Текст книги "Зарубежный детектив 2026-12. Компиляция. Книги 1-10 (СИ)"
Автор книги: Лиза Гарднер
Соавторы: Андреас Грубер,Цай Цзюнь,Андреа Камиллери,Марк Грени,Келли Уэст
сообщить о нарушении
Текущая страница: 238 (всего у книги 247 страниц)
Эпилог
Сабина стояла перед зданием суда и смотрела вверх по широкой лестнице, ведущей к входу. Был погожий августовский день, но ее немного знобило, потому что ветер дул вдоль тротуара и собирал первые опавшие листья в маленькие кучки.
Она только что получила эсэмэс:
«Как дела?»
Сабина быстро напечатала ответ:
«Спасибо, хорошо, скоро все закончится».
Сообщение было от Марка Крюгера, IT-специалиста из БКА.
«Ты обещала сходить со мной в кино», – напомнил он ей.
«Как насчет сегодня? Но только не на научную фантастику», – ответила она.
«О’кей, компромисс, пойдем на спецпоказ, посмотрим, что там», – предложил он.
«Хорошо, не могу больше писать», – быстро напечатала она и убрала телефон, потому что уже открылась дверь, и на мраморной лестнице появился Снейдер.
Как всегда, на нем были блестящие лакированные ботинки и черный дизайнерский костюм с галстуком. Лысина блестела, а черные бакенбарды до подбородка выбриты в ровную тонкую линию.
На Сабине тоже был элегантный костюм. Все-таки сегодня последнее слушание перед комиссией, которая занималась расследованием стрельбы в бассейне. А также третий день судебного заседания в заново поднятом деле Хардковски.
В отличие от Сабины Снейдер выздоровел не полностью: его рука все еще висела на повязке. «Как театрально!» Все-таки с тех событий в бассейне «Аквамарин» прошло уже два месяца.
Снейдер спустился по ступеням и встал рядом с ней.
– Как все прошло? – спросила она.
– Отлично. Франк Айзнер во всем признался. Таким образом, смерть семьи Хардковски и все актуальные убийства полностью раскрыты, – сообщил он ей. – Три коллеги из службы ведомственного надзора, прокурор, судья и майор из тюрьмы Бютцов, которые были причастны к делу, отстранены от службы, против них выдвинуты обвинения. Судебный психолог, который проводил психологическую экспертизу и уже на пенсии, тоже с ними повязан. Все они находились в так называемом списке пожертвований Айзнера. Только отец помогал ему из преданности и ненависти к Харди. Таким образом, крысиное гнездо разорено, но после судебного процесса делу наверняка снова присвоят гриф конфиденциальности, чтобы избежать скандала в СМИ. Сомневаюсь, что хоть какая-то информация станет известна общественности.
– И каждый участник будет молчать в собственных интересах. – Сабина кивнула. Так и случится. Снейдер был прав, жизнь – это серая зона. И она уже смирилась с этим, хотя ей и не нравилось то, что она мельком увидела за кулисами.
Сабина подробно изучила документы следственного дела. Дитриху Хессу ввели в его загородном доме то же парализующее вещество, что и Сабине в доме Франка Айзнера, – но она выжила.
Коллеги из криминалистического отдела проанализировали следы пороха на одежде Рорбека. Как на одежде, так и на его коже были обнаружены остатки порохового заряда. Баллистики проанализировали пулевой канал и подтвердили, что пуля отскочила от металлического предмета, и таким образом Рорбек сам застрелил своего сына.
Однако кое-что выяснить уже не удастся: Тимбольдт ли усыпил снотворным свою жену и усадил ее в машину? Но Сабина была уверена, что именно так все и произошло. А вот Анна Хагена и Геральд Рорбек действительно покончили жизнь самоубийством без постороннего вмешательства.
Отца Франка Айзнера обвинили в даче ложных показаний двадцать лет назад и покушении на Сабину, а Франка Айзнера – в убийстве семьи Харди, Катарины Хагены, Дианы и Дитриха Хесс, а также в покушении на Кржистофа и Сабину. Таким образом, пожизненный срок в Бютцове был ему обеспечен.
– А что будет с Харди? – спросила Сабина.
Снейдер посмотрел вниз по улице.
– Он был бы важным свидетелем по делу, но его поиски прекращены. Они все равно его не нашли бы. Он работал в отделе БКА по борьбе с наркотиками, а в тюрьме научился еще паре хитростей. – Снейдер сунул руку в нагрудный карман пиджака и достал открытку, которую без комментариев передал Сабине.
– Из Уругвая? – удивилась она. – Договора с Германией о взаимной выдаче преступников нет, – заметила она, рассматривая морское побережье Монтевидео. Текст на обратной стороне состоял из одного лишь предложения:
«Купили асьенду и открыли школу для глухих, где Нора преподает язык жестов».
Сообщение было подписано закорючкой, которая походила на «Харди & Нора».
– Значит, я правильно поступила? – неуверенно спросила Сабина.
– Никогда не сомневайтесь в своих решениях, – сказал Снейдер.
В груди у нее растворился комок, который давил уже несколько недель и становился все больше. Впервые с той ночи в бассейне «Аквамарин» она могла свободно дышать. Даже если Харди не был невинной овечкой, возможно, в ту ночь она все же сделала что-то хорошее.
– Кстати, я узнал, что прокуратура сняла обвинение с трех водителей грузовиков, потому что Рорбек не случайно выехал на трассу против движения, а намеренно выключил фары и хотел покончить с собой в автоаварии.
– Правильное решение. – Сабина кивнула. – А вы что сейчас собираетесь делать?
Снейдер взглянул на наручные часы.
– Зайду в филиал «Гаитала» в центре города. Там молодая мать из Нюрнберга, которая, вероятно, закопала труп дочери в лесу, проводит презентацию своей книги. «Мою дочь похитили», – пренебрежительно сказал он. – Хочу это послушать.
– А, ваше последнее нераскрытое дело, – вспомнила Сабина. – А потом? Приобретете книги? – язвительно спросила она, потому что знала, что Снейдер любит воровать книги в этой книжной сети, которая обанкротила магазин его отца.
– Конечно, а вы как думали? Мне нужен подарок для Кржистофа. Сегодня ему в больнице удалят штифты и пластины из ног.
– Передавайте ему от меня привет. – Сабина познакомилась с жестким поляком со своеобразным чувством юмора в первый день судебного заседания.
– Передам. А потом навещу сына Дианы. Завтра мальчику исполняется шестнадцать, он живет у своей тетки. Он хотел бы больше узнать о своем отце – а о нем можно рассказать кое-что хорошее.
– Кое-что хорошее? О Дитрихе Хессе? – удивилась Сабина.
Снейдер кивнул.
– Вы знаете мой девиз. De mortuis nil nisi bene – о мертвых или хорошо, или ничего.
Как непривычно странно! Она редко видела Снейдера таким миролюбивым. За последние дни должно было что-то произойти, о чем она не знала. Или Снейдер к старости превращается в сентиментального человека?
– Вообще-то я имела в виду, что вы вообще планируете, – уточнила она.
Снейдер посмотрел на нее, и на его лице появилась знаменитая ухмылка.
– Почему вы спрашиваете?
– Дирк ван Нистельрой уже несколько недель официально является новым президентом БКА. Вы знаете, что я с ним не очень лажу, – ответила Сабина. – Для меня сейчас подул холодный ветер.
– Я вам очень сочувствую, – с сарказмом ответил Снейдер.
«Да, именно такой едкий комментарий мне сейчас был нужен».
– После смерти Ломана, Тимбольдта, Рорбека, Хагены и Хесса в БКА не хватает сильных и значительных людей, – продолжила она. – Вы не хотите вернуться на службу?
Снейдер наклонил голову.
– С этим говнюком Дирком ван Нистельроем я лажу не лучше вас. Но все равно он восстановил меня на службе. – Он снял руку с повязки и полез в карман. Поврежденной рукой, которая отчего-то выглядела абсолютно здоровой, он вставил себе в зубы сигарету.
– Уже выздоровели? – заметила Сабина, ничуть не удивившись.
– Вы же знаете, как любезны члены комиссии с коллегами, которые получили ранения на службе. – Снейдер затянулся сигаретой и выпустил облако дыма со сладковатым запахом.
Да, она это знала. В нее ведь тоже стреляли.
– Я слышала, вы получили предложение от ван Нистельроя, – сказала Сабина, после того как Снейдер не ответил на ее предыдущий вопрос, – вернуться на службу в БКА в качестве профайлера и преподавателя.
Снейдер не отреагировал, просто смотрел на тлеющую сигарету.
Сабина не отставала:
– Вы примете это предложение?
Он щелчком бросил окурок на землю и раздавил ботинком.
– Нет.
Без каких-либо комментариев развернулся и пошел прочь.
Кржистоф лежал в удобной одноместной палате с видом на центр Висбадена.
Снейдер открыл дверь и вошел в комнату.
– Медсестры сказали мне, что ты к ним постоянно пристаешь.
Кржистоф поднял глаза, отложил газету в сторону, приподнялся в кровати и поправил подушку, на которой лежали его ноги.
– Тебя это удивляет? Ты видел эту блондинку в обтягивающем платье?
– Я тебя умоляю, ей не больше восемнадцати.
– Двадцать один. А когда она красит губы – это же как будто снайпер чистит свою винтовку.
– Избавь меня от этого! – перебил его Снейдер, прежде чем Кржистоф успел углубиться в детали.
Кржистоф откинул седые волосы с лица.
– Что ты там принес?
Снейдер поставил на столик широкую коробку с DVD.
Кржистоф рассматривал порезы и вмятины в картоне, пожелтевшую наклейку ликвидированной видеотеки, которой уже много лет не существовало.
– Выглядит очень подержанно.
– Все новехонькое, из «Гаитала». У них там есть и DVD.
– Ты все еще воруешь, делая вид, что это твои старые вещи? – Качая головой, Кржистоф достал из коробки футляры с дисками. – «Доктор Куин, женщина-врач» – все сезоны в отреставрированном качестве! – удивленно воскликнул он.
– Чтобы тебе больше не приходилось смотреть пиратские копии на сотовом телефоне.
– Спасибо, – пробормотал Кржистоф и обеспокоенно взглянул на дверь. – Лучше убери поскорее в шкаф, пока медсестры не увидели, а то мой имидж полетит ко всем чертям.
Ухмыляясь, Снейдер поставил коробку на подоконник, где ее мог видеть каждый, а Кржистоф не дотянулся бы.
– Вот козел! – выругался тот.
– Ты и дальше собираешься работать поставщиком фармацевтических компаний? – сменил тему Снейдер.
– Наверное, а что?
– Просто так.
– А ты? – спросил Кржистоф. – Я слышал, БКА сделало тебе предложение. Ты вернешься?
Снейдер взглянул на газету. «Взрыв во время конференции ООН в Бонне» – гласил заголовок. «Похищение семьи дипломата» – стояло под фотографией.
Снейдер кивком указал на газету.
– Ты знаешь кого-нибудь, кроме меня, кто смог бы раскрыть это? Я нет.
– Значит, ты снова в игре?
– Посмотрим. – Снейдер подошел к окну, отодвинул занавеску и посмотрел на Висбаден. – Я сделал ван Нистельрою встречное предложение: хочу составить свою команду следователей.
– Ты и команда? – Кржистоф громко рассмеялся. – А другие в твоей команде уже в курсе?
– Нет, пока никто. Если ван Нистельрой согласится, они обо всем узнают. – Он краем глаза наблюдал за Кржистофом и как бы между прочим задал следующий вопрос: – Кстати, ты ладишь с Сабиной Немез?
Андреа Камиллери
Лезвие света
ANDREA CAMILLERI
UNA LAMA DI LUCE
Перевод с итальянского М. Челинцевой
В оформлении обложки использована фотография из фотобанка Shutterstock
© 2012 Sellerio Editore, Palermo
© М. Челинцева, перевод на русский язык, 2023
© АО «Издательский Дом Мещерякова», 2023
1
Утро с самого рассвета выдалось переменчивым и капризным. А значит, и настроение грозило перепадами. Когда на Монтальбано накатывало, он старался свести общение с человечеством к минимуму.
С возрастом настроение все больше зависело от погоды – сродни тому, как влажность воздуха вызывает старческую ломоту в суставах. Комиссару все труднее было справляться с приступами чрезмерного веселья или грусти.
Пока он добирался из дома в Маринелле до предместья Казуцца – каких-нибудь пятнадцать километров по раздолбанному шоссе, хоть на трактор пересаживайся, а потом по проселку, такому узкому, что и легковушке тесно, – небо сменило бледно-розовый оттенок на серый, потом ненадолго стало мутно-белесым, размыв контуры и затуманив обзор, а потом – тускло-голубым.
Звонок раздался в восемь утра, когда Монтальбано был в душе. Встал он поздно – на работу можно было не спешить.
Комиссар нахмурился. Звонка он не ждал. Кто там еще? Покоя не дадут!
Теоретически в комиссариате не должно быть ни души, за вычетом дежурного, потому что этот день для Вигаты – особенный.
Сам господин министр внутренних дел, посетивший остров Лампедузу, где в пункты приема (да-да, у них хватило смелости так их назвать!) мигрантов не впихнуть даже двухмесячного младенчика – в бочке с сардинами и то просторнее! – выразил желание осмотреть временные пристанища, обустроенные в Вигате. Они, кстати, тоже битком набиты – до того доходит, что бедолаги спят на земле и справляют нужду в кустах.
Так вот, по этому случаю «господин начальник» Бонетти-Альдериги объявил всеобщую мобилизацию полиции и в Монтелузе, и в Вигате: велел оцепить пути следования важной особы, дабы не оскорбить его сиятельные уши бранью, свистом и прочим непотребством (на итальянском именуемым «выражением народного протеста»). Услаждать слух министра должны были жиденькие аплодисменты кучки нищебродов, которым за это еще и приплатят.
Ни секунды не раздумывая, Монтальбано свалил тяжкое бремя на плечи своего заместителя Мими Ауджелло, а сам взял отгул. Да у него от одного вида «господина министра», даже по телевизору, вся кровь вскипала в жилах. Страшно представить, что может случиться, столкнись они лицом к лицу, «лично и персонально».
Остается лишь надеяться, что в этот торжественный день, исключительно из уважения к члену правительства, преступные элементы, орудующие в городке и окрестностях, проявят деликатность и душевное благородство и воздержатся от совершения убийств и прочих преступных деяний, дабы не омрачать всеобщий радостный настрой.
А посему: кто может звонить?
Решил не брать трубку, но телефон, ненадолго смолкнув, зазвонил снова.
А вдруг это Ливия? Вдруг хочет сказать что-то важное? Деваться некуда, придется ответить.
– Алло, синьор комиссар? Катарелла сум [171]171
Catarella sum – «Я Катарелла» (лат.). – Здесь и далее прим. пер.
[Закрыть].
Комиссар удивился. С чего бы вдруг Катарелла заговорил на латыни? Что вообще творится в мироздании? Близится конец света? Наверняка он просто ослышался.
– Катарелла это, синьор комиссар.
Вздох облегчения. Ослышался. Миру не грозит падение в тартарары.
– Слушаю.
– Синьор комиссар, перво-наперво надо вас упредить: тут дело долгое и непростое.
Монтальбано пододвинул ногой стул, сел.
– Я весь внимание.
– Значится, так. Сегодня утром, направляясь по приказанию синьора Ауджелло, поскольку все выжидали прибытия винтолета с господином министром…
– Так он прибыл?
– Не знаю, синьор комиссар. Поскольку не имею доступа к сведениям по данному вопросу.
– Почему?
– Не имею доступа, поскольку нахожусь в отсутствии.
– А где ты сейчас?
– Я присутствую в местности, называемой предместье Казуцца, синьор комиссар, и находится она рядом со старым перевалом, который…
– Знаю я, где предместье Казуцца. Может, уже объяснишь, что ты там забыл?
– Синьор комиссар, прошу понимания и разумения, как же мне объяснить, когда вы все время перебиваете…
– Прости, продолжай.
– Так вот, вышеуказанный синьор Ауджелло ответил на звонок нашего дежурного, поскольку меня заменил младший сотрудник Филиппаццо Микеле, так как он растянул ногу и…
– Погоди, он – кто? Синьор Ауджелло или Филиппаццо?
Комиссар похолодел при мысли, что ему придется встречать министра вместо заболевшего Мими.
– Филиппаццо, синьор комиссар, поскольку не мог нести службу из-за ноги. Синьор Ауджелло передал трубку Фацио, тот послушал и велел мне отставить ждать винтолет и срочно ехать в предместье Казуцца. Каковое…
Монтальбано понял: пока он хоть что-то уразумеет, полдня может пройти.
– Послушай, Катарелла, давай сделаем так. Сейчас я все уточню и сам тебе перезвоню минут через пять.
– А мне пока отключить мобильный?
– Отключи.
Он набрал Фацио. Тот сразу же ответил.
– Министр прибыл?
– Нет еще.
– Мне тут звонил Катарелла, вещал минут пятнадцать, я ничего не понял.
– Комиссар, я вам сейчас объясню. Дежурный принял звонок от одного крестьянина, тот хотел сообщить, что нашел у себя в поле гроб.
– С покойником или пустой?
– Я не понял. Было плохо слышно.
– А почему ты отправил туда Катареллу?
– Решил, что это пустяковое дело.
Комиссар поблагодарил Фацио и перезвонил Катарелле.
– Гроб пустой или с покойником?
– Синьор комиссар, у вышеозначенного гроба имеется крышка, и она лежит на нем сверху, так что, следовательно, содержимое данного гроба недоступно для осмотра.
– То есть ты ее не снимал?
– Никак нет, синьор комиссар, поскольку не было указания относительно чтобы снять крышку. Но если вы прикажете снять, я сниму. Все равно это без толку.
– Почему?
– Гроб-то не пустует.
– Откуда ты знаешь?
– Знаю, поскольку крестьянин, каковой является владельцем участка, где находится вышеозначенный гроб, и какового зовут Аннибале Лококо, сын Джузеппе, а находится он тут подле меня, он-то как раз крышку приподнимал и видел, что гроб занят.
– Кем занят?
– Трупом покойничка, синьор комиссар.
Выходит, дело-то вовсе не пустяковое, как полагал Фацио.
– Ладно, жди, скоро буду.
Чертыхаясь, сел в машину и двинулся в путь.
Гроб был из самых простых, для бедняков, деревянный, даже лаком не покрыт.
Из-под сдвинутой крышки торчал белый лоскут.
Монтальбано наклонился и присмотрелся. Взялся за ткань указательным и большим пальцем правой руки и потянул. Показался вышитый вензель с переплетенными буквами Б и А.
Аннибале Лококо, сухопарый, дочерна загоревший, лет пятидесяти, сидел у изножья гроба с ружьем на плече, дымя тосканской сигарой.
В шаге от него навытяжку стоял Катарелла, от выпавшей ему чести – проводить расследование вместе с самим комиссаром! – он напрочь лишился дара речи.
Вокруг – унылый пейзаж: камней больше, чем земли, редкие чахлые деревца, страдающие от тысячелетнего безводья, торчащие пучками высоченные метелки дикого сорго. В километре виднелась одинокая лачуга – возможно, она-то и дала название предместью [172]172
По-сицилийски casuzza означает «домишко».
[Закрыть].
Недалеко от гроба, в пыли, которая когда-то была землей, четко виднелись следы покрышек грузовика и двух пар мужских ботинок.
– Это ваша земля? – спросил Монтальбано у Лококо.
– Земля? Какая земля? – удивленно отозвался Лококо.
– Та, где мы находимся.
– Ах, эта. По-вашему, это земля?
– Что тут растет?
Прежде чем ответить, крестьянин снова посмотрел на комиссара, снял кепку, поскреб в затылке, вынул изо рта сигару, презрительно сплюнул и снова сунул сигару в рот.
– Ничего. Что тут вырастишь? Ни хрена ж не взойдет. Как есть проклятая земля. Я сюда охотиться приезжаю. Зайцев тут тьма.
– Гроб обнаружили вы?
– Ага.
– Когда?
– Утром, время было полседьмого. И сразу позвонил вам с мобильного.
– А вчера вечером вы сюда заезжали?
– Нет, я тут дня три не был.
– Значит, вам неизвестно, когда был оставлен гроб.
– Именно.
– Вы заглянули внутрь?
– Конечно. А вы бы не стали? Любопытство разобрало. Вижу, крышка не привинчена, ну и приподнял. Там труп, в саван спеленут.
– А признайтесь, вы ведь отвернули саван, чтобы увидеть лицо?
– Ага.
– Мужчина или женщина?
– Мужчина.
– Узнали?
– Никогда прежде не видал.
– Можете предположить, по какой причине его оставили у вас в поле?
– Будь мне такое под силу, я бы романы писал.
Похоже, говорит искренне.
– Хорошо. Прошу вас встать. Катарелла, подними крышку.
Катарелла опустился на колени рядом с гробом и слегка приподнял крышку. Резко отвернулся, сморщившись.
– Ям фетет [173]173
Уже смердит. (Лат.)
[Закрыть], – обратился он к комиссару.
Монтальбано в ужасе отпрянул. Так это правда! Он не ослышался! Катарелла говорит на латыни!
– Что ты сказал?
– Я говорю, воняет уже.
Ну нет! На этот раз он все отлично расслышал! Ошибки быть не может.
– Да ты меня за дурака держишь! – взревел комиссар, сам чуть не оглохнув от звука собственного голоса.
Вдали отозвалась лаем собака.
Катарелла бросил крышку и выпрямился, красный как рак.
– Я? Вас? Да как вы могли такое удумать? Чтоб я, да чтоб такое себе позволил…
Не в силах продолжать, он обхватил голову руками и в отчаянии заголосил:
– О, ме мизерум! О, ме инфелицем! [174]174
Бедный я, несчастный! (Лат.)
[Закрыть]
У Монтальбано потемнело в глазах, вне себя он бросился на Катареллу, схватил за горло и стал трясти, словно грушевое дерево со спелыми плодами.
– Мала темпора куррунт! [175]175
Дурные времена настали! (Лат.)
[Закрыть] – философски заметил Лококо, дымя сигарой.
Монтальбано остолбенел.
Теперь и Лококо решил побаловаться латынью? Неужто комиссар перенесся назад во времени и не заметил этого? А почему тогда все одеты по-современному? Ни тебе туники, ни тебе тоги?
С грохотом упала крышка. Из гроба медленно поднимался покойник в саване.
– Монтальбано, где ваше уважение к усопшим?! – гневно возопил труп, снимая покровы с лица.
Батюшки, да это же сам «господин начальник» Бонетти-Альдериги!
Монтальбано долго лежал, размышляя о приснившемся. Сон запал ему в душу.
Не потому, что покойником оказался Бонетти-Альдериги, и не потому, что Катарелла и Лококо болтали на латыни, а потому, что сон был предательски похож на явь, а последовательность событий в нем строго соответствовала логике. Каждая деталь, каждая мелочь лишь усиливали ощущение реальности происходящего, когда граница между сном и явью становится слишком тонкой, практически неуловимой. Хорошо еще, конец получился фантастическим, а то сон мог оказаться одним из таких, что вспоминаешь спустя некоторое время и не можешь сказать, приснилось тебе все это или произошло в действительности.
Все, что ему приснилось, не имело с действительностью ничего общего, включая визит министра.
И наступивший день был, увы, не выходным, а рабочим. Как и все остальные.
Комиссар встал и открыл окно.
Небо было еще голубым, но со стороны моря уже меняло цвет, зарастая наплывавшей пеленой плотных облаков.
Только он вышел из душа, как зазвонил телефон. Снял трубку, с мокрого тела на пол капала вода. Звонил Фацио.
– Комиссар, простите за беспокойство, но…
– Я слушаю.
– Звонил начальник. Поступило срочное сообщение. Речь о министре внутренних дел.
– Разве он не на Лампедузе?
– Да, но вроде как решил посетить временный пункт размещения мигрантов в Вигате. Прибудет через пару часов на вертолете.
– Черт бы его забрал!
– Погодите. Начальник распорядился, чтобы весь комиссариат прибыл в распоряжение замминистра Синьорино, он будет здесь через пятнадцать минут. Я звоню вас предупредить.
Монтальбано с облегчением вздохнул.
– Спасибо.
– Вы, конечно же, являться не планировали.
– В точку.
– Что мне передать Синьорино?
– Что я дико извиняюсь, с гриппом дома валяюсь. Животом маемся, нижайше просим кланяться. А когда министр уедет, позвони мне в Маринеллу.
Так значит, визит министра случится наяву!
Неужели сон был вещий? Но если так, значит ли, что «господин начальник» вскоре очутится в гробу?
Нет, это простое совпадение. Продолжения не будет. Особенно потому, что, если вдуматься, даже представить невозможно, чтобы Катарелла заговорил на латыни.
Снова зазвонил телефон.
– Алло?
– Простите, я ошиблась номером, – произнес женский голос.
Повесили трубку.
Неужели Ливия? Почему сказала, что ошиблась номером? Набрал ей.
– Что на тебя нашло?
– Почему ты спрашиваешь?
– Звонишь мне домой, я снимаю трубку, а ты говоришь, что ошиблась номером!
– А, так это был ты!
– Ну конечно я!
– Просто я была настолько уверена, что не застану тебя дома, что… Кстати, а почему ты до сих пор в Маринелле? Заболел?
– Я совершенно здоров! И не увиливай!
– Ты о чем?
– Не узнала меня по голосу! По-твоему, нормально, спустя столько лет…
– Тяжкое бремя, да?
– Какое бремя?
– Годы, что мы провели вместе.
В общем, дело кончилось разборкой минут на пятнадцать или дольше.
Еще полчаса слонялся по дому в трусах. Потом явилась Аделина, увидела его и перепугалась.
– Пресвятая Дева, что с вами? Неужто приболели?
– Аделина, и ты туда же? Не беспокойся, я отлично себя чувствую. И знаешь что? Сегодня пообедаю дома. Что ты мне приготовишь?
Аделина просияла.
– Как насчет макаронной запеканки?
– Чудесно, Адели.
– А потом три-четыре хрустящих жареных барабулечки?
– Пусть будет пять, и дело с концом.
Словно на землю внезапно спустился рай.
Побыл дома еще часок, но, когда ноздри защекотал божественный аромат, доносившийся из кухни, понял, что мочи нет терпеть внезапно накатившее чувство пустоты от глотки до желудка, и решил прогуляться часок-другой вдоль берега моря.
Когда вернулся, Аделина сообщила о звонке Фацио: министр передумал и улетел в Рим, так и не завернув в Вигату.
Монтальбано прибыл в контору после четырех, с улыбкой на губах, в мире с самим собой и со всем человечеством. Вот что запеканка животворящая делает!
Притормозил возле Катареллы – тот при виде комиссара вскочил по стойке «смирно».
– Катаре, скажи мне одну вещь.
– Слушаю, синьор комиссар.
– Ты знаком с латынью?
– А как же, синьор комиссар.
Монтальбано опешил. Он был уверен, что Катарелла с трудом одолел курс средней школы.
– Изучал?
– Не то чтобы прямо-таки изучал, но вполне себе знаком.
Монтальбано все больше недоумевал.
– И как это вышло?
– Как я познакомился?
– Да.
– Сосед нас познакомил.
– Кого – вас?
– Меня и счетовода Виченцо Камастра по прозвищу Латинец.
Улыбка вновь озарила уста комиссара. Все в мире встало на свои места. Оно и к лучшему.
