Текст книги "Реверс ЛП"

Автор книги: Кейт Стюарт

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 45 страниц)

Глава

5

. Натали

«Got You (Where I Want You)» – The Flys

Это безнадёжно. Совершенно ясно, что я просто выбросила на ветер одиннадцать сотен долларов за билет в последнюю минуту, исчерпав лимит своей AmEx без всякого оправдания. Ничто не могло подготовить меня к той немой ярости в его взгляде, да и к самому Истону Крауну. На долю секунды мне показалось, что его образ может быть наигранным, но он явно испытывает отвращение ко всему фальшивому. И, похоже, у него нет ни капли терпения к тем, кто не говорит голую правду.

Даже если я видела это выражение его лица тысячу раз в сети – а учитывая масштабы моего исследования, наверняка видела, – ничто не могло подготовить меня к той силе, с которой оно бьёт по лицу при личной встрече. Он уже объявил войну всему миру. И если к сопротивлению я была готова, то к его красоте и этой животной харизме – совсем нет.

Я собиралась с бешеной скоростью, спала всего несколько часов с момента прилёта, и всё в Сиэтле кажется мне чужим. Совсем не так, как описывала его мать: окутанным теплом. Мои родители планировали дорогие зарубежные поездки на семейный отдых и делали всё возможное, чтобы познакомить меня с разными культурами и укладами жизни. Хотя у нас были приключения и в Штатах, Северо–Запад в них никогда не входил. Уверена, теперь я понимаю, почему. Для моего отца Вашингтон, вероятно, был углом вселенной, принадлежащим Стелле и Риду, а весь остальной мир – их игровой площадкой. Уверена, папа – как, впрочем, и весь остальной мир – всегда знал, по каким территориям ступает семья Краун, и обходил их стороной. Вопрос в том, кого он защищал? Себя, мою мать, Стеллу?

Истон, сверля меня взглядом, делает большой глоток пива, которое я купила, и бросает на стол десять долларов – чтобы я поняла своё место рядом с ним. Никакое.

– Мне не нужно быть твоим другом.

– Этому не бывать. Признай поражение и езжай домой, Натали. Ты не готова к этому.

– Ты не знаешь меня.

– Я знаю, что ты приехала неподготовленной и уже хватаешься за соломинку.

– Ты не знаешь ни хрена! – выдыхаю я в сердцах.

– Тогда задавай вопросы.

Он не дает мне и секунды на раздумье.

– Или задай достойные вопросы, или верни мне свободу от тебя.

Я сижу в оцепенении от его наглости, пока он нависает надо мной – его метр девяносто пропитаны ядовитым презрением.

– Так я и думал.

Не успеваю я моргнуть, как он уже уходит. Я настигаю его на тротуаре и опускаю голос:

– Почему ты так против продвижения своего альбома или того, чтобы узнали о продюсировании твоего отца?

– Мерзкое начало, и мы оба знаем, почему, – в его голосе сквозит раздражение, пока он достаёт ключи из кармана, останавливается у двери своего классического «Шеви» и отпирает её. Мне удаётся подхватить дверь, прежде чем он её захлопнет.

– Послушай, мудак, я проделала путь через полстраны ради этого интервью, и у меня недостаточно даже на полную страницу!

– Не моя проблема, – резко бросает он, хватаясь за ручку, чтобы запереться в салоне, как раз когда я вклиниваюсь между его сиденьем и дверью, которую он намерен захлопнуть передо мной.

– Что ж, теперь это твоя проблема, – заявляю я, вцепившись в руль и заходя ещё дальше, поднимаясь в кабину и нависая над ним.

Он запрокидывает голову, глядя на меня, пока ледяной ветер безжалостно треплет мои волосы. Я забираюсь в кабину глубже, подставляя задницу порывам ветра, и слышу одобрительные возгласы из–за столиков у бара. На мгновение мне кажется, что губы Истона дрогнули в улыбке, но она исчезает, прежде чем я успеваю это понять, а волосы продолжают хлестать меня по лицу.

– Ты колеблешься, потому что не хочешь, чтобы успех твоего отца как–то повлиял на твой собственный? Или потому что боишься, что твою работу не воспримут как нечто самостоятельное?

– Ты серьёзно собираешься брать интервью, высунув задницу из моей машины?

Я придвигаюсь ближе, спасаясь от ветра, и нависаю над ним, пока он смотрит на меня с непроницаемым выражением лица.

– Да, именно так. Вини во всем недосып. Так это правда? – Он обдумывает вопрос, а я тем временем изучаю его лицо. Совершенство. Безупречные черты отца, тёмные волосы и оливковый оттенок кожи матери, который вживую кажется ещё глубже, чем на фотографиях. – И если да, то зачем тогда вообще позволять ему участвовать?

Он фыркает, и уголки его губ чуть приподнимаются.

– Чтобы получить ответ на этот вопрос, тебе придётся встретиться с самим Ридом, блядь, Крауном.

Я кусаю губу, пытаясь скрыть улыбку, но не выходит, когда порыв ветра врывается в кабину, и я вздрагиваю от холода. В ответ его ореховые глаза сужаются – ещё один подарок, доставшийся от отца.

Истон Краун опасен своей привлекательностью, но не в общепринятом смысле, и кажется совершенно недосягаемым. После того приёма, что он мне устроил, у меня нет сомнений: он считает меня какой–то нарядной принцессой из другой галактики. Могу только представить, среди каких людей он вращался всю жизнь. Наверное, это известные музыканты, кинозвёзды, гуру всех мастей, кого только нет. Он вырос в калейдоскопическом мире, и для него я, наверное, всего лишь южная красотка, надоедливая, как мошкара в его тёмном пиве.

– Боже, ты даже не считаешь, что я достойна минуты твоего времени, да? Ты ненавидишь медиа, но сам составил обо мне мнение за несколько минут, что делает тебя худшим из лицемеров. Тебя беспокоит то, что я знаю.

Мы молча смотрим друг на друга несколько секунд, и я понимаю, что лишь это временно удерживает его внимание.

– Я хочу знать, как ты, блядь, об этом узнала, – с горечью выдыхает он.

– Никогда не раскрывай источники, – огрызаюсь я. – Это основы журналистики.

Напряжение витает между нами, пока я нахожусь в его личном пространстве, изо всех сил пытаясь сохранить остатки уверенности. Он смотрит на меня со смесью «ты спятила» и размышлений о том, готова ли я выполнить свою угрозу.

С выдохом я отступаю, всё ещё не давая ему захлопнуть дверь, но давая пространство для принятия решения.

– Слушай, мой отец – мой редактор, так что я понимаю. Это не одно и то же, но я тебя понимаю.

Опьянение от нескольких глотков пива на пустой желудок накатывает сильнее, когда я выпрямляюсь и прихожу в себя. Как будто все моё образование вылетело из головы, когда он пригрозил уйти. Когда он видит, что мне достаточно совестно за своё поведение, на его губах появляется легкая улыбка. Уже вторая почти–улыбка, которую я у него вызвала. Может, ещё есть шанс всё исправить.

– Недавно выпустилась?

– Заткнись, – огрызаюсь я, не в силах сдержать собственную улыбку. – Я полностью отдаю себе отчёт в своём поведении.

– Я лишь говорю, что я пел и играл на инструментах с двух лет. Мы даже не в одной лиге.

– Опять так быстро осуждаешь. Мой отец не читал мне сказок на ночь, Истон. Он читал мне новостные статьи, начиная с администрации Рузвельта и заканчивая делом об «Энтраксе», пока я не начала читать их сама. Я написала свою первую колонку в семь лет. Она была о моих лошадях. Привет, котелок, рада познакомиться. Я – горшок.

Что касается вопроса, зачем я здесь... правда в том, что я и сама не знаю. Я исчерпала лимит на своей AmEx и, побуждаемая сиюминутным порывом, приехала сюда за чем? Чтобы быть высмеянной красивым мудаком, который, кажется, видит меня насквозь.

– Слушай, я признаю, что я не в своей тарелке. Я почти не спала последние два дня. Я чертовски вымотана, держусь на остатках сил и сбитых с толку эмоциях и уж точно не планировала...

Чего, Натали? Испытывать влечение к сыну бывшей девушки твоего отца?

Жар разливается по моей шее, и я чувствую, как румянец поднимается выше. Я благодарна порывам ветра, которые обжигают лицо и маскируют его, пока из–за столиков у паба снова доносятся одобрительные возгласы.

На лице Истона расцветает самодовольная усмешка, и я каким–то образом понимаю: он осознаёт всё, что я не договариваю. Вместо того, чтобы отступить, я переключаю передачи и упираюсь ладонью в крышу его машины, напоказ выставляя свою тёмную, порождённую пивом, наглость.

– Оставим в стороне мою репутацию репортёра. Что худшее может случиться? Может, твой успех и не сравнится с наследием Sergeants. – Раздражённо сгребаю волосы, закрывающие обзор, и собираю их в кулак на макушке, чтобы видеть его глаза, прикованные к моим. – Но ты делаешь это не ради этого, Истон. Ты сам это сказал. Ты делаешь это, потому что у тебя нет выбора. Может, поэтому тебя вообще не волнует продвижение или продажи, потому что мы оба знаем: твой отец, кто бы он ни был, не может обеспечить тебе успех. В любом случае, твои причины принадлежат тебе. Просто позволь мне донести эту единственную правду до читателей, чтобы ты не выглядел претенциозным мудаком.

Зачем ты подбадриваешь его, предлагая то, чего не можешь выполнить!? У тебя есть газета, которую нужно заслужить и унаследовать. Езжай домой!

От ощутимой силы его взгляда по моим венам начинает бежать электрический ток. Я резко выдыхаю, пока он молчит, и все надежды спасти эту поездку тают, пока я борюсь за сохранение остатков своего рассудка.

– Разумеется, я пока не дотягиваю до уровня репортёра, как мой отец или твоя мать... пока нет. Но я чертовски умна, чтобы позволить неопытности или шаткой уверенности стать причиной моего отступления. Мне понадобится нечто куда более весомое, чтобы оторвать меня от моих устремлений, и, как я поняла, ты такой же. Держись этого, и удачи, – я искренне выдыхаю. – Я желаю тебе добра, правда, и ещё раз прости за то, как я к тебе подошла. Я серьёзно. Я не... В последнее время я не в себе, и ты прав, это не твоя проблема. Береги себя, Истон.

Я отступаю и захлопываю за ним дверь. Он не отрывает от меня взгляда через окно, пока заводит двигатель. Побеждённая, но не желая показывать это, я решаю дать ему пространство для манёвра.

Окно опускается на несколько сантиметров, как только я отступаю на тротуар.

– Садись.

Повернувшись, он отодвигается на сиденье и поднимает старомодную ручку–замок, встроенную в раму окна грузовика 80–х. Пока я обхожу капот, со столиков доносится громкое одобрение. Закатив глаза, я игриво показываю им средний палец, прежде чем забраться на сиденье и захлопнуть за собой дверь.

– Надо хлопнуть сильнее.

Я так и делаю, и не успеваю я вымолвить и слова, как Истон переключает рычаг коробки передач рядом с огромным рулём и с ревом выезжает с парковки.

Глава

6

. Натали

«Honest» – Kyndal Inskeep, The Song House

Спустя несколько минут мы останавливаемся у закрытого магазина. Истон вынимает ключ из замка зажигания и, наклонившись к узкому пространству за сиденьем, достаёт поношенную армейскую куртку цвета хаки. Он протягивает её мне и, не говоря ни слова, выходит из машины. Собираясь в поездку, я совсем не подготовилась к весенней погоде Сиэтла после техасской жары. Виной тому бессонные ночи, что начались с того момента, как я открыла переписку наших родителей. Перед вылетом из Остина я перенесла файлы на ноутбук и к моменту приземления в Сиэтле успела прочитать почти два с половиной года их отношений, что лишь сильнее запутало меня в вопросе, почему они расстались.

Любовь между ними была так очевидна, что я не раз плакала от одной лишь мысли об этой утрате.

Я настолько погрузилась в их мир, что с трудом помню, как заселялась в отель. Не осмотрев номер, я бросила чемодан и уставилась в потолок, пока наконец не смогла выхватить несколько беспокойных часов сна. Чувствуя себя сумасшедшей от собственных поступков, я решила после пробуждения, что должна довести до конца эту вызванную эмоциями, плохо продуманную авантюру. Всё так же растерянная – джет–лаг дал о себе знать, – я натягиваю предложенную куртку с тихим «спасибо» и присоединяюсь к Истону у заднего борта его грузовика. Мы начинаем безмолвную прогулку, и ткань его куртки согревает меня, а с воротника доносится землистый запах берёзовой коры. Этот аромат божественен и утешителен.

Позволяя Истону идти впереди, я следую за ним по небольшой улице, заполненной магазинчиками, – похоже, рассчитанными на туристов. Всё выглядит живописно, почти романтично: солнце пробивается сквозь цветущие кроны, озаряя могучие ветви высоких деревьев, выстроившихся по обеим сторонам улицы.

Истон слегка сбавляет шаг, словно и сам любуется пейзажем, затем поворачивает на тротуар, ведущий мимo Амфитеатра Мural в Сиэтл–центре, остающегося слева от нас. Над огромным, с киноэкран, полотном мурала панорамно возвышается Спейс–Нидл. Остановившись, я быстро делаю снимок на телефон, пока Истон целеустремлённо шагает впереди. Только сейчас я могу по–настоящему рассмотреть его фигуру. Рост – где–то метр восемьдесят восемь – девяносто. Плотно сидящие джинсы подчёркивают и мускулистые бёдра, и более чем выдающиеся ягодицы. Простая облегающая майка обрисовывает стройную талию, обтягивает мускулистую спину и плотно сидит на широких плечах и выступающих бицепсах.

Он явно следит за собой и находится в превосходной форме. Если судить лишь по внешности, его генетика сделает его идеальным, сногсшибательным фронтменом.

В таверне, когда он снял кепку, и его густые тёмные волосы рассыпались чуть ниже ушей, оттеняя тёмные ресницы и линию подбородка, у меня на мгновение перехватило дыхание. В движении его присутствие ещё нереальнее, он бросает на меня взгляд, резкий профиль и притягательный взгляд будто прожигают меня насквозь, пока я догоняю его.

Проснувшись и торопясь собраться, я нанесла на лицо лишь самый необходимый минимум. И если его помятый вид ««мне все до лампочки» смотрится так, будто он в нём родился, то я выгляжу так, будто мне не помешал бы урок по уходу за собой, что несравнимо с моим собранным повседневным образом дома. Но я не могу сказать, что жалею о том, что проспала,  уверена, появись я в баре в чём–то деловом, он не удостоил бы меня и тех пяти минут, что дал изначально.

Пара торопливых шагов, и мы у входа в «Chihuly Garden and Glass». Я только собираюсь достать банковскую карту для оплаты билета, как Истон уже убирает кошелёк в карман джинсов, держа в руке два входных талона. Я скрываю недоумение от того, зачем мы здесь, и просто следую за ним без лишних слов, потому что потеряла контроль над этим днём с той самой секунды, как села в его грузовик.

Через несколько минут мы входим в затемнённый зал, в центре которого сияет стеклянная инсталляция. Истон отходит в сторону, пропуская посетителей, и создаёт значительную дистанцию между нами и фотографирующими, пока сам смотрит на море разноцветного выдувного стекла. Стоя у дальней стены, я несколько неуютных минут играю вдоль, прежде чем наконец решаюсь заговорить.

– Ладно, ты доказал свою точку зрения. Ты человек немногословный, – шепчу я. – Зачем мы здесь?

– Я не был здесь с детства, – задумчиво произносит он, словно отвечая в первую очередь самому себе, а не на мой вопрос.

– Хорошо. А зачем здесь я?

– Ты в Сиэтле впервые. – Это не вопрос, и ему не следовало бы этого знать, но факт, который я сама легко выдала. Сейчас я – лишённая сна, бестолковая, эмоциональная развалина из–за открывшейся правды о прошлой жизни моего отца и моего собственного обмана. И всё же я полна решимости попытаться вернуть хоть какой–то контроль. Пока я размышляю, как бы сделать лучше, чувствую, как силы окончательно покидают меня.

– Мы ещё пойдём на Спейс–Нидл? Как насчёт рынка Пайк–плейс? – ехидничаю я, прекрасно зная о самых популярных туристических местах города.

Он кивает в сторону стеклянной инсталляции.

– Ты не считаешь, что увиденное того стоило? – В его глазах горит восхищение, когда он бросает на меня быстрый взгляд.

– Не могу знать. Я не платила за вход. Спасибо тебе за это, кстати... и это прекрасно, но...

– Но?

– Но я не пишу дежурную статейку для галочки, Истон.

– Ты же сейчас вообще ничего не пишешь, не так ли?

Я отвожу взгляд.

Его взгляд прикован к моему профилю, пока я кусаю губу и засовываю руки в карманы его куртки. Среди содержимого нащупываю зажигалку, булавку и вытаскиваю упаковку – двойной набор презервативов LELO HEX XL. Я широко раскрываю глаза, взгляд взлетает к нему, но его выражение не меняется ни на йоту, пока я быстро засовываю упаковку обратно в карман.

– Поздравляю, – сухо бормочу я, закатывая глаза, и устремляю взгляд на ярко освещённую инсталляцию.

Мы стоим в тишине ещё несколько секунд, прежде чем я снова заговариваю.

– Ты никогда не давал интервью, – шепчу я.

– Нет.

– Так почему бы мне не стать первой?

Он иронично качает головой, явно давая понять, что не верит мне. Он чувствует скрытый мотив моего визита, и с каждой минутой, что я остаюсь уклончивой, даю ему всё больше поводов для подозрений. Спасаясь от его ускользающего взгляда, я отхожу от Истона к краю инсталляции. Ярко–красные стеклянные стебли, похожие на молнии, окружают небольшую группу жёлтых стеклянных «кувшинок». Чуть дальше зелёные шипы обрамляют и подчеркивают часть композиции, а рядом с ними собрались такие же стебли индиго–синего цвета вокруг большой, закрученной груды стекла с красным основанием и неоново–жёлтой верхушкой. Кажется, будто вся инсталляция развивается, тянется к чему–то высшему. Чем больше я вглядываюсь, тем больше растёт моё восхищение воображением и мыслью, вложенными в работу, и симфонией красок, расположенных в ошеломляющих узорах. Всё это соединено вместе так, что по идее не должно гармонировать, но гармония возникает совершенно естественно.

Почувствовав Истона за спиной, я ощущаю лёгкое прикосновение к кончикам своих волос, и всё моё тело мгновенно покрывается мурашками.

Он только что тронул мои волосы?

Почувствовав, что он окружил меня своим присутствием, я склоняюсь к воротнику его куртки, снова вдыхая его запах. Это опьяняет – осознание, что он стоит у меня за спиной, и, возможно, он так же заинтересован во мне, как и я в нём.

Я делаю выдох, ощущая некую интимную перемену между нами, и острая потребность объясниться чуть откровеннее выходит на первый план. Надеюсь, это поможет мне опустить хотя бы на сантиметр его, казалось бы, неприступную защиту. Его язык любви, кажется, состоит из честности, и если я хочу получить хоть каплю того понимания «другой стороны», которое ищу, мне придётся быть с ним начистоту. Уже чувствуя себя exposed за такое короткое время из–за его острого восприятия и пронизывающего взгляда, я решаю начать с личной правды.

– Есть известная фотография, – произношу я хрипло, – под названием «Стервятник и девочка». Её сделал фотожурналист Кевин Картер. – Я оглядываюсь на Истона, который теперь стоит рядом. Я вижу, как его взгляд скользит по моему профилю, освещённому отблесками от подсвеченной скульптуры. – Ты слышал о ней?

Он мягко качает головой, и я снова перевожу взгляд на инсталляцию.

– На этой фотографии суданская девочка умирает от голода. – Образ, который я днями напролет разглядывала в прошлом, всплывает в памяти без малейших усилий. – Она стоит на коленях, сгорбившись, словно в отчаянной молитве. – Я вызываю в памяти детали снимка, и они проступают всё четче. – На ней нет ничего, кроме ожерелья, её тело – кожа да кости, ясно, что она на грани смерти. Она выглядит такой маленькой, такой беззащитной, и кажется очевидным, что её время на исходе. И, Господи, – голос предательски дрожит, пока Истон делает шаг ко мне, – прямо позади неё сидит стервятник, почти такого же размера, как она. Его присутствие зловеще, потому что понимаешь – он просто ждёт шанса растерзать её. – Я сглатываю, отчаянно пытаясь взять себя в руки.

– В общем, фотография была опубликована в New York Times, и Картер получил за неё Пулитцеровскую премию. Но единственным вопросом, который возник у меня после того, как я увидела снимок, был: что ОН сделал, чтобы защитить её, после того как щёлкнул затвором? – Во мне просыпается гнев, который я испытала тогда, и та путаница в отчетах, которую я нашла в сети. – И я была не одна. Вскоре и газету, и самого Картера подвергли жёсткой критике из–за судьбы девочки и того, что он лично предпринял для неё после съёмки. Понимаешь, по меркам профессии, Картер выполнил свою работу. Он сообщил правду о ситуации с помощью мощного снимка, привлёк внимание к голоду. Но то, что его последующие действия были поставлены под вопрос, – это уже совсем другая история.

Эта картина снова проносится в моём сознании, навсегда выжженная в памяти.

– По–моему, никогда не должно было возникнуть такой путаницы в истории о том, что случилось после того, как он сделал тот снимок. В одном отчёте говорилось, что он стоял рядом с ожидающим самолётом, использовал длиннофокусный объектив для съёмки, и у него не было возможности помочь. – Я качаю головой. – Оправдание, которое я нашла непростительным. Как может любой живой человек уйти от умирающего ребёнка, которого вот–вот растерзает птица? – Я закрываю глаза с отвращением. – Мало того, что совсем другая группа людей в итоге расследовала, что случилось с тем голодающим ребёнком – который, кстати, оказался мальчиком – уже после того, как фото было сделано. Изначально было столько противоречивых сообщений, что установить факты казалось невозможным.

Несколько секунд длится тишина, прежде чем Истон нарушает её.

– Что случилось с ним?

– Он не умер в тот день, и, согласно рассказу Кевина, он отогнал птицу, а «девочка» смогла добраться до лагеря, где разгружали еду. Меня до сих пор бесит, что Кевин получил величайшую награду за этот кадр, но ни разу не озаботился сам узнать о её судьбе. Беспокойство других и критика, которую он получил за то, что не знал этого после съёмки, стали для меня переломным моментом. Там и тогда я решила, каким именно искателем правды и журналистом я хочу быть, и что я никогда не буду стремиться стать Кевином Картером.

Я смотрю на Истона.

– И я не буду стервятником. – Его взгляд буравит меня. – И не буду тем, кто их кормит. Если ты не понимаешь или не хочешь знать обо мне ничего другого, просто запомни это.

Я снова смотрю на скульптуру.

– Но в этом–то и дело, что всё зависит от восприятия. Изначально я ненавидела Кевина за его бездействие и туманные отчёты о последствиях, поддалась негативным суждениям о его решении и характере... пока не узнала, что спустя несколько месяцев он покончил с собой из–за депрессии. Очевидно, его работа сильно на него давила. Сопереживание тому, свидетелем чего он стал за свою карьеру, серьёзно подорвало его психическое здоровье.

В предсмертной записке он написал, что не в силах вынести всю боль этого мира. Полагаю, негативная реакция на тот снимок тоже к этому причастна. Хотя фото было сделано за два десятилетия до моего рождения, я была так же виновата – как и все, спешила его осудить. Возможно, он солгал, чтобы сохранить лицо. А может, он уже был так измучен увиденным, что был не в том состоянии, чтобы вмешаться, – слишком занят поисками причин продолжать собственную жизнь. Может, он увидел себя в той маленькой девочке, а те, кто его осуждал, стали стервятниками. Именно тогда я загорелась идеей узнавать всю историю, собирать все факты, прежде чем выпускать любой человеко–ориентированный материал. Печально, но в некоторых статьях о его самоубийстве даже не упоминают, и я уверена, это потому, что люди так спешат очернить кого–то и сохранить негативное восприятие в нашем мире. В тот день, когда я прочитала о самоубийстве Кевина, я осознала истинную силу медиа и какой ущерб способна нанести неполная или предвзятая история. Даже сейчас, думаю, мы так и не узнаем факты или полную правду той истории. – Я пожимаю плечами. – Возможно, моя теория ошибочна.

Истон слегка наклоняет голову, взвешивая мои слова.

– Истон, скажи мне, почему ты так не хочешь давать интервью о том, чем собираешься заниматься?

Он снова переводит взгляд на инсталляцию, и между нами повисает напряженная тишина, но он удивляет меня, наконец нарушив её.

– Самое большое, что я могу дать кому–либо, – это моя музыка. Этого достаточно.

– Но это лишает тебя права быть просто человеком в их глазах.

– Я не хочу быть человеком. Не для них. Потому что меня распнут, что бы я ни сделал, и ты не сможешь убедить меня в обратном. Я хочу – вычеркни – я должен оставить часть себя для себя и тех, кто мне близок.

– Но что, если твоя музыка так вдохновляет людей, что они проникаются ею и хотят узнать о тебе больше?

– Тогда это музыка, которой они сопереживают. Мои чувства, мой опыт, возможно, мои политические взгляды или убеждения в тот момент, когда я писал её. Я не хочу, чтобы меня измеряли по какому–то нечеловеческому стандарту. Я хочу иметь возможность ошибаться и меняться, как и все остальные. Так что нет, я ни на что не «подписываюсь». Я делюсь своей музыкой. И всё. Больше мне от этого ничего не нужно.

Он смотрит на меня, и его голос становится серьёзным.

– Я не создан для этого, Натали. Творить и играть, возможно, единственное, что даётся мне естественно, и что можно счесть талантом. Но слава – это не то, чего я когда–либо хотел, а я родился в ней. Она заставляет меня чувствовать себя неполноценным. Я чувствую себя в ловушке, в тюрьме, и да, за это меня можно считать чёрствым мудаком. Как бы эгоистично это ни звучало, я не хочу нести такую ответственность за людей. Если я буду играть, то только для того, чтобы развлекать. Я не мессия и не стремлюсь им быть. Прямо как твой Кевин Картер. Я точно знаю, чего хочу, а чего – нет. Я хочу, чтобы мою музыку услышали. Хочу играть для тех, кому она понравится. И всё. Не хочу, чтобы ты печатала что–либо из этого, рисуя портрет ещё одного неблагодарного ребёнка рок–звезды, который уже чувствует себя в ловушке славы, даже ещё не выпустившись. Это мой худший кошмар. Выбери другой угол. Любой другой угол.

– Но это правда.

– Это часть правды, – настаивает он, не давая ничего больше.

– Нам не обязательно быть друзьями, Истон, и, возможно, я буду жарить тебя за правду, но я могу пообещать, что не принесу тебя в жертву ради них.

Он молчит, его нефритовый взгляд магнетичен, пока мы смотрим друг на друга.

– Я знаю, что не дала тебе ни единой причины доверять мне6 – и, возможно, кажусь немного не в себе... – но уверяю тебя, я способна написать честную историю, наполненную твоей правдой, какой бы она ни была. Если ты решишь дать мне интервью.

Он кивает, не ослабляя внимания, и тишина между нами снова сгущается.

– Скажешь мне, о чём ты сейчас думаешь?

– Я думаю, что ты красива, – хрипло произносит он, – и мне жаль тебя.

Я не могу сдержать короткий смешок, и моя гордость снова уязвлена.

– Пошёл ты, Краун.

Его губы чуть приподнимаются в ещё одной почти улыбке, прежде чем он протягивает ко мне открытую ладонь.

– Пошли.

Хмурясь, я смотрю на его протянутую руку, а он настойчиво жестом побуждает меня принять её. Неуверенно я сжимаю её, и его ладонь заключает мою в тепло, прежде чем он ведёт меня в следующий зал.

♬♬♬

Мы не обменялись ни словом, пока осматривали остальную часть экспозиции. Но он оставался рядом, наши руки постоянно соприкасались, а он то и дело поглядывал в мою сторону, странным образом выражая безмолвную поддержку и, похоже, будучи готовым выслушать.

Он, наверное, думает, что я слегка не в себе или того хуже.

И сейчас я боюсь, что он не ошибается.

Когда мы покидаем это место, он едет по окраинам города. Грохочущая музыка, свистящий ветер, гуляющий по салону старого «Шеви», и тёплый воздух от печки у наших ног. Время от времени я смотрю на него: он погружён в свои мысли. Уверена, эти мысли куда приятнее моей компании, потому что я уже в сотый раз с момента приезда в Сиэтл задаюсь вопросом – зачем я здесь? Всё, что я знаю наверняка, – сейчас я не чувствую в себе сил брать инициативу. Та самоуверенная, собранная и целеустремлённая женщина, которой я была до того, как открыла те письма, сейчас попросту отсутствует.

Как это ни грустно, по правде говоря, я благодарна за расстояние между мной и теми, кто знает меня лучше всех, – особенно отцом. Но даже это крошечное облегчение приносит с собой собственную порцию вины.

После бесконечных миль расслабленного молчания под непрерывно льющуюся музыку Истон наконец спрашивает, где я остановилась. Вскоре он останавливается у круглого подъезда отеля «The Edgewater». Раздвижные двери справа от нас, а слева в массивной каменной колонне пылает огонь. Рев двигателя становится навязчиво громким, когда он ставит машину на паркинг и поворачивается ко мне.

– Каким бы странным ни был этот день, спасибо, – говорю я, слишком уставшая, чтобы смущаться.

Он кивает, его взгляд скользит по моим растрёпанным ветром волосам, а затем снова возвращается к моим глазам.

– Эм... Смотри, я улетаю в воскресенье. Так что, если ты ещё не передумал насчёт интервью... Ну, у тебя есть мой номер.

Ещё один едва заметный кивок не дал мне никакой определённости, пока я впитывала его черты. Зная, каковы шансы, я, вероятно, больше никогда его не увижу. По правде говоря, я бы не винила его, если бы он высадил меня на обочине несколько часов назад.

– Это было... – из меня вырывается смешок, и его губы слегка приподнимаются в ответ. Что–то во мне скорбит о том, что я никогда не увижу улыбку Истона Крауна.

– Пока, – шепчу я, захлопывая дверь его грузовика, и прохожу в двери лобби, изо всех сил стараясь не оглядываться. Я не слышала, как заурчал двигатель его машины, пока не оказалась далеко за стойкой регистрации.