Текст книги "Голос извне (СИ)"
Автор книги: Саяна Кошкина
сообщить о нарушении
Текущая страница: 27 (всего у книги 52 страниц)
Глава 69
Юлия
– Иль! – всхлипнула я, и голос надломился. Пальцы протянулись к мерцающей проекции, коснувшись только холодного воздуха. – Я так соскучилась…
– Я тоже скучаю, моя космическая… – его голос был хриплым, как будто он долго не говорил. Он просто смотрел на меня, и в его неоново-синих глазах бушевала буря, которую не могли скрыть даже помехи на канале.
Между нами – тишина и взгляды. Мы просто впитывали друг друга, жадно искали родные очертания.
– Я вас оставлю, – проговорил Сар, нарушая тишину. Его голос был приглушённым. Мне даже в голову не пришло, что он всё ещё здесь. И стало неловко, ведь я запрыгнула на его кровать, уставилась на проекцию и расплакалась, как ребёнок. Сар вышел, и дверь за его спиной закрылась с едва слышным щелчком.
Теперь мы были одни: я и призрак моего мужа.
Сначала Ильхом стоял, сжав кулаки, потом взъерошил рукой короткие тёмные волосы, тяжко вздохнул и опустился на то, что, видимо, было стулом в его помещении. Он выглядел измождённым, но собранным.
– Ильхом, – произнесла я, вытирая ладонью мокрые щёки. Ему и так тяжело, а я тут ною. – Как ты?
– Всё под контролем, Юля, – он попытался улыбнуться, и это вышло напряжённо. – Сегодня подключил к расследованию клан матери. Гроссы… не самые влиятельные и богатые, но голос у них есть. И я рассказал о тебе Тарималю.
– И?
– Он считает, что мы всё сделали правильно. Пока все верят в твою смерть, у меня развязаны руки. Я могу действовать… жёстче.
– Думаешь, хотели убить именно меня? – налила остатки ароса в бокал и выпила залпом. Огонь растёкся по горлу, давая ложное ощущение тепла и решимости.
– Из того, что удалось выяснить, – его голос стал металлическим, – устранить хотели меня, Юля. Я тебе не говорил… Первый муж в браке имеет особые права. Распоряжение финансами, право вето на решения других мужей, приоритетный доступ. Я, простой адмирал без состояния, для этой роли – слабое звено. Меня можно оспорить. Или… устранить. Тогда место освобождается для более «достойного».
– А я выбрала в мужья «простого» адмирала, – закончила я за него, и в голосе прозвучала горечь. – Но ты же знаешь, я так не думаю?
– Знаю, моя космическая, – он кивнул, и его взгляд смягчился на долю секунды. – Но система думает иначе. И кто-то очень хочет это место занять. Перехват управления флаем был спланирован профессионально. Они ждали меня одного.
– Только не учли, что вместо тебя во флае буду я, – договорила я. Холодный пот выступил на спине. – Иль, это была их ошибка, но… Разве не странно? Сбой случился именно в тот момент, когда ты должен был лететь один. Кто-то знал твои планы. Значит, информация шла изнутри. Из Центра? Из «Пепла»?
– Кто-то знал, что я оставлю тебя в Центре, – лицо Гросса стало каменной маской, но в глазах полыхала такая ярость, что я невольно отстранилась. – Но не просчитал, что оставлю с тобой и флай. Я… я чуть не потерял тебя, Юля.
Он произнёс это так тихо, так сокрушённо, что у меня снова запершило в горле.
– Я жива, – заверила его, вставая и делая медленный оборот на месте, чтобы он видел – цела, невредима. – Мы оба живы. И мы найдём тех, кто это сделал. А потом… потом улетим. Далеко.
– Думаешь, нас оставят в покое на другой планете? – Гросс горько усмехнулся. – Мы сменим лишь декорации. Законы, договор, система – везде одни.
– А если покинуть Империю? – выдохнула я свою самую сокровенную, наивную надежду.
– Ты подписала договор, космическая, – напомнил муж, и в его голосе не было упрёка, только тяжёлая, беспомощная горечь. – Или договор, или тебя тут же схватит КОРР как нелегальную мигрантку и… исследует до последней клетки. Здесь, внутри системы, пусть и в её тени, у тебя больше шансов.
– Не очень-то похоже, – сорвалось у меня не со зла, а от бессилия.
– Не хочу портить тебе настроение, но… – Ильхом сделал паузу, и я почувствовала, как по спине пробежали мурашки. – Согласно договору, у тебя есть обязательства. Трое мужей, Юля. Минимум.
– Иль! – застонала я, закрывая лицо руками. – Не сейчас. У нас тут каждый день – как на передовой, а ты о браке по расчёту!
Но даже сквозь пальцы я видела его непоколебимое выражение лица. И в глубине души, в самой тёмной, стыдной её части, пронеслась мысль: Сар. Его взгляд. Его руки. Он мне нравится. Предательница!
– Оставь пока свои земные представления, Юля, – голос мужа приобрёл командирскую твёрдость. – Это не про чувства. Это про броню. Чем больше у тебя влиятельных мужей, тем крепче твоя защита. Это не предпочтения. Это – тактика выживания.
Голова понимала. Голова кивала. Но внутри всё сжималось в протестующий комок. Как? Как любить несколько мужчин?
– Я бы советовал тебе присмотреться к Саратешу, – произнёс Ильхом совершенно ровно, будто докладывал о характеристиках нового корабля.
Да я уже присмотрелась! – закричала внутри себя, и волна стыда накатила с новой силой. Я чувствовала себя не женой, а… товаром на полке, которую оценивают на предмет выгодной сделки.
– Он влиятельный. Богатый. И с ним… с ним мало кто захочет связываться. У него свои счёты с системой, свои ресурсы.
– И тебя совсем не волнует? – прищурилась я, и во мне что-то переключилось, загорелось маленьким, опасным огоньком. – Для тебя нормально, если я буду… с ним? Кстати, он нас слышит?
– Нет. Канал строго между нами, – ответил Гросс. Он хотел что-то добавить, но я уже потянулась к тонким лямкам своего топа.
– Совсем-совсем не ревнуешь? – мой голос стал на полтона ниже, слаще. Внизу живота зародилось тёплое возбуждение. Ярость, бессилие, страх – всё переплавилось в него.
Сейчас я тебя растоплю, ледышка моя!
– Юля, кхм… – Иль прокашлялся, и я увидела, как под кожей на его скулах проступил румянец.
Медленно, не отрывая от него взгляда, я поднялась на коленях. Пальцы скользнули под лямки, потянули тонкую ткань вниз. Сначала обнажились ключицы, потом полушария груди. Ильхом замер. Его глаза, ярко-синие, полыхали, кадык резко дёрнулся. Дыхание стало чуть слышным в тишине комнаты.
Да, милый. Вирт по-земному. Посмотрим, что перевесит.
Я скинула топ и отбросила его в сторону. Воздух коснулся обнажённой кожи, соски тут же набухли от возбуждения и жадного взгляда мужа. Я провела ладонями от талии вверх, ощущая под пальцами мурашки, обхватила грудь. Пальцы сжали, оттянули тёмные, твёрдые горошинки сосков.
– Точно не ревнуешь? – пропела я, опуская одну руку к поясу шорт. – Уверен, что тебе будет… нормально, если другие руки будут меня так ласкать? Если другие губы будут целовать вот здесь?
Моя ладонь скользнула под ткань шорт, и я раздвинула колени шире. Извращённое, острое удовольствие от этой игры щекотало нервы. Я хотела вывести его, спровоцировать, заставить признаться в дикой, животной ревности. А сама уже вся горела.
Пальцы нашли гладкую, голую кожу лобка, раздвинули влажные, горячие складки и легко вошли внутрь. Я ахнула, и стон вырвался сам, тихий и предательски искренний.
– Иль, я вся мокрая, – прошептала, двигая пальцами, чувствуя, как тело само подаётся навстречу. – Вся. Для тебя.
– Юля, космос тебя раздери… – прошипел Гросс, и в его голосе не было злобы, только сдавленная, хриплая страсть. Его проекция дёрнулась. Он что-то делал вне кадра.
Я бросила взгляд на дверь – закрыта. На кровать Сара – я уже тут всё загадила своими земными тараканами и похотью. Стыдно будет позже. Сейчас же всё равно.
Встала, скинула с бёдер шорты вместе с трусами и отшвырнула их ногой. Встала перед проекцией во всей своей наготой, не прикрываясь. В сексе я никогда не стеснялась. Своё тело, его отклик и наслаждение считала нормой.
– Юля, что ты творишь… – прошипел Ильхом, но его руки, наконец, появились в кадре. Они рвано расстёгивали ширинку брюк.
Я опустилась на край кровати, откинулась назад на локти и широко раздвинула ноги. Пальцы снова вернулись к промежности, уже мокрой и пульсирующей. Я ласкала клитор медленными, давящими кругами, потом скользила ниже, легко входя в себя, смазывая всё этой вязкой, горячей влагой.
– Ииииль, – стонала, запрокинув голову. – Я так соскучилась… по твоим рукам. По языку. По тому, как ты входишь в меня, жёстко, до самого конца…
– Провокаторша, – почти зло выплюнул Гросс, и наконец его кулак обхватил толстый, напряжённый до боли член. Он был огромным, каменным, налитым кровью. Вид заставил моё нутро сжаться в сладком предвкушении.
– Обхвати его крепче, – командовала я, ускоряя движения пальцев. – Двигайся вместе со мной.
Ильхом повторно выругался, но его кулак задвигался – сначала медленно, потом быстрее, в такт моим мелким, частым толчкам. Его лицо было искажено гримасой борьбы – между наслаждением, яростью и той самой ревностью, которую я искала. Глаза пожирали меня, губы были плотно сжаты, челюсти напряжены.
– Это… извращение… – выдыхал муж, но рука двигалась всё быстрее, ладонь скользила по блестящей от смазки головке.
– Ммм, да… – простонала я, чувствуя, как волна нарастает где-то глубоко, разливается жаром по бёдрам, животу. – Кончи со мной!
– Нельзя… – голос Гросса сорвался, тело напряглось как тетива.
– Похер! – выкрикнула я и сорвалась в наслаждение. Судороги выгнули спину, крик застрял в горле. В ту же секунду застонал и Ильхом – низко, сдавленно. Тело мужа дёрнулось в немом оргазме. Он зажмурился, лицо исказила гримаса высшего наслаждения и боли.
Я лежала, дыша рвано, чувствуя, как пульсация медленно отступает. Потом, не открывая глаз, поднесла пальцы, блестящие от моих соков, к губам. Медленно, с громким, влажным звуком облизала их, не сводя взгляда со своего адмирала.
– Точно хочешь, – прошептала я хрипло, – чтобы рядом был другой? Чтобы он видел меня такой? Ласкал? Целовал? Чтобы его член был во мне, пока ты смотришь? Ильхом…
Наступила тишина. Он тяжело дышал, его член ещё пульсировал в ослабевшей руке.
– Я ревную, – он произнёс это тихо. – Эта ревность… она ест меня изнутри, Юля. Каждый раз, когда я думаю об этом! Но ты забываешь, – он поднял на меня взгляд, и в нём была невыносимая усталость и какая-то древняя, кхарская покорность судьбе, – что я тебя люблю. И это – не про секс. Твоя безопасность – мой главный и единственный приоритет. А что до мужей… Я кхарец. Это в нашей крови. Делиться. Выстраивать клан. Искать силу в союзах.
– Отдавать меня другому? – выдавила я.
– Нет, любимая, – Гросс покачал головой, вытирая руку о брюки. – Осознавать, что я не буду единственным. Принимать это. Ради тебя.
Я закуталась в прохладное покрывало, внезапно почувствовав ледяной озноб. Моя маленькая, грязная провокация провалилась. Я хотела вызвать бурю, а он… он кончил и снова заговорил о безопасности, о долге, о реальности. Ледышка инопланетная! Логичная, непробиваемая ледышка!
– Хорошо, – прошептала, глядя в потолок. – Я подумаю. Но Сар… Он… привлекает меня. Физически. Из-за этого я чувствую себя… грязно!
– Из-за его внешности? – не понял Ильхом.
– Нет, ты что… Нет! Просто это странно – иметь сразу нескольких мужчин. Тебя я люблю, Сар мне… нравится. И чувствую себя шлюхой. Понимаю, что в Империи иметь несколько мужей – норма, но… Я не могу просто взять и переключиться, Иль! Не могу!
– Никто не требует переключаться, моя космическая, – голос моего адмирала снова стал мягче. – У тебя есть время. Узнай его, пока я заканчиваю дела здесь. И… да, мне пора. Встреча с Тарималем. Прости.
– Я понимаю, – сказала я, и горечь от того, что связь вот-вот прервётся, была острее, чем от всего разговора. – А завтра? Ты позвонишь завтра?
– Это зависит от Сара, – Иль усмехнулся, и в усмешке была тень той самой ревности. – Канал его, шифры его. Я всего лишь пилот, не хакер. Попроси его, думаю, что он не откажет.
– Хорошо, – попыталась улыбнуться, но получилось криво.
– Береги себя, моя космическая. Я скоро вернусь.
Проекция дрогнула и погасла, оставив меня в полумраке чужой спальни, в запахе секса и отчаяния. Я уткнулась лицом в подушку, пахнущую чужим, чистым запахом. И вдруг вспомнила фразу, сказанную на кухне: если ужин мне понравится, то будет тебе сюрприз.
Вот же жук инопланетный!
Глава 70
Юлия
Той ночью высказать Сару что-либо не получилось. Он бесследно испарился. Дом, такой просторный, внезапно стал давить тишиной. Утром я нашла на кухне короткое сообщение на комм-панели: «Улетел. Еда в холодильнике».
Когда Саратеш вернулся под вечер, то вёл себя как ёж – говорил колко, язвил по любому поводу, в глаза не смотрел. От него буквально исходили волны раздражения. Я списала это на усталость. Но паттерн повторился. И не раз.
Так, в этом странном, нервном ритме пролетела неделя. Я изнывала от тоски по Ильхому. Наши разговоры были редкими, краткими и зависели целиком от милости Саратеша. Он настраивал зашифрованный канал, молча указывал мне на свою спальню и исчезал. А после, когда я, с опухшими от слёз и смеха глазами, выходила, натыкалась на него в коридоре или лаборатории. И Сар неизменно был мрачен. Злость от него исходила почти осязаемо. У меня закралось подозрение, что он подслушивает. Я бесилась, но доказательств не было. Да и на каком основании я могла предъявлять претензии? Я была вечным должником: жила в его доме, ела его еду, пользовалась его защитой и технологиями. Моя зависимость была полной и унизительной. В итоге я даже в разговорах с Ильхомом стала сдержанней. Никакого больше вирта, никаких провокаций. Только тихие, скупые на подробности беседы. Как будто кто-то посторонний стоял за дверью.
Саратеш и стоял.
Завтраки стали нашим странным ритуалом. Мы сидели за одним столом, но разделённые пропастью неловкости. Спорили о мелочах – о вкусе какого-нибудь местного фрукта, о погоде, о эффективности бытовых дроидов. Цеплялись к словам, искали слабые места в аргументах друг друга. Это была единственная приемлемая форма общения, кроме молчания.
О Саре я узнавала обрывками, по крупицам. В основном говорила сама, чтобы заглушить гулкую тишину его дома. Рассказывала о Земле, о своих съёмках, о родителях. Беловолосый кхарец слушал внимательно, иногда задавал неожиданные, острые вопросы, выдававшие блестящий, аналитический ум. Но иногда Сар просто… зависал. Сидел, уставившись в одну точку, и его серые глаза с ромбовидными зрачками становились пустыми, как у мёртвой рыбы. Он уходил куда-то далеко, в такие глубины, куда мне не было хода. В такие моменты он казался самым одиноким существом во вселенной. Я его тормошила, дотрагиваясь до плеча, и он вздрагивал, возвращаясь, и тут же надевал маску раздражения.
Иногда он звал меня к себе в лабораторию. Если изначально его оборудование казалось мне хаотичным нагромождением, то теперь, присмотревшись, я увидела гениальный порядок. Всё было собрано, спаяно, запрограммировано им самим. Мониторы показывали сложнейшие схемы, 3D-модели кристаллов, потоки данных. Мой спаситель, Саратеш Алотар, оказывается, был востребованным, даже культовым изобретателем. За его патентами, доходившими до заказчиков через пять уровней анонимных посредников, охотились.
– Твоё энергополе категорически не подходит, – в очередной раз пробормотал Сар себе под нос, увлечённо изучая графики на главном экране. Он был полностью поглощён работой, и это давало мне редкую возможность смотреть на него открыто, не боясь встречного, колющего взгляда.
Я стала замечать, что делаю это слишком часто. Ловила себя на том, что разглядываю линию его сильной, по-кошачьи гибкой спины, когда он наклонялся над монитором. Следила за игрой мышц на его торсе под тонкой тканью рубашки. Находила странную, тревожную красоту в контрасте его живого, выразительного лица и холодного блеска протеза. Его феерии, в отличие от эмоциональных всполохов Гросса, горели ровным, ярким, почти машинным светом – и это тоже завораживало. Меня пугали эти мысли. Я одёргивала себя, шепча внутри: «Ты замужем. Ты любишь Ильхома». Но семя, брошенное словами первого мужа – присмотрись к нему – уже давало корни где-то в самых тёмных, запретных уголках сознания.
– Ты постоянно это повторяешь, Сар, – я встала со своего привычного места и подошла к нему. – Для чего не подходит?
– М? – Саратеш оторвался от экрана, поднял на меня взгляд. Серые глаза, такие ясные и такие недосягаемо далёкие, встретились с моими. У меня на мгновение перехватило дыхание. Ну какого хера⁈ Так нельзя!!!
– Для чего не подходит? – с усилием повторила я, встряхивая головой, словно могла прогнать наваждение.
– Просто… хобби, – он замялся, что было для него несвойственно, и отвернулся к экрану, тыкая в него пальцем. – Я пытаюсь создать независимый источник питания на основе кристаллических решёток астралита. Чтобы обойти эту… проклятую зависимость.
– И как это работает? – спросила, присаживаясь на край прочного рабочего стола, заваленного микросхемами.
И Саратеш заговорил. Сначала сдержанно, техническими терминами, большинство из которых пролетало мимо моего понимания. Но по мере объяснения его голос менялся. В нём появлялись обертоны – сначала сарказма, потом горя, а затем – чистой, неразбавленной ярости. Сар говорил не просто об энергии, а о рабстве. О кхарской системе, которая калечит с самого рождения. Его жесты стали резче, глаза горели.
– … и тогда власть этих избалованных, пустых созданий рухнет! – Сар вскочил с места, схватив со стола тонкий, гибкий пластырь с мерцающими проводками. – Посмотри! Микросхемы, считывающие импульсы феерий и трансформирующие их! Кхарцы станут свободными! Им не нужно будет ползать перед женщинами, вымаливая глоток энергии, как нищим! Не нужно будет продавать душу за место в списках!
Он говорил о женщинах Кхар с таким презрением, что мне стало физически нехорошо. Он видел в них не заложниц «золотых клеток», а надменных тюремщиц. Существ, которые получают всё – безопасность, богатство, поклонение – просто за факт своего рождения, в то время как мужчины должны «грызть гранит науки, проливать кровь, карабкаться по карьере, лишь бы их заметили, лишь бы допустили к кормушке». Его слова были полны горечи человека, который прошёл через унижения и получил отказ.
– Твоё изобретение… оно гениально, – осторожно начала я. – Но оно может нарушить хрупкий баланс всего общества.
– Какой баланс⁈ – он резко обернулся ко мне, и в его взгляде была настоящая ярость. – Какой, космос, баланс⁈ Ты называешь балансом одностороннее потребление? Где мужчина в глазах кхарки – не живое существо, а просто ресурс! Ресурс статуса, связей, кредитов! Красивая упаковка для её репродуктивных амбиций и социального роста! Разве это баланс? Это рабство, Юля! Рабство, прикрытое шелками и ритуалами!
Саратеш буквально выкрикивал это, и я внезапно поняла. Это не просто злость на систему. Это личное. Глубоко личное. За его словами стояла конкретная, сокрушительная боль.
– Тебя… кто-то ранил? – спросила я тише, почти шёпотом. – Ты так ненавидишь женщин, но… кхарки ведь тоже жертвы. Их с детства готовят только к одной роли.
– Жертвы? – он горько рассмеялся. – Нет. Это вы держите нас в заложниках! Манипулируя своим «священным» статусом, своим полем! Вы играете нашими жизнями!
– Женщины тоже в клетках! – не выдержала я, повысив голос. – Они не могут выйти на улицу без сопровождения! Не могут выбрать профессию! Их жизнь – это вечный «День Встречи» и оценка кандидатов! Разве это свобода?
– Я НЕ ОБ ЭТОМ! – он рявкнул так, что я инстинктивно отпрянула. Сар схватился за волосы, сжав их в кулак. Потом выдохнул, и его голос снова стал низким, опасным. – Я о том, что даже в самой роскошной тюрьме можно… можно попытаться быть добрым. Можно взрастить хоть каплю тепла, доверия, любви и заботы. Нет, Юля, кхарки – монстры. Монстры, которые губят жизни. Играют на чувствах, могут вышвырнуть тебя, как мусор, если ты перестал приносить достаточно кредитов или влияния. Если твоя внешность перестала их радовать. Если… если у тебя нет руки.
Последнюю фразу он выдохнул почти беззвучно. И всё встало на свои места.
– Тебя… бросили? – прошептала я. – Невеста?
Саратеш замер. Вся ярость, всё напряжение схлынуло с его лица, оставив лишь пустую, холодную маску. Он смотрел сквозь меня.
– Мать, – произнёс он так тихо, что я едва расслышала. Потом резко развернулся и вышел из лаборатории.
Я осталась сидеть, оглушённая. Мать. Его собственная мать отказалась от него. После ранения? После потери конечности? Бросила своего ребёнка, потому что он стал… неидеальным? Непригодным? Слишком обременительным? Леденящий ужас и жалость сковали меня. Это было за гранью жестокости. Это было бесчеловечно.
Я искала Сара весь оставшийся день. Дом был пуст. На следующий день – тоже. И ещё два дня я жила в полной, давящей тишине и одиночестве, сходя с ума от мыслей. Я представляла мальчика с серыми глазами, которого предали самым страшным образом. И понимала, что его ненависть, его цинизм, его броня из сарказма – это лишь шрамы. Глубокие, незаживающие шрамы.
На третий день Саратеш вернулся затемно. Я нашла его не в доме, а на каменных ступенях крыльца. Он сидел, сгорбившись, привалившись спиной к перилам. В живой руке у него болталась полупустая бутылка ароса. В свете местного ночного спутника он выглядел не злым гением, а сломленным, усталым мужчиной.
– Прости, – тихо сказала я, присаживаясь рядом. Сар вздрогнул, но не посмотрел. – Я не хотела бередить старые раны. Просто… пыталась понять.
– Пыталась понять, – он хрипло рассмеялся, не отрывая взгляда от темного леса вокруг. – Я сам до сих пор не понимаю, Юля. Прошло уже не одно десятилетие. Забудь.
Десятилетия… Все эти годы он носил в себе эту отраву. Эта рана не затягивалась, а лишь глубже разъедала его изнутри, отравляя всё вокруг ненавистью.
– Пошли в дом, – мягко предложила я, слегка толкнув его локтем. – Ночью здесь тоже душно.
– Ты думаешь, ты сможешь остаться… такой? – проигнорировав мои слова, спросил Саратеш тем же ровным, бесстрастным тоном.
– Такой – это какой? – фыркнула я, хотя прекрасно поняла, о чём он.
Сар медленно повернул голову. В лунном свете его лицо казалось высеченным из бледного мрамора. Ни тени былой злости или высокомерия. В серых глазах, таких близких сейчас, было только тихое, выжженное отчаяние и вечная, знакомая боль, с которой он научился жить, как с хронической болезнью.
– Я не знаю, – выдохнула я правду, вытаскивая у него из пальцев бутылку ароса. Сделала большой, обжигающий глоток. Алкоголь прошёл огненной тропой по горлу, и это было кстати – чтобы прочувствовать хоть что-то, кроме тяжести. – Я цепляюсь за обломки своего старого «я», за моральные устои, которые здесь не работают. Это сложно. Мой мир рухнул. Если я не подстроюсь под ваши правила, меня раздавит. А жить… я всё ещё хочу жить. Просто теперь я не знаю, кто я. Это как пытаться вставить деталь от земного механизма в кхарский реактор и надеяться, что он не взорвётся.
– Не меняйся, Юля, – Сар прошептал так тихо, что это было похоже на молитву или заклинание. Его живая рука непроизвольно сжалась в кулак. – Не дай им сломать тебя. Оставайся собой. Будь этой самой «неподходящей деталью», которая заставит весь их проклятый реактор дать сбой.
– Но я уже не знаю, кто я, – сказала, делая последний глоток и вставая. Я пошла к двери, чувствуя, как все покачивается. На пороге обернулась. Саратеш всё так же сидел сгорбленной тенью на фоне ночи. – Я тону, Сар. Барахтаюсь в этом болоте, которое уже засосало всех вокруг. И рано или поздно оно засосёт и меня. Оно уже засасывает.
Вошла в дом, оставив Саратеша одного с его призраками и тёмным, негостеприимным небом Кхар над головой. Воздух между нами после этого разговора стал другим. Он стал тоньше, острее и в тысячу раз опаснее. Потому что теперь я видела не просто циничного изгоя. Я видела раненного зверя…
