. Отец сказал: если не звучит ответная струна в твоём сердце, отойди в сторону, исчезни…
Отойти с дороги Майолы? Исчезнуть? Не видеть её? Нет, это невозможно. Они же друзья… Не одна струна, а целый оркестр звучит в его душе!
– Ну, что ты замолчал? – почувствовав что-то неладное, спросила девушка. – Что случилось в моё отсутствие?
– Феропонт теперь снова у меня в учениках. – Лука поспешно сообщил эту новость. – Я сначала не хотел…
– Феропонт? – Девушка не поверила. – Пришёл к тебе? Отец прогнал?
– Нет, – ответил Лука. – Это он заставил отца обратиться во всякие высокие инстанции, чтобы дали разрешение вернуться на завод.
– Даже не верится.
– Я сначала тоже не поверил, упёрся, не хотел с ним больше связываться. А потом он меня всё-таки сломил.
– Чем? – Вопрос Майолы почему-то прозвучал очень заинтересованно и ревниво, словно Феропонт замахнулся на самое для неё дорогое – на их дружбу.
– Чем? Да, собственно, ничем. Просто пришёл, разозлил всех начальников и сказал одно волшебное слово. Вот против него-то я и не устоял.
– О чём ты говоришь?
– О волшебном слове. Разве ты его не знаешь?
– Ещё бы, не знать Феропонта… И теперь вы работаете вместе? Бороду снова отпускает?
– Коротенькую. А ведь, пожалуй, он не такой уж плохой парень, как кажется на первый взгляд. Избалованный, правда.
– Ты о Феропонте проклятом думал значительно больше, чем обо мне. – Девушка обиженно отстранилась.
– Нет, Майола, – спокойно, может, даже слишком спокойно ответил Лука. – О тебе я всё время думал.
Они медленно шли по Брест-Литовскому шоссе, Лука держал девушку под руку, где-то между ними притаилась нежность, боясь показаться при свете фонарей, и было невозможно расцепить руки: а вдруг она исчезнет?..
– Что это у тебя? – спросил Лука, кивнув на свёрток, который Майола несла в правой руке, и, сам того не зная, поставил девушку в затруднительное положение.
В свёртке был упакован красивый чёрно-красный свитер, купленный в спортивном отделе универмага в Чикаго. Долларов у Майолы было немного, а нужно было привезти хоть маленькие памятные подарки и маме, и отцу, и подругам, но Майола увидела этот свитер, сразу мысленно надела его на Луку и поняла, что судьба её финансов решена бесповоротно. Она, не колеблясь и не обращая внимания на удивлённые взгляды подруг, купила свитер и отошла от прилавка.
– Кому же такая роскошь? – спросил Загорный, который примерял смешную зимнюю спортивную шапочку с красным помпоном.
– Отцу, – и глазом не моргнув, ответила Майола.
– Сам бог велел помнить родителей, – проговорил Загорный и, взглянув на себя в зеркало, спросил: – Полным идиотом я кажусь в ней или только придурком?
– Наоборот, очень мило, – ответила Майола.
– Значит, покупаем, – решил тренер и отвернулся, в уголках губ пряча улыбку: не умеет, ох, не умеет лгать Майола Саможук. Все девчата рано или поздно влюбляются, с этим уж ничего не поделаешь, но всё-таки жаль будет потерять её для спорта преждевременно. Ведь если девушка покупает в подарок такой свитер, верный признак – до свадьбы недалеко…
– Ты только не спеши, – сам не зная почему, охваченный противоречивыми чувствами, сказал тренер.
– С чем не спешить?
– Вообще не спеши, – заглянув серьёзно и внимательно Майоле в глаза, ответил тренер.
Майола, не понимая, пожала плечами, пошла и купила отцу галстук за пятьдесят центов; ничего, сойдёт и такой, ведь недаром говорят: недорог подарок, дорога память.
И вот теперь приходится выкручиваться. Отдать Луке свитер просто так, ни с того ни с сего – невозможно. Да Лука просто откажется от дорогого подарка. И всё. Делай тогда с этим свитером, что хочешь. Главное, стыдно. Надо было сразу отдать, легко, просто, улыбаясь, носи, мол, Лука, на добрую память, и оба были бы счастливы. А теперь выдумывай. А что скажешь? Лгать противно… Но голос Майолы прозвучал естественно, когда она, взмахнув небрежно свёртком, сказала:
– Свитер в химчистку отдавала.
Сказала и тут же спохватилась, выходит, прямо с аэродрома она бегала в химчистку… Глупость какая-то!
Но Лука не обратил на это внимания. Химчистка так химчистка.
– Ты просто не представляешь, как влюбились в тебя мои инвалиды и прежде всего мой отец, – сказал он. – Что-то в тебе есть такое очаровательное, что все влюбляются.
– Не все, – сказала Майола.
– Не вижу исключений.
– А я вижу.
– Тебе, конечно, лучше знать. Ведь я незнаком с твоими поклонниками…
Значит, Лука допускает, что рядом с Майолой может идти не он, а кто-то другой, и это не вызывает в его душе ни протеста, ни возмущения? Выходит, ему безразлично, кого полюбит Майола? Слёзы подступили к глазам, девушка украдкой вздохнула и отвернулась, чтобы Лука не заметил её обиды.
– Что с тобой? – Лука сразу почувствовал перемену в настроении Майолы. – Может, сядем в троллейбус? А то у тебя сегодня денёк не из лёгких: самолётом из Америки в Москву, самолётом сюда. Устала?
– Немного. Ничего, погуляем. Я соскучилась по Киеву.
Они прошли молча несколько кварталов, каждый думая о своём и, в общем, об одном и том же. Разговор с отцом припомнился Луке до последнего слова: «Эта молоденькая девушка любит тебя безоглядно… На край света пойдёт за тобой… Но ты не о себе думай, а о ней, главное, о ней… Смелым будь, ты мужчина… Но если она тебе безразлична, сойди с её дороги…»
Смешной и милый отец! Придумал сказку о любви и убеждён, что он самый мудрый на свете, всё понимает, всё знает. Вот она, Майола Саможук, спокойно шагает рядом и вовсе она не влюблена в Луку и не собирается бежать за ним на край света, да кстати говоря, и ему туда не к спеху, и в Киеве хорошо.
– Ты не представляешь, как это было прекрасно, когда вы бежали, – умышленно меняя тему разговора, сказал Лука. – Ничего лучше я не видел в своей жизни. Умирать буду, а тебя на этом финише вспомню и улыбнусь. Никогда не думал, что ты такая сильная.
Майола осторожно и благодарно дотронулась до его руки. Правда, эта сотая доля секунды, обеспечившая ей победу, будет вспоминаться всю жизнь.
– И знаешь, – продолжал Лука, – пока судьи разбирались с фотофинишем, я чуть было богу душу не отдал от волнения.
Значит, не всё равно ему, значит, думал, переживал!
– А я знала, – сказала девушка, – понимаешь, при таком напряжении я просто не могла не выиграть… На два сантиметра опередила, вот на столечко. – Майола показала мизинец. – Но какими они были трудными, эти два сантиметра.
– Телевизор – коварная вещь. Я его в рассрочку купил. Отцу тоже поставил…
– Где же ты столько денег взял?
– Заработал, не беспокойся. После смены в домоуправлении краны, двери, замки исправлял. И вообще, это не проблема. Так вот, оказывается, хитрая штука – телевизор, до тебя тысячи километров, а кажется, будто ты рядом, и очень хочется сказать тебе что-то очень хорошее, поздравить, обнять… поцеловать.
– Ты можешь сделать это и здесь, в Киеве.
– Я так и сделал. Ты забыла? В госпитале.
– А-а-а, правда, – невыразительно протянула Майола.
Бульвар Шевченко уже проплыл мимо них необычно нарядный: между зелёными факелами пирамидальных тополей ярко вспыхивали костры золотистых каштанов.
– Я охотно это повторю.
Они стояли у подъезда Майолиного дома, и, хотя вокруг сновало много народа, Лука поцеловал девушку в обе щеки.
– Ещё раз поздравляю и очень горжусь тобой.
Всё было в этом: и дружба, и радость, и даже нежность, не хватало какой-то малости, чтобы все эти чувства обернулись любовью.
«Он так же мог бы поцеловать кого-нибудь из своих друзей, поздравляя с выполнением плана», – с горечью подумала Майола.
– Когда мы увидимся? – спросил Лука.
– Как всегда, в субботу, – холодно проговорила девушка.
– Послушай, а в театр со мной ты пошла бы? В оперу, например?
– Вот уж не думала, что ты увлекаешься музыкой.
– Я не увлекаюсь. Просто мне нравится хорошая музыка. «Пиковая дама» – чем не чудо? Или «Запорожец за Дунаем»?
Он говорил о музыке, а сам думал о другом: небезразлична, ох, небезразлична ему эта милая Майола, смешная и славная в своей непонятной обиде. Вот сейчас, именно в эту минуту, осознал он своё чувство. Влюбилась вовсе не Майола, а он сам, Лука Лихобор, готов полететь за ней на край света. Как же он, дуралей, не разгадал этого раньше, ещё тогда, у телевизора, когда метался, как угорелый, по комнате, ожидая решения судей.
– Когда идёт твой «Запорожец»?
– В четверг, на той неделе. А до этого давай ещё что-нибудь придумаем…
– В четверг я свободна, – ответила девушка. – Хорошо. Бери билеты. – Договорились! Ну, отдыхай.
«Свитер я подарю отцу, – входя в лифт, решила Майола. – А Лука и без подарка обойдётся, коли так».
Но пока лифт поднялся до четвёртого этажа, это категорическое решение изменилось, и Пётр Григорьевич Саможук, вернувшийся с работы, получил в подарок американский галстук, а свитер так и остался лежать, крепко упакованный в жёсткую и плотную бумагу.
