Текст книги "Реверс ЛП"

Автор книги: Кейт Стюарт

сообщить о нарушении

Текущая страница: 30 (всего у книги 45 страниц)

Глава 51. Истон

Папа с силой захлопывает дверь виллы и преграждает мне путь к ней. Ярость накатывает на меня, как цунами, и я со всей силы бью кулаком в дверь, потому что впервые в жизни я готов ударить собственного отца.

– Какого хуя ты вообще здесь делаешь?! – реву я.

– Я здесь с прошлой ночи!

Я смотрю на Джоэла.

– Это ты, блять, ему сказал?

– Ты угнал мой, блять, самолет! – папа кричит в защиту Джоэла. – Но ему ты должен сказать спасибо за то, что он не пускал меня к этой двери, пока не успокоил меня.

– Прости, друг. Мне пришлось принять решение, когда Нейт подъехал к отелю, – признается Джоэл.

– Да, ну. Это было гребаное неправильное решение, – я рву на себе волосы и перевожу свою враждебность на отца. – И какая, к черту, польза от того, что ты здесь?

– А чего ты ожидал?

– Что ты будешь на моей стороне!

Он смотрит на меня в недоумении.

– Так же, как ты был на стороне своей матери и моей?

– Ты бы никогда не позволил этому, блять, случиться, если бы речь шла о тебе и маме!

– Вот здесь ты ошибаешься, – сквозь зубы говорит он. Он достает сигареты и прикуривает. – В этом проблема – не знать всю, блять, историю.

– О чем, черт возьми, ты говоришь?

– Я позволил этому случиться. Я сделал так, чтобы это случилось. Та ситуация там началась из–за меня. Твоя мать никогда бы не была с ним, если бы я не ушел от нее, но я не мог собраться и стать тем мужчиной, который был ей нужен, поэтому я ушел ради нас обоих. Вот тогда она и полюбила его.

– Что ж, это твой гребаный крест. Я не отступлю и не уйду от нее.

– И это уже начинает разрывать ее на части! – он вскидывает руки. – Я позволил твоей матери выбрать, и это было самое трудное, блять, что я когда–либо делал.

– Мы – не вы. Мы выбрали друг друга. Она – моя жена!

– И его дочь, – подчеркивает он, – и, как твой отец, я сейчас сам в аду.

– Да, и что для тебя так, блять, сложно? У тебя есть мама.

– Да, но я потерял частичку ее и годы из–за него в этом, блять, процессе, годы, которые я никогда не верну. И ты прав, это мой крест, но твой окажется тебе не по силам! – Он проводит рукой по волосам. – Истон, БЛЯДЬ! – Я замечаю темные полумесяцы под его глазами, пока его челюсть напряженно двигается. – Не могу поверить, что ты сделал это, прекрасно зная, какой шторм это вызовет.

– Не для того, чтобы причинить тебе боль. Это никогда не было связано с тобой, мамой или Нейтом. Я женился на ней, потому что она единственная женщина, которая мне подходит, и потому что быть вдали от нее слишком, блять, больно. Извини, но одного этого было достаточно, чтобы мне не понадобилось знать всю твою историю. Потому что это история, пап. Это твои ошибки, и я не позволю им стоить мне моей жен...

– Скажем, у вас родятся дети, – перебивает папа, готовый к спору, – и твоя мама окажется лицом к лицу с мужчиной, за которого была готова выйти двадцать шесть лет назад. Думаешь, мы сможем быть достаточно тактичны или учтивы, чтобы поддерживать какую–то гармоничную, блять, связь? – Грудь папы вздымается от неверия. – Может, ради вас мы и должны. Может, это правильный поступок, но это слишком много для всех нас. Я полжизни испытывал к тому мужчине неприязнь из–за того отрешенного взгляда, который иногда ловлю в глазах твоей матери. И хуже всего то, что я, блять, даже не знаю, думает ли она о нем, или это просто моя паранойя. В любом случае, я не спрашиваю. Не могу. И не стану винить ее, если это так, потому что это моя вина, что я ушел.

Я стою, ошеломленный его признанием.

– Тогда почему...

– Потому что она любит меня сильнее, Истон, и всегда любила. И слава Богу. – Он качает головой. – И по многим другим причинам тоже, но это не так просто и однозначно. Ты говоришь, что это история, сынок, и это так, это было ею, но то, что вы оба сделали, – вытащило все это обратно, на передний план. – Он затягивается, выпуская густое облако дыма. – Вот тебе урок истории, – сквозь зубы говорит он. – До того, как все случилось, мы лишь мельком и смутно знали о существовании друг друга.

Зажав сигарету между пальцев, он указывает на дверь.

– Это первый, черт побери, раз, когда Нейт Батлер и я действительно встретились лицом к лицу, – он шипит. – Ты ответственен за это, и если ты останешься женат на ней, ты будешь заставлять нас всех отсиживаться на скамейке запасных, чтобы избегать друг друга. Ты этого хочешь?

– Это будет твое решение.

– Нет, оно было твоим. Даже твоя жена это осознает.

Паника просачивается внутрь от того, что происходит за дверью виллы.

– Пап, мне нужно вернуться туда.

– Нет. Он заслужил время с ней.

– Он разрывает ее на части!

– Он имеет право быть в ярости.

– Ты хочешь, чтобы я, блять, возненавидел тебя? Потому что так и будет, если ты продолжишь пытаться очернить то, что для меня важнее всего.

– Да, насрать на твою семью, да? Я только что держал твою мать за руку и смотрел, как она уходит в себя, но это не имеет значения. – Глаза отца наливаются кровью, он смотрит на меня, словно мы чужие. – Все время, пока я наблюдал, как она исчезает внутри себя, я говорил себе, что смогу пережить это с тобой, потому что ты – самое важное, блять, в мире для нас обоих. Но если ты будешь продолжать смотреть на меня без тени раскаяния, я не знаю, смогу ли я когда–нибудь простить тебя.

Каждое его слово бьет в грудь, и суровая реальность обрушивается на меня. Сколько бы Натали ни предупреждала меня о последствиях, я видел только ее. Моя воля слегка пошатывается, когда я смотрю на отца, который, кажется, стареет на глазах.

– Я, блять, люблю ее, – хриплю я, – всем своим существом. Она для меня всё. Ты хочешь, чтобы я отказался от этого?

– Любовь не эгоистична, – ровно говорит он. – Если я и понял что–то, ожидая твою мать, так это именно это.

Я слышал те же слова в своих брачных клятвах два дня назад, а он снова говорит, и в его тоне смесь гнева и боли.

– Тебе нужно дать всему этому немного остыть, сделать шаг назад и дать пыли осесть. Если не сделаешь это, ты разрушишь все изнутри.

– Ты ничего не знаешь о нас.

– Чья это вина? И возможно, нет, – он выдыхает клубок дыма, – но я видел достаточно, чтобы понять: та женщина за дверью, на которой твое кольцо, которая только что взяла нашу фамилию, любит и уважает своего отца. И она быстро ломается, потому что ее ставят в ситуацию выбора между Крауном и Батлером. Звучит, блять, знакомо? – Он давит сигарету каблуком. – Она хочет оставить его в своей жизни, и это не изменится, Истон. Это никогда не изменится. Тебе, возможно, плевать на твою мать и меня...

– Ты знаешь, что это неправда...

В одно мгновение он прижимает меня к двери, в его глазах – отчаяние, пока он вглядывается в мои.

– Тогда веди себя соответственно! Где, черт возьми, сын, которого я воспитал?! Потому что с моего угла зрения я не вижу в тебе и следа него!

– Этот сын пытается быть мужем! – защищаюсь я, прежде чем он отпускает меня и отступает, и долгое молчание повисает между нами.

– Как ты мог... – его голос срывается, когда он поднимает полные муки глаза на меня.

Грудь сжимается невыносимо, я провожу руками по волосам, чувствуя себя более беспомощным, чем когда–либо в жизни. Он никогда не проявлял столько эмоций передо мной, и осознание того, что я стал причиной его опустошения, начинает разрушать меня.

– Пап, а мама... – хриплю я, – она...

– Она дома, но все еще под сильными седативными. Рядом Лекси. – Он задыхается, прежде чем произнести: – Я сейчас вишу на волоске, Истон. – Несдерживаемая слеза скатывается по его щеке, и я умираю при виде этого. – Мне нужно, чтобы ты вернулся домой. Она не разговаривает.

– Ладно, пап, – говорю я, сжимая его плечо, понимая, что бессмысленно говорить ему, что я собирался во всем признаться, как только доберусь до Сиэтла. Его состояние достаточно, чтобы утихомирить меня. Я слишком хорошо понимаю, что эта борьба между нами еще далека от завершения. Как только его боль утихнет, гнев вернется с удвоенной силой. Так мы устроены, потому что, кроме меня, когда дело доходит до Рида Крауна, в его жизни есть только одна вещь, с которой нельзя шутить, – это его жена. Для него я совершил единственное, что он считает смертным грехом.

– Поехали, – с трудом выдавливаю я слова, хотя они причиняют боль, даже если это был наш первоначальный план. – Поехали домой.

– Я буду в самолете. – Он кивает в сторону Джоэла, между ними проходит безмолвное общение, прежде чем он направляется по каменной дорожке к парковке.

Джоэл подходит ко мне.

– Истон, я пытался, друг...

– Это... к черту, – мои плечи бессильно опускаются, – поговорим позже.

Джоэл кивает, выглядя виноватым, мои эмоции бушуют слишком сильно, чтобы сделать что–либо, кроме как переключить внимание.

Сегодня я заставил своего отца плакать, и с этим будет трудно жить.

Переведя дыхание, я стучу в дверь и вхожу. Натали встречает меня по ту сторону, полностью одетая, с мрачным выражением лица, исчерченным следами слез. Я шагаю в комнату и вижу ее сумочку на упакованном чемодане. Этот вид раскалывает мою грудь. Нейт застыл неподвижно у панорамного окна, разглядывая вид, руки засунуты в брюки. Натали заслоняет его от меня и тянется к моему лицу, металл ее обручального кольца касается моей челюсти, и комок подкатывает к горлу, когда ее глаза наполняются слезами.

– Мне нужно ехать домой сейчас, Истон, и тебе тоже.

Я киваю головой в ее ладонях, пока трещина в груди расширяется.

Натали поворачивается к Нейту.

– Папочка, пожалуйста, можешь оставить нас на минутку?

Нейт проводит рукой по лицу, словно обдумывая, может ли он позволить нам даже это, и все, что я могу сделать, – это молчать, пока он резко не поворачивается, и я встаю у него на пути. Он замирает, его тело отвернуто, как и взгляд, словно смотреть на меня для него слишком, блять, тяжело.

– Мне искренне жаль, что вы сейчас чувствуете, но я люблю ее, Нейт, и не собираюсь отпускать ее. Можем мы не делать этого? Ради нее? – Голубые глаза, точь–в–точь как у моей жены, встречаются с моими. Я вижу в этом мужчине так много от Натали. Это поразительно. Существуют ли во мне те части моей матери, которые любили Нейта Батлера?

Я прихожу к выводу, что да, как и все остальные части. В тот момент меня осеняет – несмотря на то, как часто Натали указывала на это – моя мать собиралась замуж за этого мужчину. Она собиралась построить с ним жизнь, и, возможно, он любил ее так же сильно тогда, как я люблю его дочь сейчас. Из признания моего отца я знаю, что моя мать до сих пор хранит любовь к нему и всегда будет хранить. Я пытаюсь договориться с тем мужчиной, хотя его почти не разглядеть.

– Пожалуйста, не заставляйте ее выбирать...

– У тебя нет права просить меня о чем–либо, – отрезает Нейт. При легком наклоне его головы я вижу в его глазах решимость вместе с объявлением войны. Войны, которую он, блять, не намерен проигрывать. Мы задерживаем взгляды еще на мгновение, прежде чем он проходит мимо меня.

Стиснув зубы, я сжимаю кулаки по бокам, пока Нейт с грохотом закрывает за собой дверь. Ничто, что я скажу ему, не изменит ситуацию. Он хочет, чтобы я исчез, и полон решимости добиться этого.

Я чувствую первый укол настоящего страха, когда Натали смотрит на меня, выглядя совершенно потерянной.

– Мне так жаль, детка, – бормочу я.

– Я в порядке, – всхлипывает она. – То есть, я буду в порядке. Я знала, что будет плохо.

– Но не настолько, блять, плохо, – бормочу я, прижимая ее к себе, прежде чем она отстраняется со своим вопросом.

– Стелла...

– Она дома с Лекси. Я еду прямо к ней.

Она кивает.

– Папа приехал прошлой ночью. Готов поспорить, у него с Джоэлом была разборка, какой еще не бывало, чтобы сдержать его. Они преувеличивают.

– Неужели? – хрипит она. – Боже, Истон, – она бросает взгляд на закрытую входную дверь, – я никогда не видела его таким. Никогда.

– Он никогда не примет нас, – говорю я, зная, что это правда.

– Он моя первая любовь и, увы, единственный мужчина, с которым тебе придется соперничать за мою привязанность... и, может, сейчас это так не кажется, но он хороший и обычно более рассудительный мужчина. Он просто невероятно ранен. – Она качает головой. – Дело не только в том, кто ты есть. Это совокупность всего. Масштабы моего обмана. Я сделала это непростительным образом.

– Мы сделали это. Что он также поставит мне в вину.

Ты собираешься выбрать его?

Меня поражает ирония худшего рода, когда я понимаю, что папа прав. История в определенной степени повторяется. Ее любовь и преданность Нейту – наша главная угроза. Это была нашей единственной реальной проблемой с самого начала. Что хуже, я не могу просить или заставлять ее выбирать.

– Я до него достучусь, – заявляет она, хотя уверенность ее шатка.

Но сохранит ли она ту же уверенность, что была два дня назад, когда пыль уляжется? Через неделю, через месяц?

Даже когда мое сердце требует ответа, я должен верить, что кольцо на моем пальце – это вся уверенность, которая мне нужна. Я оставляю вопрос под поверхностью, потому что если задам его сейчас, это может заострить клин, способный разделить нас.

– Позволь мне поехать домой. Позволь попытаться найти способ до него достучаться.

Я качаю головой, пока не в силах отпустить это.

– Он не позволит тебе найти...

– Я люблю тебя, – она глубже зарывается в меня. – Я люблю тебя. Я принадлежу тебе. Я имела в виду каждое сказанное слово.

– Тогда оставайся моей женой, – умоляю я, не в силах сдержаться. – Сдержи свои обещания, свои клятвы, данные мне.

– Не делай так, – шепчет она.

– Ладно. – Я легко сдаюсь и притягиваю ее к себе, и мы цепляемся друг за друга, ее слезы льются свободно, пока она плачет у меня на плече. Даже держа ее близко, я не нахожу ни капли утешения. Нет решения, и меня раздражает, что я не могу его найти. Я его не вижу, по крайней мере, в ближайшем будущем. Меня охватывает подавляющее чувство, что в ее сознании за той дверью, возможно, больше нет будущего для нас. Эта мысль начинает разъедать мою решимость позволить ей одной принимать решение о борьбе, пока мы разрываемся в объятиях друг друга. Готовясь к войне, я отстраняюсь и крепко беру ее лицо в свои руки. – Это зависит от нас. Это наш, блять, выбор.

– Я знаю.

– Пожалуйста, не отпускай.

– Хватит! Истон, пожалуйста, – плачет она, – я парализована!

Горло горит, голова начинает раскалываться. Каждая слеза, скатывающаяся по ее прекрасному лицу, съедает меня заживо. В нашем общем молчании мы безуспешно ищем возможное решение и не находим его. Она права. На данный момент мы в полном тупике. Если мы продолжим в том же духе – так, как есть, – мы разрушим наши отношения с родителями, и в конечном итоге это разрушит нас. Мы не можем этого допустить. Предупреждение отца и наши клятвы эхом отдаются во мне.

Любовь не эгоистична.

Загвоздка в том, что я вынужден делить ее с мужчиной, полным решимости сделать эту задачу невыполнимой. Несмотря на то, что я нуждаюсь в ней, несмотря на то, что хочу ее, несмотря на наш договор оставаться едиными, нас только что разделила атомная бомба. Я должен быть тем мужчиной, который ей нужен прямо сейчас, даже если это разрывает меня на части.

С комом в горле, я неохотно отпускаю ее. Сердце разрывается в груди, когда я поднимаю ее подбородок нежными пальцами.

– Ладно, детка. Иди. Мы во всем разберемся.

Она смотрит на меня, и в ее глазах отражается проблеск надежды. Придерживая ее лицо, я наклоняюсь и целую ее, наши языки сплетаются в отчаянии, пока я вкладываю в поцелуй все, что чувствую к ней. Я качаю головой, когда ее рыдания прерывают его, мне удается улыбнуться, вытирая ее слезы большими пальцами.

– Я люблю тебя, моя прекрасная жена. – Даже произнося эти слова, я снова чувствую угрозу зловещего предчувствия. На этот раз я не могу от него отмахнуться, даже несмотря на то, что внутри меня продолжает нарастать борьба.

Острая, режущая горечь охватывает меня из–за всего, что только что произошло в том самом месте, где мы создали некоторые из наших самых значимых воспоминаний. Мы разрываемся на части, прежде чем она берет свой чемодан и перекидывает через плечо сумочку. Наши покрасневшие глаза встречаются, когда она оглядывается на меня из открытой двери нашей виллы. Я сжимаю кулаки, заставляя себя оставаться на месте и пытаясь не позволить ей увидеть, что бушует под поверхностью. Но она все равно видит.

– Я люблю тебя, Истон, – заявляет она яростно. – И несмотря на то, что только что произошло, я не сожалею об этом и не буду, что бы ни случилось. – Она перехватывает ручку чемодана, проводя большим пальцем по своему кольцу, – новая привычка, от которой мой пульс учащается, – и затем поворачивается и выходит за дверь.

Глава 52. Натали

«We Belong» – Pat Benatar

Папа с силой захлопывает дверь гаража за собой, а я направляюсь к патио, отчаянно нуждаясь в бегстве от него, пусть даже кратковременной передышке. Я на полпути к раздвижной задней двери, когда его голос доносится с кухни:

– Ты отстранена от работы в «Speak» до дальнейшего уведомления.

Мой вздох слышен, я оборачиваюсь и вижу, как он опирается на нашу кухонную стойку.

– Папочка, – я задыхаюсь, – пожалуйста, не забирай...

– Ты вторглась в личное пространство сотрудника, – обрывает он, и в его тоне звучит окончательность. – Мало того, ты полностью, блять, отбросила свою этику, чтобы заманить собеседника на интервью под ложным предлогом для личной выгоды. – С этими словами он поднимает на меня осуждающий взгляд, перечисляя преступления, которые, по его мнению, заслуживают такого наказания. – Ты использовала прикрытие моей газеты для этого, – он выдыхает, словно не веря собственным словам, – и уничтожила мое доверие... Неужели ты действительно считаешь, что заслуживаешь сейчас рабочего кресла, не говоря уже о том, чтобы все еще считаться лучшим кандидатом на принятие дела всей моей жизни?

Я прикусываю губу, глаза наполняются слезами, и я качаю головой.

– Ты можешь работать на свою мать, пока я снова не смогу доверять тебе помощь в управлении моей газетой.

– Да, сэр, – выдавливаю я и пускаюсь бегством, не в силах вынести ни секунды больше. Я предполагала, что к этому придет, но реальность слишком тяжела. Папа не разговаривал со мной во время короткого перелета домой, пока я смотрела в иллюминатор, подавляя слезы и переживая заново тот ужас в вилле. С тех пор как он появился в Седоне, я пытаюсь скрыть от него палец с кольцом, отказываясь его снимать. Этот поступок кажется невозможным и ощущается все больше как предательство, пока мое сердце продолжает тосковать по мужу, которого я оставила.

Хотя он и пытался, Истону не удалось скрыть свой страх, что лишь заставило меня полюбить его еще сильнее. Как бы я ни хотела остаться, убедить его, что мы вместе в этой борьбе, он был в таком же замешательстве, как и я. Разница в том, что Рид был прав. У меня было четкое представление о том, с чем мы столкнемся. Но к последствиям я никогда не смогла бы подготовиться.

Как будто его молчания недостаточно в качестве наказания, папа привез меня прямо в наш семейный дом, чтобы я встретилась с матерью, без единого слова предупреждения о том, что меня ждет. По иронии, когда я была маленькой, папа отказывался шлепать меня, даже по настоянию матери. Он уводил меня за закрытую дверь и говорил, чтобы я лучше начала плакать и сделала это убедительно. Сейчас этой защиты мучительно не хватает, пока ужас пронзает меня. Слезы подступают, горло саднит, я открываю заднюю дверь и вздрагиваю, когда папа хлопает дверью поблизости, прежде чем я закрываю ее. Оглядывая территорию в поисках матери, я никого не нахожу и начинаю путь к конюшне, с каждым шагом чувствуя себя все более опустошенной.

Войдя в конюшню, я нахожу ее чистящей Перси. Как и я, мама всегда ищет утешения у наших лошадей, когда она слишком напряжена или расстроена, чтобы общаться с людьми, так что было очевидно, что я найду ее здесь.

Едва я приближаюсь к ней, как чувствую, как меняется атмосфера. Стоя рядом с ней у денника, я ласкаю Перси, приветствуя его, и жду, когда она заговорит. Мучительные секунды тишины тянутся, прежде чем она наконец произносит, не отрывая глаз от Перси.

– Родители живут отдельной жизнью помимо своих детей, – признается она, и в ее голосе слышны ирония и горечь. – Мы притворяемся незнающими о чертовски многом, ради вас, чтобы вы могли познавать жизнь и учиться на своих собственных тяжелых уроках. Это одна из самых трудных частей родительства. – Она сглатывает. – Твой отец и я давали тебе много свободы, потому что ты никогда – ни разу – не разочаровывала нас, даже когда совершала ошибки. – Ее взгляд скользит по мне с явным опустошением. – Ты полностью и безвозвратно разрушила эту веру и доверие.

Мое лицо пылает, а глаза снова наполняются слезами.

– Мама, я...

– Я была влюблена в другого мужчину до того, как встретила и вышла замуж за твоего отца. Он был чертовски красив... и хорош в постели. – Шокированная ее откровенностью, я онемела. – Он был всем, о чем, как я думала, я мечтала, но совершенно не тем, что мне было нужно. В конце концов, он воспользовался моей любовью к нему и превратил меня в кого–то неузнаваемого. Он истощил меня и отпустил, а я, потому что любила его так сильно, позволила ему это.

Слеза скатывается по ее лицу, но голос удивительно тверд, когда она продолжает.

– Если тебе повезет, у тебя будет несколько шансов на любовь в жизни, но ты не особо решаешь, каким из них достается лучшее и худшее в тебе... по крайней мере, сначала. Оглядываясь назад, я пришла к такому выводу. Наивное сердце всегда страдает сильнее, но зрелое сердце делает лучший выбор. Частично это приходит с возрастом, но во многом связано с тем, сколько разрывов оно может выдержать, прежде чем поумнеет. Я знала о Стелле. Всегда знала. – Она снова проводит щеткой по густой гриве Перси. – Он рассказал мне их историю вскоре после нашей встречи.

Проклятое любопытство, которое мне дорого обошлось, заставляет меня молчать.

– Я была так же откровенна со своей историей. Это была наша первая точка соприкосновения и общая почва. Мы не могли удержаться друг от друга физически, но потому что мы были так уязвимы – так прямолинейны – друг с другом, мы сошлись как самые честные версии самих себя. Правда в том, что нам было плевать, оттолкнем ли мы друг друга самыми резкими чертами наших личностей. Но та связь, что была между нами при встрече, была так сильна, хоть и была вызвана похотью и потребностью в утешении. Пока не исчезла, и когда динамика изменилась, это напугало нас обоих, его даже больше. Не думаю, что он ожидал, что полюбит меня. Не знаю, хотела ли я сама его любить. Мы оба держались так долго, как могли. Я знала, что твой отец начинал нервничать, что влюбляется, а его когда–то ранили так же сильно, как и меня. – Она качает головой, воспоминания явственно всплывают в ее глазах, а на губах играет мягкая улыбка. – В конце концов, я признала, что безумно влюблена в него, но правда в том, что он влюбился первым. И когда мы сдались и сошлись, сердцами и телами, так же стремительно, как встретились, это было самой прекрасной вещью, которую я когда–либо испытывала. – Она сглатывает, и я чувствую, как от нее исходят вибрации гнева. – Я шла по тому проходу к твоему отцу без тени сомнения в шаге. Со зрелым сердцем, все еще способным воспламениться, и я ни разу не испытывала обиды к Стелле или ее месту в его прошлом. – Тогда она поворачивается ко мне, глаза наливаются слезами. – По крайней мере, до прошлой ночи.

– Мама, я хотела тебе сказать...

– Нет, не хотела, – резко обрывает она меня. – Мне потребовалась секунда, чтобы понять, почему ты задаешь мне столько вопросов о том, как мы сошлись с твоим отцом, о хронологии... пока до меня не дошло. – Я вижу полное опустошение в ее выражении лица, а ее голос начинает дрожать. – До меня дошло, что моя собственная дочь усомнилась в подлинности моего двадцатитрехлетнего брака и сочла его настолько фарсом, что искала ответы у кого угодно, кроме меня

– М–мам, мне так жаль. Я знаю, что папа любит тебя. Я просто...

– У тебя был шанс, – перебивает она, агрессивно вытирая лицо рукавом футболки. – Мне нужно было знать, – продолжает она. – Поэтому я подошла к твоему столу и нашла папку с их перепиской, – она прикусывает губу, слезы ручьем текут по ее щекам, а брови сходятся. – Я могу только представить, как сильно они тебя вдохновили и насколько скучными мы, должно быть, казались тебе все эти годы. Я почувствовала все, что было между ними, прямо вместе с тобой. – Ее нижняя губа дрожит. – Я почувствовала, как сильно он хотел ее, любил ее. Я почувствовала и его боль тоже, – она качает головой, слезы скапливаются и стекают с ее подбородка. – Это произвело на меня эффект, который я не могу объяснить... но, полагаю, именно поэтому ты тоже не могла. Почему ты не пришла ко мне. – Она поворачивается и смотрит на меня прямо, опустошение в ее взгляде разрывает меня на части.

– Так что теперь, дорогая, полагаю, вопрос, который ты не могла заставить себя задать мне, звучит так: чувствовала ли я когда–нибудь, что твой отец просто довольствовался мной? Никогда. Но если единственный человек, который был свидетелем нашего брака изо дня в день, не убежден в этом, неужели я могу?

– Эдди, Господи, нет, – хрипло произносит мой отец, и мы обе поворачиваемся и видим его стоящим у входа в конюшню. Щетка с грохотом падает на пол, лицо матери искажается от горя, и она прячет лицо в ладонях. Папа достигает ее за несколько шагов, заключая в объятия. Мама несколько секунд рыдает у него на груди, а он гладит ее по волосам, шепча что–то на ухо. – Нет, детка, нет. Черт возьми, нет. Почему ты не сказала мне?

Она резко вырывается из его объятий.

– Просто... дай мне минутку, Нейт. – Крик матери эхом разносится по конюшне, и она выходит наружу.

– Черт! – кричит папа, заставляя меня вздрогнуть, и проводит руками по волосам. Он смотрит вслед ей несколько разбивающих сердце секунд, выглядя совершенно потерянным, а я сжимаю грудь.

Этого не происходит. Этого, блять, не может происходить.

– Я... п...

– Иди, – говорит он безжизненным тоном, глядя в направлении, где скрылась мама. – Иди домой, Натали.