Текст книги "Реверс ЛП"

Автор книги: Кейт Стюарт

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 45 страниц)

Пошатываясь, я поворачиваюсь, открываю дверь и оглядываюсь, чтобы увидеть, как он сжимает кулаки по бокам. Его выражение становится мрачным, я закрываю глаза и заставляю себя выйти за дверь, а жжение в горле и груди становится невыносимым.

Я добираюсь до двери студии и открываю ее, луч солнечного света врывается в комнату и исчезает, когда Истон с силой захлопывает дверь ладонью.

– Не уходи. Не уходи так, черт возьми.

– Истон, это должно остаться здесь, только между нами двумя.

– Нахуй это! Я...

– За всю историю всех плохих идей, – предупреждаю я суровым тоном, – эта заняла бы первое место в списке для нас обоих. Ты должен верить мне на слово. Если наши родители когда–нибудь узнают, это может быть пагубно для всех нас. Это нанесет чертовски много урона.

Он прижимает лоб к моей спине, и меня пронзает беспрецедентная волна осознания. Я поворачиваюсь, чтобы посмотреть на него, и в темноте различаю его профиль, а взгляд в его глазах начинает разрывать меня на части. Он кажется таким же ошеломленным, как и я. Словно нас тянет друг к другу невидимой нитью. Это неоспоримо. Глупо, но я все равно пытаюсь это отрицать.

– Это влечение. Вероятно, из–за всей этой ситуации. Оно пройдет.

– Не ври, блять, нам обоим, – отрезает он, отмахиваясь от моих слов.

– Истон, даже если и так, мы живем в разных мирах.

– Больше нет, – яростно заявляет он.

Правда, стоящая за его словами, больно бьет. Он верит в то, что говорит, а я не могу себе этого позволить.

Выбирайся отсюда к черту, Натали!

– Мы должны быть благоразумны...

– Не благоразумие привело тебя сюда, – бормочет он.

– Я не ожидала...

– Я тоже, – парирует он, – но я отказываюсь, блять, отрицать то, что здесь происходит. Ты же знаешь, я не стану.

Закрывая глаза, я позволяю его словам воспламенить меня, потому что заслуживаю этого. Пламя бушует во мне, пока я собираю все оставшиеся силы, чтобы погасить его.

– Я не могу, – ясно и покорно говорю я.

– Черт! – он с силой хлопает ладонью по двери позади меня, заставляя вздрогнуть. – Останься еще на один день. Я оплачу твой перелет домой.

– Отпусти меня, – резко приказываю я. – Прямо сейчас.

Он мгновенно отпускает меня и отступает. Повернувшись, я открываю дверь и выскальзываю наружу, вздрагивая, когда она с грохотом захлопывается за мной, словно ставя точку. За дверью раздается проклятие Истона, а Джоэл выпрыгивает из водительского сиденья, его улыбка меркнет, когда он замечает мое выражение лица, и обеспокоенность искажает его черты. Не колеблясь, он открывает для меня заднюю дверь, и я срываюсь, успевая проскользнуть внутрь как раз в тот момент, когда первая слеза скатывается по щеке.

Джоэл закрывает мою дверь в тот самый момент, когда я поднимаю куртку Истона, чтобы прикрыть лицо, и вторая слеза присоединяется к первой. Едва Джоэл нажимает на газ, жжение становится невыносимым, и все, что я могу, – это глушить свои рыдания.

В акте милосердия Джоэл включает радио, а я остаюсь укрытой в куртке, тону в неожиданном горе. Аромат Истона окружает меня, пока я заново переживаю каждую секунду нашего времени вместе.

Я прихожу в себя, лишь когда слышу, как мое имя тихо повторяют. Глаза заплыли, зрение затуманено, я опускаю куртку Истона и вижу Джоэла, стоящего у задней двери внедорожника, за его спиной – вход в аэропорт и суетящихся пассажиров.

– Мне жаль, милая. Я катался так долго, как мог, но если ты не зарегистрируешься сейчас, то опоздаешь на рейс.

Вытирая лицо и понимая, что пытаться привести себя в порядок бесполезно, я выхожу под солнечный свет, осознавая, что он, должно быть, возил меня больше часа.

– Джоэл, мне так...

– Пожалуйста, не извиняйся, – успокаивает он, его черты лица искажены таким же беспокойством. Уже держа мой чемодан в одной руке, он мягко подталкивает меня другой.

– Спасибо. – Я протягиваю руку, чтобы взять сумку, но он отстраняет ее и передает подошедшему к нам носильщику. – Билет?

Я достаю телефон и показываю штрих–код. Он сканирует его, пока я стою в тумане, и вся активность вокруг меня расплывается. Носильщик и Джоэл обмениваются словами, Джоэл дает ему чаевые и поворачивается ко мне.

– Боже, мне так стыдно, – я вытираю лицо.

– Тебе нечего стыдиться, – уверяет он меня.

– Что ж, тебе лучше привыкнуть, – я всхлипываю, – потому что в твоем будущем так много брошенных женщин. – Я вдыхаю столь необходимый воздух и чудесным образом у меня получается улыбнуться. – Джоэл, он будет... – я ругаю свежие слезы, что грозят хлынуть, – я хочу сказать, ты знаешь, насколько он невероятен, но приготовься.

Джоэл кивает, его глаза смягчаются еще больше, когда носильщик окликает нас обоих.

– Все готово. Вам лучше пройти к выходу. Посадка через десять минут.

– Ладно, – киваю я и поворачиваюсь к Джоэлу. – Спасибо. – Он подходит ко мне и обнимает, крепко прижимая к себе. Мне удается держать себя в руках достаточно долго, чтобы обнять его в ответ и отстраниться, оставив руки на его плечах. – Позаботься о нем и, пожалуйста, не говори ему, в каком состоянии я была, когда уезжала, хорошо?

– Натали...

– Пожалуйста, Джоэл, от этого не будет ни капли пользы, – я сглатываю. – У него впереди так много поводов для радости. Следующие несколько месяцев станут лучшими в его жизни. Поверь мне. Оставь это между нами. Пожалуйста.

Я отпускаю его, когда он неохотно кивает.

– Ты чертовски крутой. Ему так повезло, что у него есть ты, и я так рада, что встретила тебя. Позаботься и о себе ради меня. – Поднявшись на цыпочки, я целую его в щеку, прежде чем развернуться и бегом направиться в аэропорт.

Стоя в очереди на посадку, я слышу мольбу Истона так же ясно, как если бы он все еще стоял позади меня, шепча мне на ухо. Прикрывая рот рукой, я изо всех сил стараюсь игнорировать странные взгляды, которые, как я чувствую, скользят по моему лицу, пока я сдерживаю рыдания. Наконец вырвавшись из очереди, я устремляюсь по трапу в самолет, с нетерпением отыскивая свое место, чтобы укрыться в нем. Свернувшись калачиком у окна, я заставляю самолет двигаться, пока сижу в тумане пережитого. Когда самолет медленно выруливает на взлетную полосу, я зарываюсь лицом в куртку Истона.

Он повсюду – моя кожа пропитана его запахом; мои трусики влажные от следов самого страстного секса в моей жизни, а губы все еще слабо пощипывают от его поцелуя.

Прильнув к окну, я запускаю руку в его карман и провожу пальцами по зажигалке, презервативам и наушникам, которые он вложил в куртку прошлой ночью. Достаю их, быстро вставляю в уши и подключаю по Bluetooth, лихорадочно открываю музыкальное приложение и ищу песню, что он включил, когда мы целовались. Начало «Dive Deep (Hushed)» высвобождает новую волну боли.

Слова песни окутывают меня, земля за окном начинает расплываться, и я прикрываю рот, пока новые горячие слезы орошают мои пальцы. Когда шасси убираются, я ставлю песню на повтор и открываю чистый документ на телефоне.

С обнаженным сердцем, подпитываемая музыкой, как и уверял меня Истон, я начинаю яростно печатать, оплакивая то, что могло бы быть, пока мили между нами растут, а наши миры начинают расходиться. Даже когда я пытаюсь убедить себя, что невозможно испытывать так много к кому–то за такое короткое время, мое сердце отвергает эту логику, яростно протестуя. По мере того как расстояние между нами увеличивается, я лихорадочно печатаю в тщетной попытке сократить его, музыка погружает меня все глубже в каждую эмоцию, и размытая правда, которую я излагаю, становится все смелее с каждой милей. К тому времени, как я приземляюсь в Остине, правда, изложенная мной черным по белому, становится кристально ясна. В Истоне Крауне я увидела то, что искала, уезжая из Техаса, и теперь мне придется с этим жить.

«Безупречно гениально, звучание, которое невозможно загнать ни в один жанр, и мы призываем вас попробовать!» – Mojo

«Истону Крауну удалось сделать то, что не удавалось ни одному другому артисту – пережить наследие, чтобы стать легендой всего в двенадцати треках». – Rolling Stone

«"False Image" – это всё, чего нам не хватало. Истон Краун создает основу будущего рока, и мы поддерживаем это». – Pitchfork

«Думаю, можно с уверенностью сказать, что ни один уважающий себя музыкант не спал спокойно с тех пор, как Краун выпустил „False Image“». – Spin

Глава

23.

Истон

«Dead in the Water» – James Gillespie

Месяц спустя…

Едва мы переходим к бриджу (примечание: переход от одной части композиции к другой) «One» Metallica, я слышу искажения и поднимаю руку, останавливая набранный нами импульс. В ответ – раздраженный гитарный проигрыш и удар тарелки. Раздражение вспыхивает, я оглядываюсь на Така, который сидит за своей установкой, его настороженный взгляд прикован к ЭлЭлу, прежде чем он поднимает промокшую футболку, чтобы вытереть пот со лба. ЭлЭл бормочет проклятие рядом со мной, кончики его обмотанных пальцев ярко–красные после бесконечных часов непрерывных репетиций.

Сид, стоя рядом, швыряет бас–гитару на подставку, словно ему всё до лампочки, прежде чем открутить крышку очередной бутылки пива. Сделав длинный глоток, он бросает на меня вызывающий взгляд, ожидая возражений. Что удивительно, он ни разу не сбился с ритма, так что я не утруждаю себя замечанием. Проблема не в нём.

– Давайте возьмем пять, – резко бросаю я, грубее, чем планировал, и смотрю на ЭлЭла. Он смотрит на меня с приглушенным презрением. Он прекрасно знает, что именно его постоянные косяки мешают нам всем освоить песню.

– Пять, серьёзно? – подкалывает ЭлЭл, глядя на часы, висящие над стеклянной перегородкой в студии моего отца, его британский акцент подчеркивает пренебрежение. – Мы уже девять долбанных часов долбим это дерьмо, чувак.

Подойдя, я запрыгиваю на старый усилитель, срываю часы со стены, швыряю их на пол и проламываю своим ботинком.

– Столько, сколько, блять, потребуется. – Отец вскакивает с кресла, когда я направляюсь к двери. Он следует за мной по пятам, я делаю несколько шагов по каменной дорожке, прежде чем резко оборачиваюсь к нему. – Тебе не надо этого говорить. Я уже знаю.

– Значит, сегодня он не в форме. Всего один день, Ист. Просто дай ему время прийти в себя.

Отец одним шагом приближается ко мне и поднимает мои забинтованные пальцы.

– Ты, блять, истекаешь кровью на свой же Strat (примечание: сленг для электрогитары Fender Stratocaster). Пора передохнуть. Ты выжимаешь из них и из себя все соки.

– Он может это сделать. Он играет лучше, чем сейчас.

– Он это знает, и это его только бесит. Просто дай ему прийти в норму.

Я сжимаю кулаки в своих волосах и тяжело выдыхаю, а отец усмехается.

– Ты придаешь слишком много значения не тому дерьму. Ваше общее звучание – слаженное, Ист, чертовски почти безупречное, так что прояви к ним немного, блять, снисхождения.

– Пап, ты не можешь вмешиваться.

Сигарета болтается у него на губах, зажигалка наготове, он пригвождает меня взглядом.

– Не начинай. Я не сказал ни слова в той комнате без твоего разрешения.

– Тебе никогда не приходило в голову, что это ты заставляешь их нервничать?

Он фыркает, зажигая сигарету, и говорит на выдохе:

– Может они и профессионалы, но ни один из них не может по прихоти поменяться инструментами и играть с таким же мастерством, как ты. Слава богу, они этого еще не поняли. Это только унизит их, но чем больше ты указываешь, тем больше они это осознают.

– Ладно, – резко говорю я, чувствуя, как адреналин, бьющий во мне, начинает спадать. Я вымотан. Мы все вымотаны. Мы пашем как проклятые уже целый месяц, чтобы собрать наше звучание воедино. У нас осталось всего несколько дней перед туром, а мы еще не там, где я хочу нас видеть. То, что у нас были лишь недели на совместные репетиции, – моя вина, из–за моей нерешительности с релизом. В их защиту скажу, что они репетировали свои партии соло, находясь наготове на случай, если я решусь на релиз.

Теперь, когда у меня на руках порох, я чувствую, как давление нарастает с каждым днем.

– У тебя есть время, – отец читает мои мысли, предлагая уверенность. – Мы и близко не были настолько сильны в течение всего нашего первого тура.

– Я тебя услышал, – повторяю я, пока он затягивается сигаретой и с недоверием качает головой.

– Нет, не слышишь. И то, что ты думаешь, будто это я их запугал, просто смешно. – Он выпускает ровную струйку дыма. – Дело в том, что они вообще не были готовы к тебе. Подумай о своей задаче, сынок. Ты требуешь, чтобы они освоили песню с разными размерами, которая начинается на четыре четверти, переходит на три четверти, а потом местами сбивается. И потом еще смена в припеве. Песню, с которой они до сегодняшнего дня были лишь смутно знакомы. Это все равно что вручить гребаному четырехлетке его первую скрипку и ноты Моцарта в первый же день.

Прочитав мое выражение лица, он с гордостью ухмыляется.

– Не знаю, любить мне или ненавидеть то, что ты все еще не веришь мне, но то, – он большим пальцем показывает через плечо, – что происходит там, не имеет ко мне никакого отношения.

Он бросает сигарету и тушит ее ногой, прежде чем подойти ко мне вплотную.

– Ты не можешь позволять разочарованию и гневу захлестнуть себя, иначе можешь прямо сейчас закругляться. Нравится тебе это или нет – и впервые в твоей жизни – у тебя есть группа, и тебе придется научиться ладить с другими. Хватит быть таким эгоистом в своих требованиях и признать, что твое дарование – один на миллиард. Ты прекрасно знаешь, как играть в связке с другими музыкантами, потому что ты играл с одними из лучших.

– Мы можем лучше, – бормочу я.

– Совершенство – это иллюзия. Половина удовольствия от игры в группе – это совместная тонкая настройка звука и слияние их творчества с твоим. Ты должен отпустить часть этого въевшегося в тебя контроля.

Спина начинает высыхать от пота, пока я обдумываю его слова. Мне нужен душ и день сна. Значительная часть моего раздражения не имеет ничего общего с нанятыми несколько месяцев назад музыкантами, а связана с женщиной, которая оставила меня запертым между головокружением и неудовлетворенным любопытством. Я предсказывал еще до ее отъезда, что время и расстояние ничего, черт возьми, не сделают ни с тем, ни с другим, и оказался абсолютно прав. Вместо того чтобы зацикливаться на том, что мне неподвластно, я с головой ушел в оттачивание того, что могу контролировать.

– Ладно.

Отец, кажется, удовлетворен, разворачивается и уходит обратно в студию. Когда я за ним заходим, я вижу, как три пары глаз поднимаются поверх его плеч и тревожно останавливаются на мне, подтверждая его слова. Я дотошен и часто бываю перфекционистом. При записи я считаю хорошим тоном точно закреплять мелодии и ноты такими, какими я их задумал. Но если я хочу, чтобы это сработало, мне придется оставить часть этого перфекциониста за дверью студии.

Приняв быстрое решение, я смотрю на ЭлЭла, с которым мы сражаемся за ведущую партию уже добрых два часа из–за сложности песни.

– Еще раз, – говорю я, убрав требовательность из тона, – на этот раз следуй за мной до раздела.

ЭлЭл технически наш основной гитарист, так что я ожидал некоторого сопротивления. Вместо этого он похрустывает шеей, прежде чем поправить ремень гитары, как раз когда Так поднимает свои барабанные палочки. Выглядя скучающим, что, кажется, обычная манера нашего басиста, Сид швыряет пустую пивную бутылку в мусорное ведро, прежде чем тоже надеть ремень.

Хотя они и профессионалы, все они – опытные участники групп, которым так и не удалось достичь успеха по меркам индустрии, я изрядно гонял их. Они, в основном, принимали это стоически. Сегодня я вывел их за пределы их возможностей и был вознагражден, увидев шок на лице Така. Он удивил самого себя, что я счел небольшой победой, но это было часами ранее. Даже его адреналин начинает иссякать.

– Мы слишком, блять, близки к цели, чтобы сдаваться. – Я смотрю на каждого из них, перебирая несколько аккордов и расслабляя позу. – Так что просто отдайте мне всё, что у вас есть, еще на семь минут. Семь минут. – Я ищу на их лицах облегчение от того, что это наша последняя попытка, и не нахожу его. Они тоже хотят ее покорить, и в этом я нахожу свое собственное утешение.

Я закрываю глаза и делаю успокаивающий вдох, пока Так щелкает палочками, задавая счет. Уже в первую минуту всё начинает ощущаться по–другому. Мое дыхание становится тяжелым между игрой и пением, и я перевожу взгляд на ЭлЭла, который быстро бледнеет, но сохраняет ритм со мной, словно мы занимаемся этим годами, а не неделями.

Мои губы растягиваются в легкой ухмылке, когда мы преодолеваем первое препятствие. Именно тогда я вижу, как в глазах ЭлЭла возвращается решительный огонек, а его уверенность частично восстанавливается.

Из–за наших изнурительных репетиций эти парни остаются для меня чужими в личном плане. На данный момент наша единственная общая почва – это оттачивание нашего звука для тех немногих выступлений, что нам удалось набрать с момента моего релиза. Я выявил их недостатки так же дотошно, как и свои собственные. То, что они осознают их, и то, что отец вовремя подал разумный совет, когда его попросили, изменило всё.

Мы выкладываемся по полной: я и ЭлЭл ведем дуэль, уплотняя звучание одной из самых известных металических гитарных соло–партий, пока я яростно выкрикиваю текст. Когда Так безупречно исполняет брейк, а мы с ЭлЭлом легко и непринужденно синхронизируем наши соло, по моим венам начинает разливаться победа. Когда последние ноты пронзают воздух, мы молча смотрим на отца, и его ослепительная ухмылка подтверждает то, что мы все и так уже поняли, прежде чем он выкрикивает:

– О, да, черт возьми, вы только что сделали это!

Мы вчетвером ревем от победы, Сид открывает еще по пиву в знак празднования и раздает остальным холодные бутылки. Я прибавляю громкость, впитывая этот момент, бросая взгляд на троих парней, с которыми я вот–вот отправлюсь в путешествие, которое представлял себе тысячу раз и больше с тех пор, как начал записываться. Подойдя к ближайшему столу, я поднимаю эскиз, над которым провел несколько часов.

– Что думаете о «REVERB»?

Они внимательно изучают рисунок, пока я объясняю идею, стоящую за названием. – «R3V3RB» – сокращение от «reverberation» (эхо, отзвуки, реверберация). Раз мы планируем отдавать дань уважения музыке всех жанров во время тура, параллельно представляя наш собственный звук, я думаю, это подходит. Тройки вместо букв «e» – это кивок в сторону старых виниловых пластинок.

К моему удивлению, я не встречаю сопротивления: они поодиночке и с энтузиазмом соглашаются с названием. Мою грудь наполняет тепло, и мы чокаемся бутылками в честь этого решения, «а что, если» проплывает сквозь мое сознание, а дорога впереди расширяется за пределы ментального барьера, который я сам воздвиг.

Чокаясь горлышками бутылок с моей группой, я осознаю факт: наконец–то у меня есть та поддержка, на которую я надеялся и которую ждал с самого начала. Даже если мы не нашли друг друга каким–то судьбоносным образом, как я читал в бесчисленных историях, была причина выбрать каждого из них. Здесь есть место и для них, и для меня. Хотя переход от «я» к «мы» вызывает дискомфорт, результат отказа от контроля знаменует наше истинное начало.

В этот момент я понимаю, что есть лишь один человек, с кем я хочу поделиться своей эйфорией. И именно неотвеченные звонки за последний месяц удерживают меня от этой попытки.

Она возвела между нами баррикаду в тупике.

Победа тает с каждой секундой из–за ее откровенного отказа, и я наконец постигаю сокрушительную тяжесть поражения в слове, которое ненавижу больше всего, – «нельзя».

Я решаю ненавидеть ее за это чуть–чуть, потому что ее отказ сделал это слово частью моего лексикона. Попытки вернуться в то состояние эйфории, что мы создали, оказались тщетны. Чем тверже она придерживается своей позиции, тем сильнее мое разочарование. Это приводит меня к выводу, что в ней куда больше от злодейки, чем она сама верит.

День за днем она крадет мое душевное спокойствие своим жестоким безразличием и намеренным отсутствием. Как бы она ни старалась, я уверен, что не я один ощутил некое откровение, неоспоримый сдвиг за время, проведенное вместе, особенно в последние часы. Она может притворяться невеждой и безучастной сколько угодно, но я тоже чувствовал это слишком явно – и с ее стороны тоже, – чтобы верить иначе.

Что она предельно ясно дала понять, так это то, что я не могу конкурировать с ее любовью и преданностью к Нейту Батлеру. Над этим у меня абсолютно нет контроля.

Возможно, она тоже стервятник, обглодавший меня до костей и пожирающий мои мысли наяву. Допивая пиво, с гневом, кипящим из–за списка «нельзя», связанных с Натали Батлер, я делаю единственное, что могу, – притупляю впечатанные в память черты ее лица до размытости вместе с моей новой группой.