Текст книги "Голос извне (СИ)"

Автор книги: Саяна Кошкина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 37 (всего у книги 52 страниц)

Глава 91

Юлия

Все четыре дня нашего отдыха пролетели как один яркий, насыщенный миг, сотканный из прикосновений, смеха и той тихой гармонии, что наконец установилась между нами.

После наших первых экспериментов у бассейна рухнула последняя невидимая стена. Не та, что разделяла меня и мужей – с ней мы справились раньше. А та, что существовала между мужьями. Ильхом и Сар словно заключили молчаливое перемирие. Нет, они не стали внезапно лучшими друзьями – их натуры слишком разные. Но появилось… принятие. Спокойная, почти профессиональная координация.

Ильхом, с его врожденным чувством такта и лидерства, взял на себя инициативу в наших… совместных занятиях. А Саратеш, к моему удивлению, не просто подчинился, а включился, наблюдая, изучая, а потом применяя с той же дотошной точностью, с какой работал в лаборатории. В действиях Сара не было ревности, только сосредоточенный интерес и та жажда, которую я наконец-то смогла в нем разглядеть без слоя его вечной скованности.

Вопросов о том, кто и где спит, не возникло. Мы втроем завалились на огромную кровать, предназначенную для «госпожи», и отключились в спутанных объятиях. А утром… утро начиналось не со звука комма или будильника. Оно начиналось с ладоней на коже, с теплых губ, исследующих позвонки на спине, с тихого, сонного смеха, переходящего в стон. Волшебно!

Но отдых не был только постельным марафоном. Мы словно заново знакомились друг с другом вне стен дома и за рамками ролей. Открытием стал Саратеш. Оказалось, за маской молчаливого техника скрывается пытливый натуралист. На прогулках по заповеднику он оживлялся, указывая на странные, переливающиеся лишайники на коре гигантских деревьев, называя местных птиц по их сложным кхарским названиям и объясняя симбиоз корневой системы. Его голос звучал ровно, без эмоций, но в словах чувствовалась настоящая страсть. Ильхом даже присвистнул одобрительно.

Сам Ильхом, напротив, больше молчал. Но его молчание было красноречивым. Он тискал меня за талию, когда мы шли, целовал в висок без повода, наливал мне напиток, едва я об этом подумала. Его забота была не показной, а инстинктивной – как дыхание. Как будто он заряжался от моего присутствия, восстанавливая свою энергию не из энергополя, а из моего смеха, моих прикосновений.

А я снимала. Почти без остановки. Не только для блога – больше для себя, для нашей семейной хроники. Закаты, отражающиеся в воде бассейна. Серьезный профиль Саратеша, освещенный огнем камина, когда он что-то чертил в голопроекции. Усталая, блаженная улыбка Ильхома, когда он засыпал первым, обняв меня за плечо. И, конечно, наши безумные игры в воде – всплески, брызги, мокрые волосы и сияющие глаза.

На третий день мы добрались до знаменитых источников. Это было нечто потрясающее: каскад природных чаш, выточенных в серо-голубом пористом камне, напоминающем застывшую пену. Вода в них была кристально чистой, ледяной и, как уверяли мужья, насыщенной минералами. Мы спускались по мокрым, скользким уступам, и я визжала от холода, ныряя в очередную лазурную лунку, пока мужчины смотрели сверху со смесью ужаса и восхищения.

Именно там я увидела «представителей» других кланов. И это зрелище остудило мой восторг, как глоток той самой ледяной воды.

В одной из чаш, выше по каскаду, расположился клан, от которого сразу повеяло холодом посильнее горного. Кхарка со светлыми, уложенными в сложную прическу волосами и пустыми, как озера на леднике, глазами возлежала в воде, вытянув ноги. На бортике сидели двое мужей и… массировали ей стопы с каменными лицами. Остальные трое метались по периметру, подавая ей то крошечные бокалы, то закуски на серебряных подносах. Она не произносила ни слова, лишь взмахивала тонкими пальцами, указывая, что ей нужно. В ее взгляде не было ни удовольствия, ни раздражения – только привычное, утомленное превосходство. Меня передернуло. Это не семья. Это обслуживающий персонал при живом драгоценном камне. Ни тени любви, только долг и раболепие.

Второй клан, пониже, был иным. Четверо мужей, женщина с теплыми, медовыми глазами. Она улыбалась, ловила взгляды своих супругов, и в ее улыбке была искренняя нежность. Но… кхарское «но» витало в воздухе! Когда один из мужей хотел поправить прядь ее волос, он замер, и ждал. Она кивала – разрешала. Касание было ласковым, но предварительно санкционированным. Ее любили, о ней заботились, но правила, эти невидимые клетки протокола, были нерушимы.

Мда, – подумала я, глядя, как Ильхом, не спрашивая, накидывает мне на плечи полотенце, потому что я дрожала, а Саратеш пододвигает нагретый камень под ноги. – Мне предстоит титаническая работа. Растопить не просто сердца, а целые ледники традиций. Женщины здесь не знают иного – так велит пример матерей и бабушек. А мужчины… они просто иначе не умеют. Это порочный круг, длящийся веками.

Мои мужья тоже заметили других гостей. Их взгляды стали оценивающими, острыми. Но, к моей гордости, они не стали ни выставлять напоказ нашу «странность», ни, наоборот, подстраиваться. Они остались собой. Ильхом громко смеялся, подхватывая меня на руки, чтобы перенести через особенно холодный поток. Саратеш, забыв про сдержанность, кормил меня кусочком сладкого фрукта прямо с пальцев, не отрывая от меня своего сосредоточенного, горячего взгляда. Мы просто были. Без вопросов, излишнего одобрения, без этой пресловутой кхарской сдержанности.

И на нас, конечно, смотрели. Женщины – с холодным недоумением и скрытым осуждением. Мужчины – с целой гаммой чувств: у некоторых в глазах мелькала та самая плохо скрываемая зависть, у других – полное непонимание, как можно так обращаться с Женщиной, и… с Женщиной, которая так позволяет. Все мои планы по завязыванию светских знакомств растворились без следа. Мне было не о чем с ними говорить. Да и после увиденного я не хотела.

Последний день мы с мужьями посвятили главному зданию. Набрали процедур на целые сутки. Это был мир абсолютного, стерильного сервиса: тихие залы, дроиды с щупальцами-манипуляторами, ни одного постороннего кхарца, дабы не нарушить «восстановление энергетического поля». Странные обертывания теплой, пахнущей пряностями глиной, массаж, от которого мышцы становились как вата, ванны в желтоватой, пузырящейся воде, маникюр, педикюр, уход за волосами… К вечеру я чувствовала себя невероятно уставшей, но сияющей куклой. Дорогой, ухоженной, хрупкой.

Вечером, валяясь в постели, а я уже привыкла, что нас трое, что это наша общая территория тепла и безопасности, – я рассказала мужьям о своей прошлой жизни. О ярко-красных волосах и о татуировках, что каким-то странным образом исчезли после пребывания на борту «Шамрай».

Саратеш оживился, его интерес был сугубо техническим: методы нанесения, красящие составы, долговечность. Пришлось объяснять, что это не просто украшение. Что у меня на бедре был сложный узор, на предплечье – роза ветров с сердцем по центру. Я водила пальцами по чистой коже, и она будто помнила, горела под призрачным контуром утраченного рисунка.

– Это был мой компас, – сказала я тихо, глядя в потолок, где мерцали светящиеся прожилки, имитирующие звездное небо. – Роза ветров как направления, пути, дороги. А в центре – сердце. Оно всегда было и будет моим главным ориентиром. И на Земле, и здесь.

– У нас есть технология подкожного нанесения маркеров. Но используются только для идентификации – координаты, цифровой код, – задумчиво проговаривал Сар.

Я обрадовалась, но ненадолго. Ильхом, игравший моими волосами, хмыкнул: «Так метят только преступников, космическая. Рецидивистов и опасных элементов».

Что ж… Значит, моя жизнь на Кхаре будет без нательных рисунков. Без этой части меня. Легкая грусть только коснулась сердца, но развиться ей не дали. Меня мягко, но неумолимо перевернул на спину Саратеш, и в его глазах горел уже не научный интерес, а что-то первозданное и жадное. Ильхом присоединился, его ладонь легла на мое бедро, заявляя права. Разговоры закончились. Остались только мы – дыхание, смешанное в один ритм, шепот имен, пограничные ощущения, где заканчиваешься ты и начинаются они. Страсть, умноженная на троих, не делилась – она приумножалась, заполняя все до краев.

Но всему хорошему приходит конец. Наш короткий, яркий, исцеляющий отпуск закончился. В тот момент, когда флай взмыл вверх, оставляя под нами убаюкивающую зелень заповедника и сверкающие ленты источников, на меня обрушилась реальность – тяжелая, бетонная плита ответственности.

Впереди исследования с Эриком, которые пугали неизвестностью. Поиск третьего мужа и кипа анкет, в которых нужно увидеть не просто кандидата, а мужчину способного любить. Новое назначение для Ильхома, где ему придется вливаться в коллектив. Сложнейшие разработки Саратеша, требующие его полной погруженности и, значит, нашего терпения.

Страх сжал горло холодными пальцеми. Справимся ли мы?

А потом я посмотрела на своих мужчин. Ильхом пилотировал флай, его профиль был сосредоточен и спокоен. Саратеш что-то проверял на планшете, но его нога касалась моей.

И плита страха дала трещину. Нет, мы не просто справимся. Мы пройдем через это. Потому что самое главное у нас уже есть. Мы на одной волне. У нас есть эта странная, прочная, только наша любовь. Поддержка порой важнее, чем конечный результат. А идти вместе по одному пути куда важнее самой цели.

Глава 92

Юлия

Поток анкет, обрушившийся на меня после окончания судебного «иммунитета», не был просто потоком. Это было цунами! Лавина, которая не просто перегрела мой комм – она перегрела мне мозг. Не сотни – тысячи запросов. Устройство на моем запястье гудело и вибрировало так неистово, что через время я сорвала его, словно это была отрава. Бросила на стол, а сама отшатнулась, обхватив голову руками. Вибрации словно въелись под кожу, нарастая в такт панике, которая поднималась из самой глубины – холодной, липкой, знакомой.

Как выбирать? Как? Прошлый опыт на «Араке» кричал во мне тихим, пронзительным визгом. Тогда выбор был отчаянием. Тогда он привел к покушению на Ильхома, к аварии, в которой я могла распрощаться с жизнью, к Саратешу. И я очень боялась повторения истории.

Анкеты были просто списками, за которыми я не увидела саму сущность кхарцев. Теперь же списков было тысячи, а за каждым – судьба. Мой страх был не абстрактным. Он был конкретным: ошибешься – и принесешь боль. Не только себе. Мужьям тоже.

По утрам, пока дома стояла тишина, я пыталась разгребать этот цифровой хаос. Ильхом, к моей гордости и легкой грусти, стремительно устроился в академию полетов Алоры. Боевого адмирала с его опытом академия приняла с распростертыми объятиями. Он уходил рано, в его походке снова появилась та самая, давно забытая уверенность офицера. Но иногда, ловя его взгляд перед уходом, я видела в нем тень – не сожаления, а щемящей заботы. Он видел мою утреннюю бледность, мои глаза, уставшие от бесконечных строк биографий.

Саратеш же пропадал в своей новой лаборатории, заваленный не только военными заказами, но и своим личным крестом – тем самым экспериментальным источником на основе кристаллических решеток астралита. Даже будучи счастливым мужем, он не мог вытравить ненависть к системе. Его борьба была тихой, упрямой, фундаментальной. Он хотел не адаптироваться, а полностью сломать саму основу проклятой зависимости от энергополей женщин. И я его понимала, хоть и считала, что радикальные способы – чересчур.

Как-то вечером, глядя на его чертежи, я осторожно высказала мысль: а что, если не источник, а… транслятор? Что-то вроде микрофона, чтобы не генерировать энергию, а рассеивать ту, что уже есть? Я рассказывала о земных концертах, где один усиленный голос, может заполнить целый стадион.

Сар задумался, его острый ум схватил суть мгновенно, но тут же наткнулся на стену.

– Чтобы рассеивать – нужен донор, Ю. Кто-то должен транслировать. А наши женщины… – он не договорил, лишь махнул рукой. Я знала продолжение: кхарки жадные, изнеженные, заключенные в свои золотые клетки. Изобретение Сара было бы для них бессмысленной игрушкой.

А мой блог… Блог, который я вела с таким жаром, был криком в вакуум. «Единение» показывало просмотры – тысячи, десятки тысяч. Но ни лайка, ни комментария. Ни единого признака того, что мой голос долетает до чьего-то сердца. Тишина была оглушительной. И тогда меня осенило. Мне нужна не просто площадка. Мне нужен мост. Социальная сеть, где нет энергетических полей и иерархии, где есть просто кхарцы. Мужчины и женщины, которые смогут увидеть друг друга не через призму долга, а через призму интереса.

Идею мужья поддержали… словом. Но не пониманием.

– Зачем это? Что ты этим добьешься? – спрашивал Ильхом, потирая переносицу после долгого дня. В его голосе звучала не злоба, а глубокая, искренняя усталость.

– Индивидуальности! – распиналась я, размахивая руками. – Не просто «кхарка» или «кхарец», а личность! Со своими мыслями, фото, смешными видео с питомцами, с интересами и хобби…

– Думаешь, это будет иметь успех? Зачем им это? – вторил ему Саратеш, разливая по бокалам густой, пряный арос. Его взгляд был аналитическим, холодным.

– Вы не понимаете! Мне нужна обратная связь! Чтобы знать, что то, что я делаю, кому-то нужно!

– И для этого – целая сеть… – кивал Сар, и в его кивке читалось: «неоправданно сложно и дорого».

– Я до сих пор не могу понять, зачем ты выкладываешь столько личного, – бубнил Гросс, отводя глаза. – Мне даже в академии перепадают… взгляды. Завистливые. Это хвастовство, Юля!

– Сначала завидуют, а потом начинают хотеть того же! Это цепная реакция!

– Зависть ведет к ненависти и агрессии, Ю, – тихо, но твердо вступал Саратеш. Он тоже был на стороне Ильхома. – Мы это проходили.

– Мне нужна эта сеть, – стояла я на своем, чувствуя, как внутри всё сжимается в тугой, болезненный комок. – Помогите мне, пожалуйста. У нас же есть кредиты после суда с Боргесом!

– Юля! – стонал Ильхом, проводя рукой по лицу. Но в его глазах, усталых и любящих, я уже читала поражение. Он не устоит. – Ты же и так с утра до ночи…

– Ладно, – тяжело вздохнул Саратеш, ставя бокал на столик. – Я свяжусь с владельцем «Единения». От своего лица отправлю предложение. Договорюсь о встрече.

– Я тоже пойду! – выпалила я, распрямляя плечи.

– Нет! – рявкнули они в унисон, и в их голосе впервые за долгое время прозвучал не дискуссионный, а командный, оберегающий тон. Они боялись за меня. Это было ясно как день. Но я тоже боялась. Боялась задохнуться…

Ильхом был прав насчет занятости. К обеду от бесконечных анкет начинало кружить голову. Имена, лица, сухие списки достижений и генетических показателей сливались в серую, безликую массу. Я отбирала одну анкету из двух сотен не потому, что видела в кандидате что-то, а потому, что становилось стыдно отказывать всем подряд. Это был конвейер, а я – бракёр, у которого нет четких критериев, кроме смутного «нравится/не нравится» и шепота интуиции, который тонул в гуле усталости.

Единственной отдушиной был отбор фотографий для постов. Я публиковала их ежедневно. Ласковый снимок с Ильхомом, где он, смеясь, пытался убрать мою прядь волос. Горячий, постановочный, но оттого не менее искренний кадр с Саром у камина, где наши взгляды говорили больше любых слов. Просто луч солнца, пробивающийся сквозь штору и рисующий на полу теплый прямоугольник. Подписи были моими криками в тишину: о любви как выборе, о заботе как диалоге, об искренности как воздухе. Я пыталась быть маяком. Никому не нужным и одиноким.

По вечерам, когда мужья были рядом, а в доме стоял мирный гул их тихих разговоров или звуков голопроектора. А я рисовала. Не схемы в комме. Настоящие, бумажные скетчи будущей сети. Я не изобретала велосипед – я нагло копировала земные платформы, но каждая линия, каждый значок были наполнены такой тоской по дому, по нормальности, что сердце сжималось. Это был бизнес-план, пропитанный воспоминаниями.

Дважды в неделю я ездила в лабораторию к Эрику. Поразило появление там доктора Хэладара, главного медика с Елимаса. На мой осторожный вопрос, как женатый кхарец смог так легко перебраться, он пожал плечами: «Я муж лишь номинально. Супруга отпустила без сожаления. В обмен на будущие кредиты за участие в исследовании такой… уникальной особы, как вы». Его голос был ровным, профессиональным. И от этого было еще больнее. Противно! Кхарец был куплен, как вещь и использовался как источник кредитов.

В один из дней, когда меня сопровождал Саратеш, я снова завела речь о «микрофоне». Эрик загорелся, его глаза засверкали азартом ученого. Саратеш лишь закатил глаза, но в уголке его рта дрогнула едва заметная улыбка. Я знала – муж уже начал расчеты. Моя идея упала не на камень, а в плодородную, хотя и скептическую, почву.

А мое энергополе… Оно по-прежнему било рекорды. Концентрированное, объемное, яркое. Эрик с доктором Хэладаром списали это на расовую особенность и с упорством маньяков пытались понять механизм подзарядки. Я покраснела до корней волос, когда они однажды, сверяя данные, спросили, что именно я делала в ночь на такое-то число, когда график взлетел до небес.

Что я делала? Я теряла рассудок от удовольствия в объятиях своих мужей. Оказалось, что наш секс – это не просто близость. Это мощнейший энергообмен. Мое поле расцветало после наших ночей, а эмоциональный фон становился таким ярким и стабильным, что датчики сходили с ума.

Но эти же датчики бешено колыхались, когда в дом прилетал очередной робот-курьер со «знаком внимания». Драгоценные камни, инопланетные шелка, диковинные фрукты, изысканные безделушки… Все обезличенное. Просто дань ритуалу. Как галочка, что первый подарок доставлен.

– А что ты хотела? – спрашивал Саратеш, наблюдая, как я с раздражением отодвигаю коробку с очередным бриллиантовым гарнитуром. – У тех кандидатов, кого ты отобрала, нет доступа сюда. Они ухаживают, как умеют. Как принято.

У моих мужей, кстати, с этим тоже было не гладко. Ильхом как-то принес с работы огромный, невероятно красивый флорариум с светящимися цветами. Просто вручил его мне в прихожей, пробормотав что-то невнятное под нос и быстро ушел «проверить флай». Саратеш дарил украшения – просто застегивал браслет на моем запястье, как инженер фиксирует деталь. Их забота была искренней, но упакованной в неуклюжие, стандартные фантики кхарских традиций.

– Не знаю, чего я хочу, – вздыхала в ответ. – У нас не так…

– Сладкая, но ты не на Земле, – напоминал Сар мягко. – Кстати, а как у вас принято?

И я давала мужьям целые лекции: о свиданиях, о неловких признаниях, о смешных и глупых, но таких человечных способах выразить чувства. Ильхом хмыкал, не понимая. Саратеш качал головой, находя логические нестыковки. Мои земные романтические ритуалы были для них такой же экзотикой, как их феерии – для меня.

Так и жили. День – каждый в своем беличьем колесе обязанностей. Вечер – тихий ужин, попытки поговорить, которые часто разбивались о стену взаимной усталости. Ночь – единственное место, где мы находили друг друга без слов, где в жарких объятиях таяли все напряжение и непонимание. Это был наш остров, наш дом. Но с каждым днем я чувствовала, что остров становится тюрьмой

Я угасала. Рутина, это сладкое, безопасное однообразие, душило медленнее, но вернее, чем любая опасность. У меня была свобода выбирать платье. Выбирать блюдо на ужин. Выбирать из тысяч анкет. Но у меня не было свободы выйти на улицу и просто прогуляться. Не в женский центр под охраной. Не в лабораторию по графику. А туда, куда захочется. Почувствовать город, его шум, его жизнь. Залететь в кафе, где пахнет чем-то незнакомым. Затеряться в толпе на выставке. Услышать смех незнакомцев.

– Ты можешь сходить в женский центр, – предлагал Ильхом, видя мою тоску. – В выходные сопроводим…

– Это не то… – бубнила я, отворачиваясь к окну.

– Спортивный зал есть в цоколе, – поддерживал Саратеш, и его математический ум искал практичные решения. – Ты и так много выезжаешь, Юля. К Эрику. За покупками. На «Дни Встречи».

Я не могла объяснить. Не хватало не развлечений, а принадлежности. Я была не частью общества, а экспонатом в золотой витрине, за которой наблюдают, но не впускают.

И мужья все видели, замечали и расстраивались. Видели, как я сижу с коммом, создавая очередной пост, и хмурюсь не от концентрации, а от безысходности. Видели, как исчезает тот самый свет из глаз, который их так манил. И в один из таких вечеров, когда тишина за столом стала невыносимой, Саратеш громко, почти сердито хлопнул ладонью по столу.

– Ладно! Договорился. Встреча с главой «Единения» послезавтра…

Взгляд Ильхома был красноречивым – «сопротивлялся, но сдался». А у меня внутри будто лопнула дамба. Несвязный визг, смех, граничащий со слезами, вырвался наружу. Я прыгала вокруг них, целовала в щеки, в губы, в лбы. Это была не просто победа. Это был глоток воздуха. Шанс. Начало. Пусть супруги и смотрели на меня, качая головами, но в их глазах, поверх тревоги, уже плескалось то самое понимание. Они видели, как я оживаю. И ради этого света, пожалуй, были готовы пойти на многое. Даже на социальную сеть и внесистемный выход в город.