Текст книги "Голос извне (СИ)"

Автор книги: Саяна Кошкина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 29 (всего у книги 52 страниц)

Глава 73

Юлия

Саратеш разбудил меня очень рано. Я открыла глаза и мир обрушился на меня не просто с похмелья, а с похмелья души. Физически было мерзко: сухость во рту, тяжесть в голове, ломота в мышцах от неудобной позы на диване. Но морально было в тысячу раз хуже. Память, ясная и беспощадная, накатила ещё до того, как я полностью пришла в себя.

Я всё помнила. Каждую деталь: темную гостиную, запах ароса, неподвижность Сара под моим поцелуем, его крепкие руки, что держали бережно, лёд в его голосе…

А потом я тихо плакала, чувствуя его присутствие рядом. Глупо надеется, что Саратеш этого не слышал? Какой же позор!

Потом я винила себя. Наивная, глупая дура! Решила, раз все местные мужчины помешаны на женщинах, то и Саратеш, такой раненый и одинокий, клюнет на банальное внимание.

Идиотка! – шипел внутренний голос, и это слово отдавалось болью в висках.

Когда я наконец вытащила себя из постели и побрела в ванную, Саратеш уже был на кухне. Он был… другим. Не тем язвительным кхарецем, что встречал меня с улыбкой каждый день. Сар был… статуей. Совершенно спокоен, холоден, отстранён. Он не язвил, не подкалывал, даже не смотрел в мою сторону. Просто указал подбородком на сложенное на кровати платье и маленькую коробочку.

Платье оказалось длинным, струящимся, цвета морской волны – невероятно красивым и чересчур праздничным, словно я собиралась не на слушание в суд, а на бал. Я надела его, чувствуя, как ткань, холодная и скользкая, словно саван, обволакивает кожу. Возмущаться не стала. Раз нужно надеть это, я надену.

За завтраком Саратеш кинул на меня один-единственный, нечитаемый взгляд, когда я вошла. Ни комплимента, ни колкости. Пустота. Он пододвинул тарелку с завтраком и уставился в окно. Тишина между нами была густой, липкой, как смола.

– Я… я хотела извиниться за вчера, – выдавила я наконец, хотя каждое слово рвало мне горло изнутри.

– Не нужно, – Сар перебил меня, не глядя. Потом натянуто, неестественно улыбнулся уголком рта. – Просто забудь.

Просто забудь.

Как? Забыть Сара? Вкус его губ – сухих, неподатливых, но таких манящих? Тяжесть его живой руки на моей талии, пальцы, выводившие на коже тайные, бессмысленные узоры? Запах его дыхания – смесь крепкого ароса и сладковатого дыма электронных сигарет? Забыть его дерзкий ум, его ярость, его боль, которые за эти две недели стали для меня важнее, чем должны были?

Или забыть только моё позорное, жалкое нападение? Мою попытку вломиться в его крепость с пьяной бравадой, которую он, разумеется, принял за глупость и отчаяние?

Дура! – снова застучало в висках. И эта злость, направленная на саму себя, оказалась спасительной. Она не дала мне расплакаться прямо перед Саратешом за столом. Не дала войти в режим полного самоуничтожения. Злость была горьким, но стимулирующим ядом.

– Нам пора вылетать, Ю, – сказал он после того, как мы оба безуспешно ковырялись в еде. – Твои вещи уже собраны. Они во флае.

– Спасибо, – пробормотала я, вставая. Голос звучал хрипло, я с трудом выдавливала из себя звук.

С гордо поднятой головой я прошла к выходу и на пороге обернулась. В последний раз взглянула на жилище, что стало моим пристанищем и безопасной гаванью последние две недели. Каменные стены, чёрный пол, минималистичная мебель – все такое ужасно мрачное, как и у меня в душе.

Мой взгляд упал на диван. На нём уже не было следов моего сна. Дроид «Ох» тихо жужжал, поправляя подушки, стирая последние свидетельства моего пребывания. По указке хозяина – стереть, забыть, вернуть всё на свои места. Я была аномалией, временным сбоем в его отлаженной системе. И сейчас систему чистили.

Во флае мы летели в гробовой тишине. Саратеш сидел за штурвалом, его профиль был напряжён, он что-то бормотал себе под нос, явно ругаясь. Я уставилась в окно. Подземный город Эвилла проносился мимо – величественный, чужой, враждебный. Башни, мосты, рекламные голограммы – все это должно было вызывать интерес, страх, что угодно. Но внутри была только пустота. Я же медленно умирала, и мир вокруг стал бесцветным и беззвучным пятном.

Я должна была радоваться. Скоро я увижу своего Ильхома, я снова буду «жива» официально. Скоро можно будет начать свой блог, свой крошечный акт сопротивления. Но сердце… сердце было не на месте. Как будто в самой его середине выросла чёрная, медленно гниющая опухоль. Она высасывала из меня радость, оставляя лишь болезненную, ноющую пустоту. Я не хотела уезжать. И от этого ненавидела себя ещё сильнее.

– Прилетели, – голос Саратеша вырвал меня из оцепенения.

Сар заглушил двигатели. Мы сели в мрачном частном ангаре. В свете одиноких ламп у дальних дверей стояла знакомая, мощная фигура. Ильхом. Мой адмирал Ильхом Гросс. Я узнала его сразу, по одному силуэту.

Дверь флая открылась с тихим шипением. Я сделала шаг и после резко развернулась обратно.

– А ты? – спросила я, и голос дрогнул.

Саратеш сжимал в руках мой коммуникатор. Костяшки пальцев на его живой руке побелели так, что казалось, он вот-вот раздавит прочный пластик.

– Я буду в суде, маленькая землянка, – сказал он, и в его голосе не было ни ласки, ни язвительности. Только сталь. – Возьми и иди к мужу. Моя миссия выполнена.

Саратеш протянул мой комм. Взяла и ощутила теплый пластик в руках. Повертела, сглатывая ком в горле.

– Так просто?.. – прошептала. Вопрос вырвался сам, как последний проблеск безумной надежды. Может, Сар скажет что-то ещё? Может, в его глазах промелькнёт хоть что-то?

– Совсем не просто, – он ответил твёрдо, без колебаний. Его серые глаза на мгновение встретились с моими, и в них я увидела не холод, а что-то худшее – решимость. Решимость оборвать все. – Но правильно. Прощай, Ю.

Саратеш отвернулся к лобовому стеклу, скрестив руки на груди. Разговор окончен и его решение принято. У меня не хватило сил ничего сказать. В горле стоял огромный, болезненный ком. А в груди, там, где должно быть сердце, зияла дыра, продуваемая ледяными ветрами.

Вот и всё.

Я сжала комм так, что пластик затрещал, подобрала широкий, скользкий подол этого дурацкого платья и выпорхнула из салона.

Потом побежала. Не пошла, а побежала, спотыкаясь. Я летела по холодному полу ангара, как утопающая к единственному спасительному берегу.

Он.

Ильхом Гросс.

Мой муж.

Он любит меня. Это было единственной незыблемой истиной в этом рушащемся мире.

– Иль! – крик вырвался хриплый, сдавленный.

Гросс был рядом. Его руки – сильные, твёрдые – поймали меня на лету и прижали с такой силой, что у меня перехватило дыхание. Я вцепилась в Ильхома, в ткань его формы, зарылась лицом в его шею. И тут хлынули слёзы. Тихие, беззвучные, отчаянные. Иль целовал меня в волосы, в виски, в мокрые щёки, бормоча что-то, и его голос был лучшим звуком на свете.

– Тихо, тихо, космическая моя, – он шептал, и его губы были тёплыми и отзывчивыми. – Всё кончено. Всё будет хорошо. Заседание пройдёт, и мы сразу улетим на Харту.

– Я… я… не поэтому… – заикалась, пытаясь унять истерику, но слёзы текли сами, смывая и стыд, и боль, и всё на свете.

– Знаю, – сказал Гросс просто, и в его голосе не было упрёка. Но когда я оторвалась и посмотрела в лицо мужа, в его неоново-синих глазах промелькнуло нечто сложное. Понимание. И какая-то тихая, сдержанная ярость. Не на меня. На ситуацию. На того, кто сидит в флае за нашими спинами.

Муж… Боже, что я делаю? Плачу об одном мужчине на плече другого. Как низко я пала! Как грязно!

– Прости, Иль, прости, – зашептала я, хватая его крепче, словно боялась, что он вот-вот оттолкнёт неверную, запутавшуюся женушку.

– Всё в порядке, – мой адмирал прошептал мне прямо в ухо, и его губы коснулись мочки. – Но нам нужно идти. Заседание уже началось.

Ильхом аккуратно вытер мне лицо большим пальцем, взял за подбородок, заставил посмотреть на себя. В его взгляде была нежность и решимость. Он кинул последний, быстрый взгляд на темный силуэт флая Саратеша, стоящий в глубине ангара, и мягко развернул меня.

– Что будет на суде? – спросила я, пока мы шли по узкому, тускло освещённому коридору. Мой голос всё ещё дрожал и был сиплым после слез.

– Просто доверься мне и кивай, хорошо? – Иль сказал это с лёгкой, почти хитрой улыбкой. Его глаза горели не яростью, а… предвкушением. Каким-то опасным, захватывающим дух предвкушением. – Мы устроим сегодня маленькую революцию. И я не уверен, что ты сможешь продержаться весь суд, это затянется. Не хочу, чтобы ты пострадала из-за энергообмена.

Его тон заставил меня на мгновение забыть о боли. Я слабо улыбнулась.

– А как же я? Я же жена и должна всё знать и быть главной! – попыталась подтрунивать я, чувствуя, как по привычке цепляюсь за нашу старую игру. – Я хочу остаться на весь суд! Разве ты не кхарец?

– Увы, от кхарца во мне осталась одна оболочка, космическая, – он хитро прищурился, и в его улыбке появилось что-то коварное, почти озорное. – Моя жена-землянка, видимо, покусала меня. Сегодня решаю я. Ты подчиняешься. Киваешь и сидишь в тени. И как почувствуешь себя плохо, скажи. Поняла?

– Хочешь устроить спектакль? – выгнула я бровь, чувствуя, как по телу разливается знакомое, почти забытое за эти недели тепло – тепло его уверенности.

– Хочу выбить нам больше свободы, Юля, – ответил Гросс серьёзно, и в его глазах не было и тени шутки.

Мы подошли к высокой, резной двери из тёмного дерева. Ильхом остановился, взял мою руку и осторожно надел на запястье комм. Ремешок защёлкнулся с тихим, но звучным щелчком. Устройство ожило, на его поверхности пробежали голубые огоньки. Я снова была «жива». Легальна.

Перед тем как толкнуть дверь, я потянула мужа за руку. Он обернулся.

– Я люблю тебя, – выдохнула с облегчением. Это была правда. Самая главная правда, перекрывающая всю боль, весь стыд, всю путаницу. Я любила Ильхома Гросса. Это спасёт. Это должно спасти меня от боли и мимолетного увлечения Саратешом.

Лицо Ильхома смягчилось. Он наклонился, быстро и влажно поцеловал меня в губы.

– Люблю, – прошептал он мне в губы. Потом сжал мою ладонь в своей так крепко, что косточки захрустели. – Идём. Пора на бой.

Гросс распахнул дверь. На нас обрушился шум – сотни голосов, гул, вспышки. Я увидела переполненный зал, полный чужих, любопытных лиц. И где-то там, среди них, должен был быть и он – Саратеш.

Глава 74

Юлия

– Она жива! Эта земная тварь жива! – на трибуне напротив стоял Фолеб Боргес. Его некогда безупречный вид сильно изменился. Лицо землистое, под глазами чёрные, провалившиеся тени, на скуле цвел сине-багровый синяк. Дорогая одежда висела на нём мятым мешком. Он выглядел не как наследник могущественного клана, а как загнанный в угол зверь. Рядом с ним суетился, по-видимому, адвокат – статный кхарец с каменным лицом, но даже он не мог скрыть нервного подрагивания пальцев на панели своего комма.

Я оторвала взгляд от обвиняемого и осмотрела зал. Это было большое круглое пространство из темного камня. Высокий купол уходил в темноту, его поддерживали массивные колонны, испещрённые выцветшими барельефами. Четыре трибуны из тёмного, почти чёрного дерева, похожего на морёный дуб, были расставлены в разных частях, образуя крест. Искусственное освещение лилось холодными, резкими лучами из скрытых ниш, отбрасывая длинные, искажённые тени и делая лица похожими на маски.

Три трибуны были заняты: наша, где должны были сидеть я и Гросс; та, где метался Боргес; и главная – возвышающаяся, где восседал седой кхарец в строгом бордовом кителе с серебряными застёжками и нашивками в виде шестеренок. Судья? Смотритель?

– Я ни в чём не виновен! Это провокация! – голос Боргеса срывался на визг. Ужас, холодный и липкий, пополз по моей спине. Вот он – наглядный пример того, о чём я твердила, когда не могла выбрать мужей по анкетам. На бумаге можно написать что угодно: «перспективный наследник», «образование в лучших академиях», «покровитель искусств». А за красивой обёрткой может скрываться чудовище. Избалованный, уверенный в своей безнаказанности социопат, для которого человеческая жизнь – досадная помеха на пути к желаемому «активу».

Ильхом провёл меня к нашей трибуне и усадил на жёсткий деревянный стул. Я кожей, каждой порой ощущала тяжесть сотен взглядов, впившихся в меня со всех сторон – с галёрки, заполненной до отказа, из-за колонн, из теней. Взгляды были разные: любопытные, оценивающие, враждебные, жалостливые. Я чувствовала себя не свидетельницей, а экспонатом на всеобщем обозрении.

Скорее бы это закончилось! Скорее в темноту, в тишину, куда угодно, только не сюда!

– Господин Гросс, – голос судьи прозвучал в наступившей тишине низко, раскатисто. – Ваша супруга, госпожа Юлия Соколова, как выяснилось, жива и, слава Богине, невредима. Вопрос к вам: знали ли вы об этом с самого начала? И если да, то каковы были мотивы сокрытия данного факта от Службы Безопасности и Суда Империи?

В его тоне не было ни капли обвинения. Только холодная, кристальная логика, требовавшая столь же кристального ответа.

Ильхом встал, его плечи расправились, осанка стала выправкой адмирала, представляющего доклад перед высшим командованием. Он слегка склонил голову в знак уважения к суду, его рука нашла мою и крепко сжала.

– Господин судья, – голос мужа, обычно низкий и немного хриплый, прозвучал на удивление чётко и громко, заполнив пространство зала. – Признать, что твоя жена мертва, когда в душе теплится искра надежды, – это пытка. Я видел обломки её флая. Я читал заключение экспертов. Вероятность выживания была равна нулю. Я… поверил в её смерть. И в тот момент во мне умерло всё, кроме двух вещей: памяти о ней и жажды мести.

Мой адмирал сделал паузу, давая словам осесть в сознании слушателей. Зал замер.

– Но даже сквозь эту тьму до меня дошла информация. Анонимная. Что есть свидетель. Что есть шанс. Я поступил так, как поступил бы любой командир, чей самый ценный актив находится под угрозой: я создал операцию прикрытия. «Смерть» моей жены была её единственной броней. Пока все, включая тех, кто на неё охотился, считали её мёртвой, у меня были развязаны руки для расследования. А у супруги – шанс на восстановление.

Ильхом повернулся ко мне, и его взгляд, полный той самой, невыносимой боли, которую он описывал, на мгновение смягчился.

– Юлия Соколова – не просто моя жена. Она гражданка Империи, обладающая уникальным, стабильным и невероятно мощным энергополем, что подтверждено независимыми исследованиями Центра Здоровья Елимаса под руководством доктора Эрика Вильхрома. Она добровольно согласилась на эти исследования, понимая их ценность для науки Кхар. Её жизнь и благополучие – это не только моя личная трагедия. Это – вопрос сохранения ценного ресурса и этических принципов Империи, которая взяла её под свою защиту.

Он подробно, с леденящей кровь детализацией, описал тот день: моё решение остаться на процедуру, его отлёт, момент, когда ему сообщили об аварии. Голос Ильхома дрогнул, когда он говорил о том, что чувствовал, глядя на озеро, где, как он думал, покоится всё его будущее. Это был не театр. Это была вскрытая вена его души, и каждый в зале чувствовал это.

– Анонимный свидетель, который спас её и предоставил мне информацию, находится здесь. Он готов дать показания, – закончил Ильхом, снова обращаясь к судье.

– Что ж, – судья прокашлялся, и звук эхом отозвался под куполом. – Показания анонимного свидетеля мы выслушаем в установленном порядке. А сейчас, госпожа Соколова, – его взгляд, пронзительный и тяжёлый, упал на меня. – Вы уверены, что ваше состояние позволяет выдержать весь процесс? В зале присутствует рекордное для подобных слушаний количество кхарцев. Согласно Закону об энергетической защите, вы имеете полное право покинуть зал и давать показания дистанционно или в специально оборудованной камере.

Я встала. Ноги дрожали так, что я боялась рухнуть. Голос, когда я попыталась заговорить, вышел тихим, предательски слабым:

– Я… выдержу.

В зале кто-то фыркнул высокомерно, пренебрежительно. Кто-то прошептал что-то соседу. Но были и другие взгляды – удивлённые, даже с оттенком уважения. Ильхом, усаживая меня, слегка пожал мою руку и подмигнул – быстрый, едва уловимый жест, полный гордости и ободрения.

– Вызываем первого свидетеля, – объявил судья.

И механизм правосудия, тяжёлый и неумолимый, пришёл в движение. Из бокового входа, скрытого в тени колонн, вышел Эрик. Он шёл, уставившись в каменные плиты пола, его обычно уверенная осанка была ссутулена. Когда он упёрся в пустую, четвёртую трибуну для свидетелей и поднял голову, его взгляд встретился с моим.

– Жива… – сорвалось с его губ шёпотом. В его медовых, всегда таких ясных и насмешливых глазах блеснула влага. Потом Эрик резко отвернулся, сжал кулаки, и когда снова повернулся к судье, его лицо было уже другим – жёстким, собранным, воинственным.

И тут началось нечто неожиданное. Эрик говорил не об аварии. Не о взломе систем. Он говорил… обо мне. О моём «добровольном и неоценимом вкладе в изучение экзобиологии и энергетики переселенцев». Он сыпал цифрами, коэффициентами, ссылался на предварительные выводы, которые «способны перевернуть парадигму понимания симбиоза». Он рисовал картину меня не как жертвы, а как уникального научного достояния Империи, чья безопасность – вопрос государственной важности. Это была блестящая стратегия. Он превращал меня из «жены адмирала» в «ценный актив Кхар».

За ним вызвали Тарималя. Друг и боевой товарищ Гросса, увидев меня, позволил себе короткую, тёплую улыбку и кивок. Потом его лицо стало непроницаемой маской командира. И он тоже, к моему изумлению, говорил обо мне. О том, как мой стабильный энергообмен поддерживал экипаж «Араки» во время долгого перелёта. Как это повышало эффективность и моральный дух. Он упомянул, с каким скепсисом я отнеслась к системе выбора по анкетам, настаивая на личной встрече. И заключил убийственной фразой: «Выбор кандидатуры господина Боргеса, основанный лишь на бумагах, изначально вызывал у госпожи Соколовой глубокие сомнения, что, как мы видим, было более чем оправдано».

– Ложь! Моя анкета была безупречна! Я должен был стать первым мужем! Это моё право! – Боргес снова взорвался, его голос сорвался в истеричный фальцет. Его адвокат и стражи едва удерживали его. Пока все внимание было приковано к этой жалкой картине, мой взгляд скользнул за его спину, на места для семьи и поддержки обвиняемого.

И я её увидела – первую живую кхарку. Не голографическое изображение, не портрет, а живую женщину.

Она была высока, стройна, ей можно было дать земных лет сорок, хотя у кхарцев возраст – тёмная вода. Её кожа была того самого жемчужного, фарфорового оттенка – безупречная, без единой поры. Тёмные волосы, убранные в сложный, гладкий пучок, подчёркивали высокий лоб и скулы. Но всё это меркло перед её нарядом. Платье на кхарке было яркое, кричащее алое, из тяжёлого, переливающегося шёлка, облегающее фигуру как вторая кожа. И украшения… Боги! Это была не демонстрация вкуса. Это была демонстрация власти. На её шее – каскад из золотых цепей разной толщины, усыпанных тёмными, кровавыми камнями. На каждом пальце – по массивному кольцу, некоторые с камнями размером с фалангу. В ушах – серьги, оттягивающие мочки, похожие на миниатюрные люстры. Она была похожа на дракона, уснувшего на груде награбленных сокровищ. Взгляд её, тяжёлый, оценивающий, полный холодного, безразличного превосходства, был устремлён прямо на меня. Я поёжилась, почувствовав, как по спине пробежали мурашки.

Затем я оценила мужчин вокруг неё. Все были в безупречных, дорогих костюмах или мундирах с нашивками высоких рангов. Их было восемь. Её клан? Её ресурсы?

Я перевела взгляд на своего Ильхома. На его одинокую, но несгибаемую фигуру рядом со мной. На мою пустую вторую сторону. Наш клан был крошечным. Хрупким. Но в нём было то, чего не купить никакими цепями и кредитами. Искренность. Доверие. Любовь, которая не вписывалась ни в какие контракты. И в этот миг я поняла, что не променяла бы нашу хрупкую крепость на весь этот золотой цирк.

– Продолжим, – раздался голос судьи, и машина правосудия заскрипела снова.

Свидетели выходили один за другим. И все, как по негласной договорённости, начинали с меня. С моей «ценности», с моей «уникальности», с моего «вклада». Это был хор, дирижируемый невидимой рукой. Ильхом постарался? Но к чему? Зачем?

И вот я начала чувствовать ее – слабость. Это было ощущение, будто из меня медленно, но неумолимо вытягивают жизненную силу через тысячи невидимых игл. Воздух в зале стал густым, как сироп. Веки наливались свинцом. Я посмотрела туда, где сидела кхарка. Её место было пусто. Когда она ушла? Сколько времени прошло? Время в этом зале, казалось, текло иначе.

– Ты в порядке? Скоро всё закончится, – прошептал Ильхом, его пальцы снова сжали мою руку.

– Хочешь сесть? – прошептала я, заметив, как Иль стоит всё это время. Мне стало безумно жалко его, ведь по ощущениям прошло уже больше трех часов.

– Сиди. Я в порядке, – мой адмирал выдавил улыбку, но в его глазах читалась тревога.

Потом пошли свидетели, которых я не знала. Они наконец-то говорили об аварии: о взломе систем, о следах, о деньгах. Судья закидывал их вопросами, хмурился, потирал переносицу костяшками пальцев, щёлкал переключателями на своей трибуне, вызывая голограммы с данными. Но для меня все голоса уже превращались в далёкий, невнятный гул.

Слабость нарастала лавиной. Попытка сфокусироваться на лице судьи обернулась тем, что я увидела три расплывчатых силуэта вместо одного. Чёрт! Нет. Не сейчас. Я должна досмотреть. Должна увидеть, что задумал мой муж!

– Прошу вызвать анонимного свидетеля, – прозвучал голос судьи сквозь нарастающий звон в ушах.

Этот приказ вонзился в моё сознание как удар адреналина.

Саратеш…

Я наклонилась вперед, пытаясь силой воли заставить тело слушаться. Мышцы не отвечали. Веки сами сомкнулись. Я боролась с собой в темноте собственного черепа, отчаянно, яростно.

Дайте мне увидеть его! Хотя бы мельком… Сар!

Но моё энергополе, иссушенное часами в эпицентре сотен чужих, голодных кхарцев, сдалось. Контроль ускользал.

– Господин судья, – голос Ильхома прозвучал где-то очень близко и очень далеко одновременно, полный срочности и подавленной паники. – Прошу экстренной паузы! Моя жена… она на грани энергетического истощения. Ей необходима медицинская капсула. Позвольте мне вывести её…

Его слова стали последним, что я услышала, прежде чем погрузиться в густой, беззвёздный мрак, унося с собой лишь одно – жгучую, невыносимую обиду. Обиду на свою слабость. Обиду на систему, которая высасывала меня, даже не прикасаясь. И бешеное, эгоистичное желание увидеть в последний миг перед падением Саратеша Алотара.