Текст книги "Реверс ЛП"

Автор книги: Кейт Стюарт

сообщить о нарушении

Текущая страница: 36 (всего у книги 45 страниц)

Глава 63. Натали

«The Kill» – Thirty Seconds to Mars

Моя улыбка тает, когда таран в лице моего мужа сокрушает меня с полной силой. Я не знаю, сколько секунд проходит, но мне категорически недостаточно, прежде чем Истон отводит свой обжигающий взгляд и возобновляет шаг. Рид следует за ним, его режущие глаза осуждают меня еще несколько секунд. Оба Крауна проходят мимо меня, и я поворачиваюсь, следя за ними, как вдруг Рид останавливается и представляется Таю. Истон, казалось бы, невозмутимый, делает то же самое. Эта церемонная рукопожатие между Истоном и Таем ощущается как горючая жидкость, вылитая на пламя, бушующее у меня в груди. Истон заходит так далеко, что желает Таю удачи, прежде чем уйти в направлении, противоположном мне. Взгляд Тая начинает скользить в мою сторону, я же быстро разворачиваюсь, прохожу мимо гольф–кара и устремляюсь вперед, без цели.

Пошла ты, жизнь.

Это был дерьмовый план. Я знала, что так будет.

Каковы шансы, что я начну флиртовать и встречаться с квотербеком – чемпионом НФК – за несколько недель до Суперкубка?

Ничтожны.

Но я знала, идя на это, что они последовательно складываются против меня, когда он попросил об этом конкретном втором свидании, потому что сегодня вечером  Sergeants дают шоу в перерыве Суперкубка.

Несмотря на мою попытку полностью скрыть свое присутствие, мой план, как и все остальные недавние, только что взорвался у меня перед лицом.

Я искушала судьбу, и она сполна воздала мне.

Что возвращает меня к вопросу, который преследует меня изо дня в день на протяжении последней недели.

На перекрестке проспекта «Моя ебаная жизнь» и «Шоссе разрушения» расположились Крауны и Батлеры, которые вот уже три десятилетия служат мишенью для шуток со стороны вселенной... но за что?

♬♬♬

Ноги гудят, я смотрю на часы в коридоре – их тут, кажется, висит несметное количество. До начала игры пятнадцать минут, а я не там, где должна быть. Я должна быть в ложе с отцом, и я знаю, что это он пишет мне сейчас – телефон вибрирует в кармане джинсов. Пока папино сообщение с вопросом, когда я приду, заставляет меня ускорить шаг, номер Тая на моей футболке жжет спину, напоминая, что я не демонстрирую поведение новой поддерживающей его девушки.

Но я не его, и никогда ею не буду.

– Правее, мисс! – Жужжание мотора еще одного гольф–карта проносится мимо, как только я прижимаюсь к стене, пропуская его. Чувствуя себя парализованной и понимая, что я совсем не готова надевать маску, необходимую, чтобы пережить оставшуюся часть вечера, я закрываю глаза и делаю глубокий успокаивающий вдох.

До сегодняшнего дня я дышала чуть свободнее, потому что вернулась домой, к семье, друзьям и за свой стол в газете. По крайней мере, я снова стала функционирующим членом общества и обретала мотивацию, чтобы вернуть хотя бы подобие своего старого будущего.

А теперь?

Я не вижу ни секунды дальше той, в которой нахожусь сейчас.

Гул на стадионе заставляет меня на мгновение замереть, прежде чем я смахиваю выступившие на лбу капельки пота. Я продолжаю идти в поисках ближайшего туалета, чтобы оценить свое состояние и попытаться привести себя в презентабельный вид. В ту же секунду, когда я замечаю дверь в уборную, я узнаю очертания Бенджи, который стоит прямо у входа. Он стоит ко мне спиной, напротив Истона, который сейчас плечом к плечу с одной из самых красивых женщин, каких я когда–либо видела.

Она высокая, ее тело – идеальная смесь худобы и соблазнительных изгибов, ее длинные–длинные темные волосы густые и волнистые. Мне требуется мгновение, чтобы понять, что это не Мисти, и еще мгновение, чтобы перестать вообще беспокоиться, пока я впиваюсь в их близкие позы. В паре шагов от них я обдумываю свое следующее движение, точно зная, что мина взорвется в ту же секунду, как я приму решение. Истон замечает меня над плечом Бенджи, и тут же он сам оглядывается и видит меня, застывшую в коридоре. Сердце колотится, я перевожу взгляд с Бенджи на женщину, которая, узнав меня, вопросительно приподнимает бровь в сторону Истона. Сказав на ухо что–то, чего я не слышу, она целует Истона в щеку, и он кивает в ответ.

Вместо того чтобы трусливо ретироваться, я заставляю себя пройти эти несколько шагов к двери, пока Бенджи уводит женщину прочь, даже не взглянув в мою сторону.

Останавливаюсь на пороге, где Истон прислонился к косяку, и поворачиваю голову – мина взрывается.

Бум.

Даже если эта сцена – лишь плод воображения, эта боль – худшее, что я чувствовала за все свои двадцать три года на земле.

Его взгляд скользит от моего вспотевшего лба до моих пульсирующих, зажатых в туфлях пальцев, прежде чем он поворачивается и устремляется прочь.

– Ты не скажешь мне ни слова? – кричу я ему вслед.

Истон останавливается и резко поворачивает голову в мою сторону.

– Кажется, неплохой парень. Рад за тебя, Красавица. Уверен, папочка одобряет.

– Иди к черту, – выпаливаю я дрожащим голосом, пока он подходит к Бенджи, стоящему у закрытой двери. Тот переводит взгляд между нами, прежде чем открыть дверь для Истона. Внутри мельком виден лагерь Краунов – я успеваю заметить Бена и Лекси, прежде чем дверь захлопывается, оставив Истона и Бенджи в безопасности по ту сторону.

Шлепнув ладонями по двери туалета, я вхожу, подхожу к раковине и опираюсь руками о ее края. Внимательно изучая свое отражение, я с удивлением замечаю, что в целом выгляжу вполне собранно. Хотя волосы на висках слегка растрепались, мои кудри в основном уцелели, макияж искусно сохранился благодаря магии визажистов. Подарок от мамы в знак поддержки, несмотря на ее намеренное отсутствие. Она решила не приезжать, отказавшись впускать просочившееся прошлое отца в их настоящее. Решение, за которое я буду уважать ее вечно. Когда мы уходили от нее, она не выглядела ни капли обеспокоенной. Эддисон Батлер – куда более сильная женщина, чем я, но, в отличие от меня, она уверена в своем браке.

На стадионе начинается безумие, а я все смотрю в зеркало, пока телефон вибрирует в кармане.

Папа: Всё в порядке? Я уже третье пиво допиваю и пытаюсь себя сдерживать. Поторопись.

Я быстро отвечаю ему смс, а затем провожу мини–тренинг перед своим отражением.

– Соберись, Батлер, – говорю я, и эта фамилия напоминает мне, что мой отец пережил подобную судьбу. Его сила в то время подстегивает меня, пока я морально готовлю себя к предстоящим часам, все еще не оправившись от только что произошедшего.

Дверь распахивается, пока я распутываю пальцами несколько спутанных локонов, смирившись с тем, что придется довести сегодняшнюю ложь до конца и с головой зарыться в работу, как только я вернусь в Остин. И в тот момент, когда я ловлю в зеркале темное и гибельное отражение Истона Крауна, стоящего позади меня, мое сердце проваливается в пятки. Отказываясь отводить взгляд, я готовлюсь к новым ударам.

– «Иди к черту»? – повторяет он, и его бархатный тембр сменяется смесью иронии и притворной насмешки.

– Это справедливо. Я там уже с самой Аризоны, а ты здорово помог проложить дорогу.

– Мне кажется, ты неплохо отскочила, – язвит он, и в его тоне появляется едкость. Вот тогда–то я и готовлюсь к войне, хотя не могу заставить себя повернуться к нему лицом из–за звона от недавнего взрыва, все еще звучащего во всем моем существе.

– Ну, да. А у тебя же есть убежище в Малибу, верно?

Ничего. Ни единой реакции. Мои жаждущие глаза пьют его, его отражение словно мираж в пустыне. Он выглядит в точности как тот мужчина, с которым я познакомилась и вышла замуж, и все же... другой, возможно, более резкий, его присутствие – более угрожающее.

Поскольку сбежать невозможно, я сталкиваюсь с последствиями своего решения быть здесь лицом к лицу.

– Говори, – выпаливаю я, и мой тон звучит гораздо резче, чем я хотела. Острые края боли, что я чувствовала с момента нашего разлада, выталкивают слова наружу. Он хочет причинить мне боль. Это так очевидно. – Просто скажи это.

Он никогда не был незрелым в наших ссорах, ни на грамм. Все, что он когда–либо делал по–настоящему, – это позволял своим эмоциям течь свободно. В этом отношении он был непреклонен, и сейчас он не станет делать иначе, чтобы пощадить меня. Но в его глазах нет и следа той уязвимости, в которую я влюбилась. Ни единого намека на мягкость нельзя найти в границах его ярости.

– Я не планировала, что меня увидят. Я бы никогда не хотела омрачить этот знаменательный вечер для тебя или твоей семьи. Я не хочу, чтобы мы и дальше причиняли друг другу боль.

– Что ж, это впервые, – притворяется он, – ты не слишком хорошо умеешь понимать, чего хочешь, и твердо стоять на своем. Хотя, с другой стороны, ты говоришь одно, а делаешь другое.

– Я никогда не меняла своего мнения о тебе. Я думаю о тебе, о нас, все время.

– Нас больше не существует. Ты сама этого добилась, – говорит он, приближаясь сзади, и я не чувствую его тепла. Он поднимает руку и медленно проводит пальцами по номеру на моей спине. Сердце колотится в грудной клетке, умоляя о пощаде. Я сглатываю и в эти секунды позволяю себе любить его безудержно.

– Истон, я не могу так продолжать, если ты не хочешь разговаривать...

– Ты была временным кайфом... а теперь ты – пятно. – Он прижимает ладонь к груди. – Вот кто ты для меня теперь, Натали, гребаное пятно.

Я поворачиваюсь и хватаю его за запястье, с ненавистью глядя на него.

– Ты не можешь забрать свои слова назад, ни единого из них, – я качаю головой. – Ты не можешь просто взять и вычеркнуть наше с тобой прошлое.

– Нет, нет, Красавица, – он хватает меня за плечи и снова поворачивает к зеркалу. – Это ты поместила нас сюда. Это наша реальность теперь. Можешь говорить себе, что не сможешь, сегодня, перед тем как переспать со своим супергероем.

Я усмехаюсь.

– А ты был верен?

– Я женатый мужчина, – заявляет он, и его тон ядовит. Я вцепляюсь в столешницу, пока он делает шаг вперед, запирая меня еще больше и поглощая меня своим гневом.

– Нам необязательно ненавидеть друг друга, – умоляю я.

Он наклоняет голову.

– Это действительно было неизбежно, не так ли? Я просто не понимал, почему. Но теперь я вижу. Я вижу тебя.

Мое терпение лопается.

– Ты проделал отличную работу, выставив меня злодейкой во всей этой истории, Истон, но ты так чертовски эгоистичен и упорствуешь в том, чтобы винить меня, что никогда не признаешь свою часть вины, да? Даже когда я умоляла тебя увидеть, как сильно мы раним всех. Даже после того, как ты уверял меня, что не заставишь меня выбирать, или отказываться от моей карьеры, что мои отношения не пострадают...

– Так это ты оправдываешь развод со мной? Такая красивая мученица, – темно шепчет он.

– Знаешь, уйти было бы убедительнее. Или ты забыл, что я знаю тебя так же хорошо? Я вижу всё, что ты не говоришь.

– Я знаю, что меня ждет, Красавица. Я всегда знал, и именно поэтому я так сильно боролся за тебя. Но ты все еще в растерянности, прямо как в день нашей встречи, так что позволь мне избавить тебя от загадок о твоем будущем, – шепчет он, и его тон неумолим.

– Может, ты переспишь с ним сегодня в первый раз, и все это время будешь думать обо мне. Ты улыбнешься, когда он выйдет из тебя, и пойдешь в ванную, чувствуя тошноту, потому что несколько минут верила, что сможешь сбежать от меня. Пока ты будешь смываешь с тела его сперму, может, ты смиришься и примешь его представление о вас как о паре, потому что тебе нужно что–то, что угодно. И ты будешь играть вдолгую, потому что у тебя нет выбора. Месяцы пройдут, пока ты утонешь в самообмане. Может, вы вместе возьмете щенка и будете позировать для камер, чтобы поддерживать иллюзию. Они любят вас вместе, так что и ты должна. В конце концов, он встанет на одно колено, и ты скажешь «да», потому что почувствуешь себя обязанной, и подумаешь: «А почему бы и нет?» – ведь ты уже зашла так далеко. Ты будешь планировать пышную свадьбу и пригласишь всех, кто тебя знает, посмотреть, как ты лжешь, произнося «согласна», вспоминая первый раз, когда ты сказала это и на самом деле, блять, имела это в виду, но того мужа ты бросила. Не успеешь оглянуться, как ты уже рожаешь маленьких супергероев, чтобы заполнить пустоту, а позже рыдаешь, развозя детей по школам, понимая, что живешь не той жизнью, которую хотела. Худшее? Ты не будешь гадать, почему ты опустошена. Ты все время будешь знать причину.

Он поворачивает меня к себе и с почтительной нежностью берет мое лицо в ладони, прижимаясь ближе.

– Видишь, Красавица, теперь ты отчасти злодейка. – Горячие слезы стекают по моим щекам, а он смахивает одну успокаивающим большим пальцем. – Это мое пятно на тебе. Я в твоей коже, в крови, что течет по твоим жилам... а все мы знаем, что злодей не может быть с супергероем.

– А твое будущее? – хрипло вырывается у меня, и его нежное прикосновение вгоняет кинжал еще глубже в мое сердце.

– Во мне течет вся эта болезнь, и я использую ее себе во благо, – тихо говорит он. – Похоже на топливо для долгой, блять, карьеры. По крайней мере, это у меня есть, верно?

– Что ж, тогда, пожалуй, мне жаль тех женщин, с которыми ты ложишься в постель.

– Не стоит. Ты же знаешь, насколько я могу быть щедр.

Моя ладонь жаждет дать ему пощечину, пока я с ненавистью смотрю на него, а его глаза бьют меня глубокой, укоренившейся обидой. Я поднимаю подбородок.

– Я не бросила тебя, Истон. Ты перестал меня слушать. Ты сдался, отказался от меня.

– Ты дала мне для этого все основания.

В его голосе проскальзывает боль, пока он нежным большим пальцем проводит по моей щеке.

– Видишь ли, ты перепутала клятвы, моя прекрасная жена. Ты должна была отвергнуть всех ради меня, – его голос прерывается на этом признании, и я умираю от этого звука.

– Я была верна. – Я впиваюсь пальцами в его футболку, по моему лицу стекает горячая агония, а его тепло окружает меня. – Истон, я...

– Тш–ш–ш, Красавица, ложись спать, – шепчет он, полностью игнорируя мои слова, опускает большой палец и агрессивно размазывает помаду по моей линии челюсти, явно пытаясь стереть следы поцелуя Тая. Пока он это делает, я вижу, как в его глазах мелькает тысяча эмоций. С последним движением пальца он наклоняется, и его поцелуй ощущается в точности как поцелуй смерти, каким он и задуман. С болезненным стоном он отпускает мои руки, вцепившиеся в его футболку, и резко отрывается от меня.

Я держу глаза закрытыми, и мой голос прерывается, когда я повторяю правду:

– Я была тебе верна.

Глава 64. Натали

«Drive» – Sixx:AM

Двенадцать–пятнадцать минут. Такова средняя продолжительность шоу в перерыве. Хотя я надеюсь, что The Dead Sergeants ограничатся первым вариантом, особенно учитывая, что «Ковбои» уходят с поля с преимуществом в четырнадцать очков.

Двенадцать минут ада – вот что ждет меня и моего отца, пока персонал стадиона внизу суетится, готовя сцену для шоу. Благодарная за «голландскую храбрость», текущую по моим венам и приносящую небольшое облегчение, я отказываюсь от нового глотка только что налитого пива. Хотя я пьяна, я все еще болезненно осознаю реальность. Ничто не может исцелить горе, что сейчас течет во мне.

«Ты была временным кайфом».

Если бы Истон не уничтожил меня своей жестокой местью в той уборной – если бы мы не столкнулись друг с другом, я была бы где–то на грани нормы. Но пока команды исчезают с поля, а стадион начинает содрогаться от новой энергии в предвкушении того, что грядет, я знаю, что истинное испытание ночи – в мучительных минутах, что ждут впереди.

Двенадцать–пятнадцать минут.

Пожалуйста, Боже, пусть это будет двенадцать минут, потому что даже одна лишняя может сломать меня. Мы с отцом молча договорились держаться, бросая взгляд друг на друга каждые несколько секунд, пока историческое напряжение наполняет воздух.

Именно в тот момент, когда команда стадиона начинает устанавливать сцену, а зрители ревут от возбуждения, отец без слов берет мою руку в безмолвной поддержке. Я беспокоюсь уже не столько за себя – я безнадежна, – сколько за то, что может чувствовать он.

Он здесь из–за меня – ради меня, и я хочу быть для него такой же безмолвной опорой. Отец ловит меня на том, что я изучаю его профиль, и быстро пытается развеять мою нарастающую тревогу.

– Я в порядке, – уверяет он, и я киваю, изо всех сил стараясь ему верить – надеясь, что его нынешнее состояние и расслабленная поза когда–нибудь станут возможны и для меня. – Мы можем уйти, если захочешь. Я тоже не против.

– Может, и стоит, но мы не уйдем, – яростно заявляю я. – Мы имеем такое же право быть здесь, как и любой другой. Мы не граждане второго сорта, папа.

Его ответ тонет в грохоте, когда стадион погружается во тьму, и первые ноты «Tyrant» – одного из ранних хитов Sergeants – наполняют воздух. Искры света взлетают у сцены в сторону открытой крыши, а я устраиваюсь поудобнее, готовясь к шоу.

В течение нескольких минут после выхода Sergeants на сцену рев толпы почти заглушает музыку. Энергия, которую они создают, заполняет каждую пядь пространства, пока Бен неистово выкрикивает каждый текст с мастерством – остальная часть группы в полной синхронизации, наглядная демонстрация того, что они легендарная группа. Неумолимые в своем исполнении, они играют ошеломляющую подборку своих величайших хитов, охватывающих десятилетия наследия, которое они построили вместе, с легкостью превосходя ожидания всех присутствующих, включая меня.

Несмотря на его заверения, я каждые несколько минут поворачиваюсь, чтобы оценить выражение лица отца. Ни разу он не дрогнул. Как он признался в Чикаго, у него были десятилетия, чтобы пережить любую боль, связанную с их расставанием, и годы воспоминаний, созданных с моей матерью, чтобы смыть жало тех, что связывали его со Стеллой Эмерсон Краун. Даже без признания его роли в формировании Стеллы как мощного журналиста, мой отец смиренно и изящно отступил на второй план, не претендуя на свою часть. Он бескорыстно любил ее достаточно, чтобы желать ей процветания – желать ее счастья.

Только шестеро из нас знают детали более сложной истории, стоящей за женщиной, которая вывела на карту легендарную группу, царящую на сцене, но только трое людей прожили ее.

Отец отпустил Стеллу, чтобы она дописала остальные свои главы с другим мужчиной, и, в свою очередь, нашел свои ненаписанные главы с моей матерью – осыпав нас обеих всей любовью своего сердца. Факт, который лишь подчеркивает, почему мой отец остается моим героем. Принимая это, я смотрю на него со всей любовью, что во мне есть.

В этот момент я чувствую, как напряжение нарастает, когда стадион AT&T погружается во тьму, а гитара Рая издает пронзительный звук, завершая последнюю песню. Я поднимаю глаза и вижу Стеллу на табло, она смахивает слезу, прежде чем сжать руку Лекси, лежащую на ее плече. Секунды спустя единственный прожектор освещает Рида за его ударной установкой.

И когда появляется второй прожектор, освещая рояль, и Истон занимает место за ним, та сила, что я собрала, начинает уходить. Оглушительный рев толпы при его неожиданном появлении мгновенно грозит слезами. Отец смотрит на табло и видит улыбающегося Истона, пока рев толпы достигает громоподобного уровня.

За стеклянной перегородкой, отделяющей нас, вся арена гудит от электричества, пока Истон устраивается поудобнее, поправляя микрофон, прежде чем с ухмылкой посмотреть на отца. Рид улыбается ему в ответ, его лицо заполняет табло, он с благоговением оглядывает стадион, давая себе мгновение, – и в его выражении явная благодарность тем, кто кричит за группу, за его сына.

– Спасибо, – Рид говорит в микрофон, парящий над его барабанной установкой. – Тридцать лет назад... латиноамериканская граната ворвалась в мою жизнь и спасла мне семь минут, и я пообещал ей, что использую их наилучшим образом. – Начинается безумие, когда камера на несколько секунд фокусируется на всех четырех участниках Sergeants. На их лицах мелькают отражение и эмоции, пока они стоят в раздумьях на самой большой сцене в мире. Когда шум стихает, камера возвращается к Риду. – Она – причина, по которой мы здесь сегодня вечером, так что я думаю, что будет справедливо отдать наши последние семь минут ей.

Истон с ухмылкой наклоняется к микрофону, его шепот тих.

– Для тебя, мама. – Истон начинает дразнить стадион, повторяя вступительные ноты «Drive» на клавишах своего пианино. Шумная реакция приносит ему одну из самых искренних улыбок Истона. Значимость этой песни для фанатов и ожидаемый бис неудивительны, учитывая обожание и успех фильма.

Отец сжимает мою руку сильнее, я смотрю на него и вижу, что его плечи напряглись, мой шепот его имени теряется в шуме толпы прямо под нами.

Чувствуя его беспокойство, я лихорадочно ищу причину его перемены в настроении. Я тщательно перебираю мысленный архив. Уже после взлета Sergeants к славе Стелла случайно наткнулась на Emo’s и обнаружила Рида, играющего с Sergeants в конце одного из их туров. Они вышли на сцену клуба, чтобы отдать дань уважения своим корням. Рид не знал, что Стелла стояла у подножия сцены, истерически рыдая, пока Рид выкрикивал песню в память о ней. Пока Истон продолжает дразнить стадион мелодичным вступлением, слова отца из бара возвращаются ко мне, жаля как тысяча игл.

Ночь, когда я все узнал, стала одной из самых болезненных в моей жизни. Видеть, как сильно она любит его и как тянется к нему, просто разорвало меня на части. Я порвал с ней сразу же.

О. Мой. Бог.

Я поворачиваюсь к отцу, когда до меня доходит вся тяжесть этого, его нынешняя реакция – порождение того знаменательного момента между Стеллой и Ридом.

– Ты был там, – хрипло шепчу я, глаза наполняются слезами, а он не отрывает взгляда от поля, от сцены. – Ты был там. Ты был там, когда он пел для нее, поэтому...

– Не отпускай, – хрипло отвечает он, его хватка на моей руке сжимается, и я понимаю, что его заставляют пережить один из самых болезненных моментов его жизни.

– Никогда, – тихо говорю я, сжимая его большую руку в обеих своих, с извинениями на кончике языка, когда голос Истона прорывается сквозь шум, и он начинает петь, а мои надежды пережить оставшуюся часть ночи целой и невредимой полностью рушатся.

Даже когда откровение ошеломляет меня, я неизбежно возвращаюсь к мужчине, который завладел моим сердцем так много лун назад, и текст песни начинает избивать меня. Истон продолжает играть навязчивую мелодию, в то время как разбросанные неоновые фиолетовые огни загораются один за другим по всему стадиону. Синтезаторы звучат вместе с Истоном, камера приближается к нему, захватывая детали его лица, а он задает интимные вопросы, наполненные тоской.

Он продолжает медленно наращивать темп, а мое горло начинает гореть. Я прикована к выражению лица Истона, а он опускает глаза, а тяжесть наших ошибок сковывает меня. В эти секунды я становлюсь твердой сторонницей того, что музыка вне времени. Доказательство этого почти осязаемо, потому как годы испаряются, а мы с отцом взаимно ранены мелодией, сидя на первом ряду с четким видом, пока история болезненно повторяется.

Даже хотя я осуждаю обстоятельства за несправедливость того, что мы чувствуем, и последствия, я нехотя отождествляю себя со Стеллой в те минуты, когда она смотрела, как любовь всей ее жизни поет для нее, думая, что потеряна для него.

Жжение этой истины прожигает меня еще глубже, а Истон медленно поднимает голову и смотрит прямо в камеру, в меня.

Весь мир исчезает на заднем плане, пока моя сверхновая звезда поет любовную песню своих родителей, песню от одной родственной души к другой. Импульс продолжает нарастать, и Истон накладывает свое заклинание, очаровывая нас всех, как раз перед тем, как вступают барабаны Рида и раздаются инструменты остальных Sergeants. Песня становится тяжелой, а всплеск фейерверков разрывает ночной воздух. Рид детонирует на барабанах, пока Бен присоединяется к Истону в припеве. Мурашки ползут вверх по моему позвоночнику, и каждый волосок на моем теле встает дыбом от осознания, что я становлюсь свидетелем музыкальной истории, и мужчина, ради которого я дышу, создает ее.

Наполненная душой мелодия и вокал Истона в сочетании с мощным звучанием Sergeants создают идеальную компиляцию будущего и прошлого.

Фейерверки продолжают взрываться над головой, взмывая к куполу стадиона и окрашивая мир в пурпурные и синие тона. Барабаны Рида пронзают ночь, пока Рай выходит вперед, доводя песню до крещендо с гитарным соло, не имеющим себе равных, поднимая его на следующий уровень, прежде чем вернуть все обратно к мелодии.

Свет снова приглушается, Истон в центре, в лучах прожектора, естественно принимая бразды правления, он мягко нажимает начальные ноты, бережно возвращая мелодию туда, где она началась. Он повторяет вступительные слова, и печальный перелив его голоса обволакивает каждое слово, вливая в них его душу. Как только он возвращает нас всех обратно лаской своего голоса, группа снова взрывается движением, исполняя последнюю часть припева. Камеры приближаются к каждому из Sergeants и Истону, в то время как они завершают песню на самой зрелищной ноте, прежде чем свет гаснет.

Каждая душа на стадионе уже на ногах. Я опускаю голову и кашляю, выпуская свои слезы на свободу. Группа собирается у края сцены, и Истон отступает назад, аплодируя им в знак похвалы, пока Sergeants кланяются в последний раз, и ясные чувства мелькают на их лицах на табло, в то время как бесконечные аплодисменты их выступлению пронзают небо.

Как только они сходят со сцены, свет на стадионе включается, а клубы задержавшегося дыма медленно поднимаются к крыше, а поле уже кишит суетой.

Осознание того, что выступление не было откровенной демонстрацией, направленной на то, чтобы ранить нас, – но насколько же оно все равно это сделало, – достаточно, чтобы полностью сломить меня.

Ты – пятно.

И когда я поворачиваюсь и вижу застывшую боль в выражении лица моего отца, я позволяю части своей любви к Истону стать ядовитой. Испытывая отвращение к боли, которую наша короткая история любви причинила нам всем, – и проклятию, которое пришло с ней, – я бросаю вызов всему этому.

К черту любовь.

К черту судьбу.

К черту предназначение, те самые моменты и хаотичные методы космоса, которые свели нас вместе, лишь чтобы разлучить почти таким же образом.

Я больше не хочу иметь с этим ничего общего. Цена слишком высока.

Следующие слова моего отца ненадолго ошеломляют меня.

– Иди к нему, – тихо говорит он, отпуская мою руку, которую я все еще держала. Его глаза наполнены редким поражением, а выражение лица – настойчивое. – Иди к нему, Натали.

Я решительно качаю головой.

– Нет, папа. Все кончено, – сдавленно выговариваю я. – Все давно кончено.

– Натали...

– Я уверена, – осуждающе говорю я, пока последний дым уплывает из стадиона в ночное небо, позволяя проникнуть внутрь еще большей обиде. Даже если это неправильно, я позволяю яду просочиться в меня, потому что это чертовски приятнее, чем продолжать цепляться за надежду на будущее, лекарство от которого больше не в моих руках.

Ты – пятно.

– К черту Краунов, – заявляю я, полная яда. – Всех до единого, включая меня саму. – Я издаю самоуничижительный смешок, побеждая в борьбе с жжением в глазах.

Больше ни слезинки. И не сейчас, но однажды – никакой боли.

– Натали, – взгляд моего отца приковывает мой. – Это действительно то, чего ты хочешь?

– Неважно. Все кончено.

Почувствовав окончательность этого, я снова слышу в голове ядовитый шепот Истона.

Ты – пятно.

Я толкаю отца локтем, доставая телефон.

– Поедем домой и удивим маму.

– Ты уверена? – спрашивает он.

– Да, папа. Поехали домой.