Текст книги "Голос извне (СИ)"
Автор книги: Саяна Кошкина
сообщить о нарушении
Текущая страница: 30 (всего у книги 52 страниц)
Глава 75
Юлия
Сознание возвращалось медленно. Сначала я услышала звук – ровный, низкий гул, знакомый до боли. Мерный гул двигателей и легкая, едва уловимая вибрация пронизывала всё тело, убаюкивая. Тишину нарушали только мерные, ритмичные щелчки приборов.
Странно, но очень знакомо. На миг мне показалось, что я снова на «Араке» и просто уснула в широченном кресле прямо на мостике. Попытка пошевелиться далась с трудом. Мышцы ныли, словно после марафона, в горле пересохло, а веки были тяжёлыми, будто на них положили свинцовые гирьки.
С трудом открыв глаза, я поднялась на локтях. Никакого мостика. Маленькая каюта. Стены серые, почти чёрные, из гладкого, матового металла, лишённого каких-либо украшений. Спартанская обстановка: небольшая кровать, прикрученный к полу столик, в углу несколько сумок и ящиков, удивительно похожих на земные чемоданы. Где я?
Память нахлынула обрывками. Суд. Истеричный Боргес. Давящие взгляды. Слабость, пожирающая меня изнутри… Ильхом… И Саратеш. Он должен был выступить свидетелем! Увидел ли он меня?
Тревоги, парадоксальным образом, не было. Я просыпалась в слишком многих чужих местах, чтобы паниковать. Да и внутренний компас, настроенный на одного-единственного кхарца, указывал: он рядом. Ильхом Гросс не отдал бы меня никому.
Я встала, чуть покачиваясь от лёгкого головокружения. На мне было только бельё. Рядом на кровати, аккуратно сложенный, лежал халат из светлой, тонкой, приятной на ощупь материи. Я накинула его, отмечая, что изделие мне впору.
Дверь отворилась сама, беззвучно скользя в сторону, едва я подошла. Ни замков, ни кодов, видимо, датчики движения. Я вышла в узкий коридор и поёжилась. Воздух здесь был прохладным, а металлический пол ледяным. В каюте было куда теплее.
– Уже проснулась? – бархатный мужской голос прозвучал слева.
Я повернулась. Коридор выводил в небольшое помещение – не мостик в полном смысле, а скорее кабину управления. Всё было погружено в полумрак. Единственный источник света – мерцающие огоньки приборных панелей, подсвечивающие контуры кнопок, рычагов и голографических экранов. Но главным освещением был космос. Огромный, безрамный визор занимал всю переднюю часть кабины, и в него, как в чёрное бархатное полотно, были вшиты мириады звёзд, туманные пятна далёких туманностей и одинокая, манящая жемчужина планеты вдалеке. На этом фоне развалился в единственном пилотском кресле с высокой спинкой мой адмирал.
Кителя на нём не было. Белая рубашка расстёгнута на несколько пуговиц, обнажая ключицы и начало груди, рукава небрежно закатаны до локтей. Волосы всклокочены, будто он много раз проводил по ним рукой. Гросс был расслаблен, но в этой расслабленности чувствовалась усталая мощь хищника после долгой охоты. Его феерии, неоново-синие и ровные, отбрасывали призрачное свечение на контуры его лица и рук в темноте.
– Иль…
– Как ты? – муж повернул кресло, и теперь его лицо, освещённое снизу голубым светом приборов, казалось вырезанным из камня. – Иди ко мне, не стой на холодном.
Я осмотрела кабину. Крошечная по сравнению даже с мостиком «Шамрай». Эта была рассчитана на одного-двух человек. Не корабль, а скорее частный межпланетный катер, быстрый и незаметный.
Я медленно прошла к Ильхому и едва я оказалась в зоне досягаемости, он протянул руки. Не для объятия, а чтобы схватить меня за запястья. Его пальцы, тёплые и шершавые, обхватили мои кисти, и Иль мягко потянул меня к себе. Я не сопротивлялась – устроилась у него на коленях боком, обвила его шею руками и уткнулась носом в тёплую кожу между его ключицей и шеей. Вдохнула его запах и… успокоилась.
– Что произошло? – прошептала. – Я думала… я надеялась, что меня хватит на всё заседание…
– Мы победили, моя космическая, – его голос был тихим и ровным. Большая рука легла мне на спину, другая скользнула по бедру, оглаживая через тонкую ткань халата. Ильхом подтянул мои ноги к себе, устроив меня еще удобнее. В таких осторожных прикосновениях не было страсти. Была неумолимая необходимость почувствовать, что я жива, реальна, осязаема. Что я не проекция, а настоящая. И я – рядом.
– Мы летим на Харту? – спросила, уже зная ответ, но нуждаясь услышать его из уст Ильхома.
– Именно. В наш новый дом. Тот, что ты выбрала, – он поцеловал меня в висок, и его губы были сухими и тёплыми.
Я вспомнила долгие часы перед голографическим экраном в доме Саратеша. Я изучала рынок недвижимости Харты с дотошностью документалиста, вчитываясь в описания, рассматривая панорамы, сравнивая цены. Тогда это было бегством от мыслей и желанием не допустить ошибки как с домом на Елимасе.
– А что с Боргесом? Как прошёл суд? – я прижалась к Ильхому теснее, целуя его скулу, уголок рта, шею. Мне нужно было не только знать, но и поглощать его, впитывать его, стирая память о днях разлуки и боли. – Я потеряла сознание в самый неподходящий момент. Но ты… ты же видел, что мне плохо. Так?
– Да, видел, – он хмыкнул устало. – Таков был план. Прости, что подверг тебя такому истощению. Это было…
– Стратегическим манёвром, – договорила я за мужа, и кусочки головоломки начали сходиться в голове. – Расскажи мне всё. Прошу.
Ильхом глубоко вздохнул, его грудь поднялась и опустилась под моей щекой. Его рука продолжала медленно, почти гипнотически гладить моё бедро.
– Как только я узнал, что ты жива, в голове сразу сложился каркас плана, – начал он, его голос приобрёл отчётливые, командные интонации, словно он докладывал о проведённой операции. – Потом я его доработал. Боргес, даже будучи пойманным, при условии, что ты жива, отделался бы смехотворной компенсацией и парой лет условно. Элита защищает свою. Меня это не устраивало.
Гросс сделал паузу, и я почувствовала, как напряглись его мышцы.
– И тогда я решил сыграть грязно. По их же правилам, но с их же слабым местом. Все свидетели – Эрик, Тарималь, другие говорили не об аварии. Они говорили о тебе. О твоей уникальности. О твоей ценности. И твоим главным козырем, который я раньше, глупец, считал минусом, стало твоё согласие на исследования энергополя.
Я приподняла голову, чтобы посмотреть на него в полумраке. Его глаза, светящиеся внутренним синим светом, были серьёзны, а на лице играли желваки.
– Я позволил себе решать за тебя, Юля. Ты сама говорила, что хочешь… чтобы я был собой и более инициативный. И у меня получилось. Надеюсь, ты не злишься?
– Нет, ты что, – поцеловала я Гросса в губы, но сразу же отстранилась. – Ты отлично справился.
– Так вот, кхарки неприкосновенны, – продолжил Иль, забираясь рукой уже под халат. – Они редко разрешают какие-либо тесты, это ниже их статуса. Переселенки более сговорчивы, но, пожив в Империи какое-то время, быстро понимают свою цену и тоже замыкаются в своей неприкосновенности. А ты… ты дала добро. И это стало нашим оружием.
– Я всё равно не понимаю, – нахмурилась. – При чём здесь авария и моё согласие на исследования?
– Всё просто, – Ильхом усмехнулся. – Мне нужно было поднять твой статус. Не до уровня «жены адмирала» или даже «ценной переселенки». До уровня государственного интереса. Научного достояния Империи. Ценности, которая перевешивает влияние и кредиты любого, даже самого богатого торгового клана. Выживание нации, поиск решений демографического кризиса – это священно. Это выше любых личных амбиций клана Боргес.
Я замерла, осознавая гениальность и цинизм этого хода. Ильхом не просто защищал меня, как жену. Он превращал мою личность в неприкосновенный актив высшего порядка.
– Я заявил в суде, что ты по-прежнему согласна на исследования под руководством Эрика. Что твоя работа с ним – это приоритет для науки Империи Кхар. Эрик, получив такой карт-бланш, воспрял духом. А судья… у судьи не осталось вопросов. Твоё «истощение» в зале только подтвердило хрупкость ценного «ресурса» и необходимость его максимальной защиты от любых потрясений.
– А что с Боргесом? Его… наказали? – спросила я тихо, боявшись, что этот безумец с деньгами и связями всё же выкрутится. Если раньше его обвиняли в убийстве, то как быть с тем фактом, что я оказалась очень даже жива?
– Наказали, – кивнул Гросс, и его пальцы слегка сжали моё бедро. – Мое основное требование было оставить наш клан, и особенно тебя, в покое. Навсегда. Особый статус объекта исследований даёт тебе дополнительную правовую защиту. Что до Фолеба Боргеса… помимо астрономической компенсации, которую уже перевели на твой счёт, его лишили статуса первого наследника клана. И отправили на исправительные работы на Ярос сроком на десять стандартных лет.
– Вот оно как, – тихо выдохнула я, но внутри зашевелился червь сомнения. – А его клан? Они не будут мстить?
– Это ещё не всё, – Ильхом притянул меня ближе, и на его губах появилась та самая, хитрая улыбка, которая появлялась, когда он обыгрывал кого-то в тактическом симуляторе. – Клан Боргес выплатил отдельную, ещё более астрономическую компенсацию. И получил запрет на приближение к тебе. Теперь ты, моя космическая, неприлично богата и защищена законом от клана Боргес. А кроме того, я выбил у суда увеличение срока твоего адаптационного контракта ещё на один год.
– То есть… три мужа остаются в силе? – я нахмурилась, чувствуя знакомый внутренний дискомфорт. Во-первых, обсуждать других мужчин с первым (и пока единственным) мужем было неловко. Во-вторых, сама идея всё ещё резала что-то глубоко внутри несмотря на то, что моё предательское сердце уже вмещало двоих – Ильхома и Саратеша.
– Да, – ответ Иля был твёрдым, без колебаний. – Но теперь у тебя не один год, чтобы найти мужей, а два. Плюс я выторговал для тебя «иммунитет» от анкет на… месяц с небольшим. На твой комм теперь будут приходить только прямые петиции о браке. Ты можешь их игнорировать, удалять, не читать – как захочешь.
– А петиция о браке – это не то же самое, что анкета? – уточнила, ибо совершенно запуталась в их брачном праве.
– Нет, это разные уровни. Анкета – это твоё разрешение на ухаживание, на доступ к тебе. Петиция о браке скорее официальное, одноразовое и очень серьёзное предложение руки и сердца. Один кхарец может подать такую петицию одной женщине только один раз в жизни.
– То есть это… максимальное выражение намерений, – прошептала я. И мысль о том, что Саратеш мог бы… Нет. Он ясно дал понять.
Совсем не просто. Но правильно. Прощай.
И в этот момент, когда я собралась с духом, чтобы спросить о Саре, одна из панелей на пульте настойчиво запищала.
– Извини, – сказал Ильхом и, не выпуская меня из объятий, развернул кресло к консоли. Его пальцы побежали по сенсорным панелям, вызывая голограммы с данными, что-то перелистывая, сверяя. Он хмурился, его брови сходились. Потом, с коротким выдохом, он откинулся назад в кресло, подтянув меня выше, так, чтобы моё лицо оказалось на одном уровне с его.
– Как ты себя чувствуешь, моя космическая? – спросил Ильхом не о суде, не о деньгах, не о будущем. Его пальцы аккуратно взяли меня за подбородок, приподняли голову, заставляя встретиться с его взглядом в полутьме. – Тебе лучше?
– Да, – сглотнула ком в горле. – Намного. Энергия, видимо, восстанавливается. Я долго спала?
– Я не об этом, – он покачал головой, и его глаза, эти синие, светящиеся озёра, смотрели прямо в меня, видя всё. Видя трещину внутри. – Скучаешь?
Вопрос повис в воздухе, острый как лезвие. Во взгляде Гросса не было ревности. Было понимание – глубокое, бездонное и бесконечно печальное понимание. Он всё знал. Чувствовал. И ничего не мог с этим поделать, кроме как быть здесь, держать меня и ждать, когда эта рана либо затянется, либо станет частью нашего общего шрама.
Я собрала все силы, все остатки выдержки, и кивнула, не в силах солгать.
– Я в порядке. Буду в порядке. Я взрослая девочка, – голос дрогнул, но я продолжила. – И понимаю, что нельзя заставить насильно любить другого… кхарца. Либо да, либо нет. А заставлять кого-то, манипулировать, убеждать… Я все же женщина, Ильхом. Если бы была ему нужна, то он бы хоть что-то, да предпринял. Сар… он принял решение отпустить. Пусть так. Я со временем приду в себя и забуду.
– Юля… – простонал муж, прижимая меня к себе теснее.
– Иль, давай больше не будем об этом? – попросила я, и в голосе прозвучал не гнев, а мольба. Мольба о пощаде. Я боялась, что если мы продолжим, я расплачусь здесь, в этой тёмной кабине, на его коленях, и слёзы будут не только о Саре, но и о вине перед первым мужем.
– Хорошо, – согласился Ильхом. Но я видела, как в его глазах сверкнула не ревность, а что-то другое. Тихое, холодное пламя ярости. Не на меня. На того, кто причинил мне эту боль. На ситуацию. На мир, который снова и снова ранил ту, которую он любил и оберегал.
– Долго нам до другой планеты? – я намеренно сделала голос бодрее, пытаясь переключиться. – У нас впереди новый дом, новая планета, куча забот! Надо обставить всё, наконец-то собрать нормальный гардероб, а не ходить в чужом, привести себя в порядок, купить флай… А тебе нужна работа? Ты же можешь побыть со мной какое-то время? Или, может, устроиться на Харте пилотом? Или…
Я болтала без умолку, закидывая Гросса планами и вопросами, чувствуя, как в его объятиях что-то внутри потихоньку затягивается. Не заживает, нет, но затягивается. Здесь, на его коленях, в его объятиях, в гуле двигателей, летя сквозь безмолвную, бескрайнюю пустоту, я чувствовала себя… дома. Не в месте, а в состоянии. Надёжно. Тепло. Уютно.
И пусть внутри ещё ноет свежая рана, пусть будущее туманно – мы были вместе. Мы любили друг друга. И эта любовь удерживала меня от распада в небытии. В его руках я была уверенна, что мы вместе обязательно преодолеем всё, решим любые проблемы. Потому что другого выбора у нас не было. Только вперёд. К звёздам и к новой жизни, которую нам предстояло выстроить своими руками.
Глава 76
Юлия
Прошёл месяц. Не просто отрезок времени, а целая эпоха покоя, которая сменила прошлый отрезок непрерывного шока и борьбы. Целый месяц «новой» жизни на Харте! За это время стабилизировалось не только моё энергополе, но и мы – я и Ильхом. Мы выстроили внутри стен нового дома что-то большее, чем быт – собственный микроклимат, основанный на взаимном изучении, терпении и тихой радости от простых вещей. Без спешки, без паники, просто день за днём. Это было бесценно.
Харта оказалась… спасением. Ильхом, глядя на зелёные просторы из окна флая, периодически морщился и напоминал, что это просто провинция, планета земледельцев. Мой муж переживал, что мне может быть скучно без ярких событий Эвиллы. Я в ответ только улыбалась и качала головой. Ильхом не понимал. Он не мог понять, что мне не нужны «события». Мне нужна была почва под ногами в прямом и переносном смыслах.
А Харта оказалась почти что Землёй. Нет, не копией, конечно. Но её душа отзывалась в моей щемящим, ностальгическим эхом. Планета-сад. Планета-вдох. Несколько материков, одетых в пышные, сочные одеяла растительности всех оттенков зелени – от серебристой до почти чёрной. Природа была другой: листья причудливой формы, стволы узловатые и мощные, цветы пахли незнакомыми, приятными сладковатыми нотами. Но это была живая зелень, а не искусственные светящиеся грибы или голые скалы Елимаса. Это были леса, поля, холмы, разделённые бирюзовыми морями. Пейзажи, от которых щемило сердце не болью, а сладкой, ноющей тоской по чему-то бесконечно далёкому. Я могла смотреть в окно и почти, почти верить, что где-то за этим лесом начинается старая трасса, ведущая к моей прошлой жизни, к моему городу, дому, квартире…
Для Ильхома это было «захолустье земледельцев». Для меня – первая за долгое время возможность сделать полный, глубокий вдох, не ощущая, как лёгкие обжигает чужая, враждебная атмосфера.
И дома! На Харте дома были нормальными. Они стояли на поверхности, упираясь фундаментами в живую, тёплую землю, а не вгрызаясь в каменные недра. Цокольные этажи были, конечно же. Но не жилые склепы. Воздух был свежим, с лёгким, чуть пряным запахом местной флоры. Ни духоты, ни давящего ощущения миллионов тонн камня над головой. Моя клаустрофобия, та самая, что сжимала горло на Елимасе, здесь тихо заснула, как уставший зверь в безопасной берлоге.
Мы поселились в одном из лучших женских секторов недалеко от столицы – Алоры. Сам город, увиденный с высоты флая, казался живым и… обычным. Не ультрасовременная, бьющая в глаза неоном Эвилла, а ухоженный, гармоничный город с парками, широкими проспектами, зданиями из местного светлого камня и тёмного, почти чёрного дерева. В Алоре была своя спокойная эстетика.
А наш дом… Наш дом был таким же, как у всех уважающих себя кхарских кланов: высокий каменный забор, охранный контур (о котором Ильхом рассказывал с убийственной серьёзностью), большая территория. Но внутри за забором – просто газон и группа странных деревьев с раскидистыми кронами, напоминавших гибрид дуба и инопланетного баобаба. Сам дом мы выбрали двухэтажный, из светлого, тёплого песочного камня, с тёмной, почти шоколадной крышей и огромными панорамными окнами.
С обстановкой сначала был полный провал. Стандартный кхарский интерьер поверг меня в уныние: что-то между отелем бизнес-класса и монастырём. Минимум вещей, всё в оттенках серого, бежевого и чёрного. Функционально, стерильно и душераздирающе скучно. Я выдержала ровно один день.
– Иль, – сказала я вечером, обводя рукой гостиную. – Это не дом. Это камера для медитации с видом на сад. А медитировать я не собираюсь.
Мой адмирал посмотрел на меня, потом на голые стены:
– Что не так? Всё новое, качественное.
– В том-то и дело! – взорвалась я. – Здесь нет нас. Нет жизни. Это как… не знаю…
– Тогда давай все поменяем, – предложил Ильхом и кинулась на него с визгами счастья. Ох, если бы Иль знал, что его тогда ждет, подумал бы сто раз – соглашаться или нет.
Кредитов после щедрой «компенсации» от клана Боргес у нас было с лихвой. И я, с благословения Ильхома (который, кажется, просто сдался под напором моей решимости), устроила тотальную шопинг-терапию в масштабах всей планеты.
Первой пала кухня-столовая. Менять технику я не стала, но объявила войну стерильной атмосфере. Я купила кучу посуды – не стандартные серые диски, а тарелки и чашки с простым, но приятным глазу рельефом, разного размера и даже пару нежных пастельных оттенков (найти их было подвигом!).
Текстиль! Скатерти, салфетки, прихватки. Ильхом смотрел на это, как на артефакты древней, непонятной цивилизации.
– Зачем? – был его единственный, искренне недоуменный вопрос.
– Чтобы было красиво и уютно! – парировала я, застилая стол.
Потом пришёл черёд штор. Оказалось, на Харте (да и, видимо, во всей Империи) ими почти не пользуются. Как объяснил Ильхом, в доме есть настройка тонирования стёкол. Но мне нужны были именно шторы. Лёгкий, воздушный тюль, чтобы смягчать свет, и плотные портьеры для уюта. Пришлось заказывать пошив на весь дом. Мастер, которому поступил заказ, даже связался со мной для подтверждения: «Вы уверены, госпожа? Полный комплект? Для всех окон?» После моего твёрдого «да» заказ был готов к вечеру.
Гостиная преобразилась полностью. Я сменила монохромный ковёр на тёплый, с геометрическим, но цветным узором из охры и терракоты. Заказала диван побольше и завалила его десятками подушек – бархатных, льняных, в полоску, в цветочек. Ильхом, зайдя в готовую комнату, замер на пороге.
– Это… много, – выдавил муж ошарашенно, обводя взглядом цветное буйство.
– Это чтобы было куда плюхнуться с книгой и чаем, – пояснила я, расставляя по открытым полкам найденные в сети безделушки: резные каменные шары, причудливые коряги, пару небольших голограмм с видами Харты. В углу я поставила торшер с тёплым, жёлтым светом в дополнение к холодным встроенным панелям. Комната задышала. Она стала не для приёма гостей, а для жизни.
Спальня… Там я заказала огромную кровать-платформу, на которой можно было потеряться. Прикроватные тумбочки, которые вызвали у Гросса больше всего вопросов.
– Зачем⁈ Вещи же можно убрать в закрытые шкафы, – бубнил мой муж, но без злости. Скорее он просто не понимал зачем в доме столько мебели и «ненужных» вещей.
Не тронула я только просторную гардеробную – она и так была больше моей старой квартиры. Но ненадолго. На Харте мне понравилось, и я позволила себе заказать одежду. Не только практичную, но и просто красивую. Лёгкие платья, мягкие кардиганы, джинсы, сшитые по моим меркам – я рассчитывала, что мы останемся здесь надолго.
А ещё в доме были другие спальни. Семь штук – пустых, ждущих. Это был немой, но красноречивый упрёк кхарской системы. Империя чётко давала понять: одна женщина – минимум трое мужей, а лучше семь.
Я просто закрывала эти двери. Однажды предложила Ильхому взять одну под кабинет. Он кивнул, устроил там что-то вроде рабочего уголка с экранами и картами… но кровать не убрал. Иль посмотрел на меня, и в его взгляде читалось не ревность, а спокойное, тяжёлое принятие.
– Ты не всегда будешь спать только со мной, космическая, – тихо проговаривал Гросс. В такие моменты реальность накрывала меня холодной волной. Я вспоминала, кто я и где нахожусь. Думала о договоре, об обязанности, о пустых комнатах, которые ждали своих хозяев.
И я думала о Саре.
Боль не ушла. Она стала тихой, привычной спутницей, как шрам, который не болит, но напоминает о себе при случайном взгляде. Иногда, особенно по утрам, когда Ильхом ещё спал, а в доме стояла тишина, боль накатывала. Тогда я уходила в душ, включала воду погромче и тихо плакала, смывая слёзы вместе с водой. Потом вытиралась, делала глубокий вдох и шла готовить завтрак.
Жизнь продолжалась. Надо было отгонять мысли о беловолосом изгое, о его холодных серых глазах и прощальных словах. Надо было строить дом. Настоящий.
Себе я отвела кабинет. Обставила его по своему разумению: большой деревянный (ну, похожий на дерево) стол, удобное кресло, полки. Ильхом, заглянув, пребывал в лёгком шоке, но держался молодцом. Кульминацией стал заказ двух десятков глиняных горшков с дренажными отверстиями и поддонами. Тоже на заказ, ибо таких в Империи не было.
– Космос, Юля! – стонал Гросс, растирая лицо. – А это еще зачем⁈
– Я буду сажать цветы, – помялась для виду. – Хотя… знаешь, на Земле я была в постоянных разъездах, но у меня был Геннадий – мой кактус, который каким-то образом выживал. А здесь, на Харте, я буду дома постоянно. И возможности ухаживать за цветами у меня будут.
– Цветы… у нас они во флорариумах и за ними не нужно… ухаживать, – пояснил Гросс.
– А разве без стекла нет горшков? Деревце там? Цветочек? Декоративные лимоны? – выпрашивала я Ильхома. В общем, он сказал, что разузнает у местных земледельцев, то конкретно можно так выращивать и позже мы обязательно посадим мои цветы.
Тогда Ильхом посмотрел на меня, потом на горшки. Его феерии на висках мигнули быстрее, выдавая интенсивную внутреннюю обработку несовместимых данных. Больше ничего не сказав, Иль развернулся и вышел из дома, словно ему срочно понадобилось проверить целостность периметра. Видимо, его кхарская логика в этот момент дала окончательный сбой.
За это время я успела слетать в местный женский центр. Выбралась рано утром нарочно. И, о чудо, почти никого не встретила! Как позже пояснил Ильхом, кхарки – пташки совсем не ранние. Их день начинается ближе к полудню. А я успела всё: маникюр, педикюр (технологии, однако!), расслабляющий массаж, стрижку. А ещё на какую-то «процедуру освещения», после которой моя кожа сияла, будто меня изнутри покрыли слоем хайлайтера. Необычно, но… на любителя. Ильхом, увидев, оценил, но осторожно заметил: «Ты и так светишься, космическая».
Кстати, Ильхом начал привыкать. По-настоящему. Все наши прошлые отношения строились на вечном бегстве, неопределённости, драме и внешних угрозах. Сейчас же мы нашли, наконец, почву под ногами и стали… собой. Нормальными в хорошем смысле этого слова.
Днём Ильхом был моей скалой, моей опорой и, как ни странно, самым терпеливым мужем. Он наблюдал, как я ломаю стерильные каноны, и не просто позволял – он интересовался. Гросс трогал ткани, нюхал «странные» диффузоры под заказ, вникал в логику расположения вещей. Его поддержка была ненавязчивой, но абсолютной: крепкая рука, подхватывающая тяжёлый горшок, молчаливый кивок, его спокойное присутствие, которое само по себе делало пространство безопасным.
Но ночью… Ночью он сбрасывал кожу осторожного адаптанта. Мой адмирал Ильхом Гросс раскрывался окончательно, становясь тем, кем, видимо, всегда был в глубине души под гнётом кхарских условностей: смелым, властным, невероятно чувственным мужчиной, который знал, чего хочет, и не боялся этого просить.
Это не была грубость или причинение боли. Это была уверенная, захватывающая сила. Ильхом наконец-то отбросил мысли, что должен лишь «обслуживать» источник. Теперь его заботило наше удовольствие.
Он говорил. Шёпотом, хрипло, прямо в ухо, слова, от которых по коже бежали мурашки:
– Повернись. Дай мне увидеть, как ты кончаешь…
– Моя. Скажи, что ты – моя, Юля!
И в его словах не было неуверенности, только утверждение и жгучее желание. Ильхом научился доминировать без страха, что его сочтут грубым, нарушающим запреты и устои. Я была его Юлей, и наши правила писались нами самими на тёплой простыне. Это было потрясающе. Освобождающе! Это делало наши дни ещё более спокойными, потому что мы знали, какая глубокая, животная страсть ждёт нас с наступлением темноты.
Однажды вечером, после жаркого секса, Ильхом, всё ещё тяжело дыша, протянул мне небольшую, но ощутимо тяжёлую коробку. Муж нервничал – было видно по напряжённым мышцам челюсти и плечам.
– Обычно дарят… украшения. Или платья. Или камни. Или парфюм. Но я подумал…
В коробке лежала кхарская камера. Не встроенная в комм игрушка, а профессиональный, сложный аппарат для фото– и видеосъёмки, с набором линз и продвинутой стабилизацией. Качественная, дорогая вещь.
Подарок не кхаркой жене по правилам, а мне. Юле-документалисту. Юле-блогеру. Ильхом видел мои метания, мою нерешительность, и вместо того, чтобы отмахнуться, он вручил мне инструмент.
– Чтобы ты начала делать то, что вернет тебе… себя. Частичку твоего прошлого, – только и сказал Иль, не глядя в глаза. Я взяла камеру, и комок подступил к горлу. Это был самый пронзительный жест понимания за весь месяц. Теперь она лежала у меня в кабинете и напоминала мне о моей мечте. Однако… Прикасаться к камере, настраивать – легко. Нажать кнопку записи и начать говорить с целой враждебной империей – невыносимо сложно.
Но в быту я стала почти виртуозом. Я научилась управлять всем: от кухонного репликатора до сложной системы «умного дома». Я могла заказать что угодно через комм, освоила «Единение», научившись отличать указы от сплетен. Вела переписку с Эриком, который месяц ворчал о переезде из столицы и новой лаборатории на Харте; с Тарималем, который был всегда рад меня слышать и спрашивал, как там Гросс; и с Хатусом, который слал в основном смайлики и спрашивал, как я и моя новая жизнь на другой планете.
Анкет не было – мой временный иммунитет работал. Только редкие, наглые петиции о браке. Я их намеренно просматривала и каждый раз, перед тем как удалить очередной запрос от незнакомца, в груди сжималось что-то холодное. Я выискивала. Бессознательно. Один единственный запрос, одно имя – Саратеш Алотар.
Увы. От моего беловолосого Сара не было ничего. Ни петиции, ни сообщения. Только тишина.
Месяц пролетел как один длинный, тёплый, наполненный смыслом день. Крепость была отстроена. Наш дом был наполнен светом, странными, немыслимыми для Кхар вещами, любовью, спокойствием и пониманием.
И сейчас, глядя, как закатное солнце Харты окрашивает нашу пёструю гостиную в жидкое золото, я чувствовала не страх, а тихую, железную уверенность: что бы ни ждало нас снаружи, сюда, в эту нашу крепость, мы будем возвращаться вместе.
