Текст книги "Реверс ЛП"
Автор книги: Кейт Стюарт
Жанр:
Публицистика
сообщить о нарушении
Текущая страница: 32 (всего у книги 45 страниц)
Глава 56. Истон
«Mayonaise» – The Smashing Pumpkins
Пристегнув свой Стратус (примечание: еще одно сокращение для электрогитары Fender Stratocaster), я поправляю его под оглушительные одобрительные крики. Я выдавливаю улыбку, которую не чувствую, в ответ, потому что сегодня вечером я чувствую разобщенность – не с музыкой, а с теми, для кого играю. Слишком глубоко уйдя в себя, я всю дорогу пытался до них достучаться и не смог. Выйдя сейчас к микрофону, раздраженный, я выравниваю дыхание, окидываю взглядом заполненный трехэтажный бар и говорю:
– Спасибо, – я чувствую, что моя обычная реплика «время для последней» прозвучит фальшиво, поэтому даже не пытаюсь. – Это для моей жены.
По залу проносится гул, а по моим венам разливается электричество, наполненное болью. ЭлЭл начинает повторяющийся аккордовый проигрыш «Mayonaise», и я тут же вступаю, извлекая тихие, тягучие ноты, чувствуя, как они разъедают меня изнутри. Используя все свои остатки сил, я черпаю вдохновение в своем разочаровании, покрытый потом. На пике напряжения и в идеальном ритме Так выбивает дробь, а Сид кивает мне, вступая точно в такт. Тяжелая, насыщенная гитарами мелодия подпитывает мое негодование, и я начинаю читать строки о том, кто чувствует себя проклятым самыми близкими людьми, пытающимися отнять всю надежду и счастье. По крайней мере, так я это сейчас интерпретирую для себя – потому что для меня и моего нынешнего состояния души это чертовски подходит.
Бросив взгляд на край сцены, я представляю на месте падающей тени свою жену – там, где ей и положено быть. Мое медленное, подтачивающее разрушение сочится сквозь голос к тем, кто стал свидетелем моего внутреннего взрыва. Моя мольба в микрофон – дать хоть что–то, чтобы все стало иначе, чтобы что–то изменилось в стоячей воде, в которой я барахтаюсь. Визжа в микрофон, я умоляю быть услышанным и понятым теми, кто знает меня лучше всех, теми, кто отказывает мне во всем, о чем я так отчаянно прошу.
Выплеснув всю свою ярость, я отыгрываю соло, бегая пальцами по грифу, и поворачиваюсь к матери – каждая следующая строка, звучащая после электронного риффа, предназначена ей. Ее губы разлетаются от беззвучного вздоха, которого я не слышу, прежде чем я снова обращаюсь к колеблющейся толпе, исповедуясь в аду, в котором мне приходится существовать со времен Седоны. Сливаясь с музыкой воедино, я позволяю этим нескольким минутам разбить меня – для нее, для себя и для того мужчины, что намеренно держит нас обоих в чистилище.
Мое возмущение теперь граничит с ненавистью к Нейту Батлеру, потому что я не видел свою жену уже сорок три гребаных дня.
И потому на сцене я яростно выступаю против него.
Против обстоятельств, при которых мы нашли друг друга.
Против того, что я ежедневно чувствую из–за ее отсутствия.
Против ее нежелания вести войну, в которой она не позволяет мне сражаться.
Против обещаний, которые мы нарушаем с каждым днем нашей разлуки.
Я неистовствую против всего этого, пока свет не гаснет. Изможденный, под взрыва аплодисментов, я покидаю сцену без тени облегчения. Джоэл встречает меня у кулис, считывая мое настроение и молча поддерживая, пока мы идем вглубь клуба. В следующую секунду в нос мне бьет тропический аромат, чья–то рука хватает меня за шею, и в мои губы впиваются губы, которые не принадлежат моей жене. Оттолкнув женщину, напавшую на меня, я смотрю на нее и резко дергаю подбородком:
– Не круто, блять.
Пьяная, она смотрит на меня широко раскрытыми голубыми глазами, собираясь что–то сказать, но Джоэл мягко берет ее за руку и уводит от меня, передавая службе безопасности.
Джоэл снова присоединяется ко мне, пока я направляюсь в гримёрку, игнорируя всех, включая мою мать. Войдя внутрь, я с силой захлопываю дверь, кипя от ярости из–за того, что последней женщиной, которая меня поцеловала, была не моя жена, и из–за того, что у меня украли это ощущение безопасности. В следующее мгновение я начинаю гадать, а будет ли её это вообще, блять, волновать.
♬♬♬
Ты всегда можешь найти меня
В своей собственной истории
Потерянная и обретённая
Наши шёпотом исповеди
Тысяча часов в разлуке
Ради еще нескольких секунд.
Обретённая, затем потерянная,
Помни нашу историю,
Наш выкрикнутый секрет
Каждое воспоминание, вложенное в тебя
Тысяча часов в разлуке
Ради еще нескольких секунд.
Переиграй наше прошлое
Чтобы уничтожить их секунды,
Сотри их воспоминания
Чтобы обдумать наше будущее,
Тысяча часов прошла
Чтобы заработать еще несколько секунд.
Ты могла бы найти меня
В те самые тысячи часов
Ждущим.
Всего еще несколько секунд.
Выбери меня.
Я дописываю последние строки в свой блокнот, пока группа суетится вокруг. Ощущая жжение от двух последних слов, я делаю оглушающий глоток пива, прежде чем в нерешительности уставиться на экран телефона. В том же часовом поясе, в соседнем штате, я отмечаю, что в Остине час ночи, и все, чего я хочу, – это поговорить с моей женой, которая, без сомнения, уже крепко спит. Я открываю ее последнее сообщение.
Жена: Надеюсь, твое выступление прошло хорошо. Я люблю тебя.
Хотя сообщение искреннее, для меня оно звучит пусто. Хаос в комнате ненадолго стихает, и внезапная тишина в воздухе – заслуга моей матери, стоящей в дверном проеме. Кто–то прочищает горло, пока она направляется прямо ко мне. Один из наших дорожных техников вопросительно поднимает подбородок, и я киваю. В быстром ответ он начинает эвакуировать комнату, как будто ее внезапного появления было недостаточно для этого. Секунды спустя шум за дверью – единственный звук в комнате, а ее присутствие обрушивается на меня болью.
– Очень, блять, тонко, сынок, – говорит она, и ее голос дрожит.
– Я и не старался, – бормочу я, не зная, как реагировать на эти новые динамики, и измотанный борьбой, пытаясь их понять.
– Не могу поверить, что ты просто прошел мимо меня, – она садится рядом со мной на длинный черный кожаный диван. Поворачиваясь к ней, я чувствую ту же враждебность, что зрела между нами, и которой раньше никогда не существовало. – «Привет, мам, рад тебя видеть. Что ты делаешь в Новом Орлеане?» – язвит она, прежде чем продолжить. – Хороший вопрос. Что ж, правда в том, что я приехала посмотреть, как играет мой ребенок, – она выпаливает саркастически, – поскольку он не ответил ни на один мой звонок за неделю. – Она наклоняет голову с вызовом. – «Где твой отец, спросишь ты? Что ж, он сейчас в отеле, потому что собрал, блять, вещи и пролетел полстраны, только чтобы заявить свою позицию, не появившись, хотя он умирает от желания увидеть твое выступление. Так что, только из принципа, он отказался сопровождать меня, потому что вы, два неуклюжих идиота, решили меня сжить со света. Хватит этого дерьма», – рявкает она. – Истон, я серьезно.
– Что беспокоит тебя больше сейчас, мам? То, что ты больше не можешь мной командовать, или то, что не можешь контролировать мои эмоции? – я не отвожу взгляд от пивной крышки, которую перебираю пальцами.
– Это совершенно несправедливо. Мы оба понимаем и принимаем, что ты сам себе хозяин. Раньше ты был полон сожалений, а теперь этот ледяной прием? Какую точку зрения ты пытаешься доказать? Скажи мне, Истон, мне нужно знать.
– Я не передумаю. Я не разведусь с ней. Ты не можешь просто отобрать мое счастье, как игрушку, с которой мне больше не разрешают играть.
– Мы отреагировали и переборщили так, как получилось, потому что это было оправданно. Мы никогда не просили тебя расторгнуть брак. И где она, сынок? Эта женщина, которую ты выбрал, чтобы отдать себя, зная, какой урон это нанесет твоей семье и ее?
Я поднимаю глаза на нее.
– Моя жена сейчас пытается спасти свои отношения с отцом, пытаясь вернуть его доверие. Тем временем мы оба пытаемся справляться со всеми вашими, блять, коллективными истериками и перепадами настроения. Так где же моя жена? В аду, вот где она. Винит себя, наказывает себя, потому что не чувствует, что заслуживает счастья со мной, потому что твой, блять, муж заставил ее так чувствовать, вместе с ее собственным, блять, отцом, который все еще это делает!
Первые три недели мы с головой ушли в работу: она готовилась к тридцатому выпуску газеты, одновременно планируя вечеринку в его честь. Вместо того чтобы вознаградить ее, Нейт сделал так, что нам почти невозможно соединиться. Он заполнил ее график, отправив ее в качестве представителя «Hearst Media» на каждую вечеринку, каждую конференцию и все, что только можно представить, на Восточном побережье, чтобы не дать ей присоединиться ко мне в туре. Что хуже того? Она ему это позволила. Его уловка, чтобы держать ее подальше от меня, – просчитанный ход в шахматах, пока он заставляет ее расплачиваться за любовь ко мне. Неделю назад она вернулась домой. Но он заставлял ее метаться, пытаясь угнаться за его требованиями, все это время держа ее на личной дистанции. Я не сомневаюсь, что сейчас она лишь ублажает отца, чтобы попытаться вернуться ко мне, пока он делает все возможное, чтобы ускорить ее будущее без меня – непрерывно вбивая клин между нами. Что–то происходит, чего я не могу понять. На данном этапе, я думаю, мы просто ведем себя вежливо, чтобы защитить друг друга от того, что на самом деле творится в нашей жизни. Она – больше, чем я, поскольку единственное, что я скрываю, – это свое накапливающееся негодование.
Она прячется, и я не могу, блять, ничего с этим поделать – иначе могу потерять ее. Даже когда мы находим время, чтобы поддерживать связь – при каждой возможности, – я чувствую, как нас разделяют, и поскольку она это позволяет, я теряю почву под ногами.
Я не могу сражаться один. Мы ссорились дважды с тех пор, как поженились, и оба раза заканчивались ее слезами и моими тихими извинениями – даже если мой гнев был оправдан. Она даже не пыталась приехать повидаться со мной, потому что верит, что все еще может до него достучаться.
Каждый день я тоскую по ней, и каждый день она уверяет меня во взаимности своих чувств. Хотя я верю ей, мне нужно что–то большее, потому что я чувствую, будто бьюсь в темноте. Тридцать лет назад Нейт соперничал с моим отцом за любовь женщины, которая была ему дороже всех. История повторяется сейчас, и он делает это снова, но на этот раз он побеждает.
– Она приедет, – сообщаю я матери. – И когда это случится, тебе придется делать выбор.
– Это должно быть самым счастливым временем в твоей жизни, – говорит мама, качая головой, ее выражение лица мрачное. – Я так этого для тебя хочу.
– Да, я думаю, это называется медовым месяцем. – Я наконец смотрю на нее. – Ты знаешь, что моя жена не узнала мое тело в FaceTime на днях, потому что Бенджи был на двух концертах и сделал мне тату, а я забыл ей сказать. По–твоему, это похоже на хороший медовый месяц?
– Я говорю о карьере.
– Все просто прекрасно, – сухо говорю я, потягивая пиво. – Разве не видно?
Последовавшая тишина ранит нас обоих, ее выражение лица меняется, а глаза наполняются слезами.
– Мам, пожалуйста, не расстраивайся.
– Что, черт возьми, мне делать? Я понятия не имею, что делать в такой ситуации.
– Моя борьба – с папой и с отцом моей жены. Я не в лучшем состоянии. – Я откидываю голову на спинку дивана. – Возвращайся в отель, ладно? Выспись, и мы можем позавтракать перед отъездом завтра.
– Ты также зол на меня и вымещаешь это на отце, потому что боишься рисковать моим здоровьем. У тебя за годы выработалась дурная привычка так делать. Он не твой враг.
– Всегда причиняешь боль тем, кого любишь, верно? – мой смешок лишен всякого юмора.
– Истон, ты должен понять, что то, что ты сделал, было... – она качает головой.
– Чем? Чем это было, мам? Потому что ты никогда не влюблялась и не принимала ни одного импульсивного решения?
– Боже, Истон. Думаешь, я когда–либо ожидала такого? Для этого нет, блять, инструкции. Мне жаль. Самое последнее, чего я когда–либо хотела, – это чтобы ты женился на дочери моего бывшего жениха.
– И почему это? – выплескиваю я. – Не то чтобы я когда–либо знал всю историю. Я спрашивал тебя месяцы назад, и ты уклонялась. Ты даже не могла произнести его имени. Я спрашивал то же у папы. Он делал то же самое. Оказывается, я был не одинок. Вы лгали всему миру, позволяя им думать, что вы с папой прожили какую–то романтичную рок–н–ролльную сказку. Вы полностью вычеркнули Нейта. Неудивительно, что он ненавидит вас обоих.
Она прижимает руку ко рту и говорит сквозь пальцы.
– Не могу поверить, что ты только что сказал мне это.
– Он повлиял на тебя как на писательницу, не так ли?
– Абсолютно, – говорит она. – Так ты обвиняешь меня в его реакции, но не в своих собственных действиях?
Я впиваюсь пальцами в кожу дивана, опуская взгляд.
– Я виню себя за то, что подумал, будто наши родители достаточно, блять, заботятся о нашем счастье, чтобы вести себя как взрослые люди.
– Это несправедливо.
– Возможно, – я проглатываю глоток. – Но я не вижу, что в этом такого чертовски невозможного, чтобы вы четверо не смогли через это перешагнуть, и мы с женой смогли бы жить дальше.
Она опускает голову и вздыхает, прежде чем открыть сумочку, достать оттуда большую папку с рукописью и швырнуть ее мне на колени.
– Я убрала Нейта, потому что мой агент связался с ним, а он не захотел в этом участвовать.
Я поднимаю ее и вижу название. «Drive».
«Моя мама и вправду написала чертову книгу, и тебя в ней не было».
«Лишь в той версии, что ты знаешь».
– Ты и вправду написала книгу о них обоих? Не только о тебе и папе?
Она кивает.
– И папа читал это? – я поднимаю папку.
– Да, читал. Он хотел.
– Боже.
– Сын, я люблю тебя больше любой души на земле. Я носила тебя в своем теле девять изнурительных месяцев. Твой отец и я дали тебе все, что могли, как родители. Я открыто признаю, что ты мудр не по годам, и хотя ты можешь написать и спеть тысячу песен о своем восприятии вещей, пока это всего лишь – твое восприятие. Пока ты не проживешь это сам, так оно и останется. Все, что я сейчас слышу, – это тирада о твоем восприятии жизни человека, который на самом деле, блять, ее прожил. Именно опыт по–настоящему формирует душу, твой собственный опыт, а ты еще не набрался его достаточно и не прожил достаточно, чтобы полностью сформировать свою. Так что не рассказывай мне, через что я прошла и что ты, блять, думаешь, что знаешь. Мне плевать на твое восприятие одного из самых тяжелых испытаний в моей жизни. Но если ты хочешь понять то, что никогда не сможешь полностью испытать через одни лишь слова, – вот полная история. Ты хотел правду. Она вся здесь. Вот твой шанс узнать точно, почему мы трое, включая Нейта, отреагировали так, как отреагировали, и почему мы не упоминаем друг друга вскользь. Не потому, что мы ненавидим друг друга, и не из–за одной произошедшей вещи. Это нагромождение вещей, которые, блять, причиняли боль. – Она вызывающе поднимает подбородок. – Так что, прежде чем проповедовать мне еще что–то, знай, о чем, черт возьми, ты говоришь. Теперь ты можешь вторгнуться в мою личную жизнь, как это сделала Натали, и больше не винить меня за то, что я оставила свою, блять, личную жизнь при себе.
Она яростно смахивает слезу с лица, а я сижу ошеломленный, и меня охватывает стыд.
– Ты думаешь, мне не жаль, что я причинил боль тебе и папе? Потому что мне жаль, но это, – я поднимаю книгу, – твое прошлое.
– Мое прошлое стало твоим будущим. Боже, ты сам сказал мне, что твоя собственная жена отчаянно пыталась предупредить тебя, но ты все еще пренебрегаешь этим. Ты не настолько эгоистичен, Истон. Ты просто слишком поглощен своей болью, чтобы осознать, в какого дерьмового человека превращаешься. Посмотри на меня, сынок, – приказывает она, и я поднимаю глаза на нее.
– Лет через двадцать или тридцать, допустим, Натали больше нет в твоей жизни. Неужели ты думаешь, что твои переживания и любовь к ней, твои воспоминания о том, что ты чувствуешь сейчас, – горечь, боль, – не станут горько–сладкими? Особенно если вас насильно разлучат навсегда, при всей той любви, что ты к ней испытываешь сейчас? Ты живешь любовной историей, которая поможет сформировать твою душу, Истон.
– Так почему ты выбрала папу? – я шиплю. – Если в тебе все еще живет любовь к другому мужчине?
– Хватит, – говорит она. – Достаточно. Ты хочешь объяснение? – она указывает на рукопись. – Вот оно. Эта книга – результат примирения с тем, что я отпустила Нейта, вместе с подтверждением всех наших решений. Которые были правильными. Я никогда, ни разу, не сожалела об этом.
– Может, стоит дать знать папе. Он думает, что ты все еще думаешь о Нейте.
Мама замирает.
– Я думала. Это естественно. Но я не думала о нем очень, очень давно, пока ты не женился на его дочери.
Она встает и перекидывает сумочку через плечо.
– Ты – все, на что я надеялась. Ты – воплощение всех надежд. Ты – лучшая смесь твоего отца и меня, и я не могу не гордиться мужчиной, которым ты становишься. Но при всей самоуверенности, которую ты демонстрируешь, тебе еще многому предстоит научиться. Мы, как твои родители, заслуживаем лучшего, и твоя жена тоже. Хочешь быть женатым взрослым – хорошо, тогда повзрослей, блять. Мы с твоим отцом не виноваты в этой ситуации, и я устала пытаться навести мосты. Это – осознанное решение, которое ты принял, зная, какую боль оно причинит. Пытайся упрощать любовь сколько угодно, Истон, но ты все еще просто дерзкий двадцатидвухлетний ребенок. Попробуй пожить с интенсивностью любви, которую ты чувствуешь, годами, только чтобы потерять ее ради другого, к кому ты испытываешь не меньше чувств, а затем приходи ко мне и расскажи, насколько это, блять, просто. Ты принял решение, сынок. Теперь тебе придется жить с ним.
Швырнув бутылку, я разбиваю ее о стену, встаю и смотрю в глаза своей разгневанной матери.
– Ладно, мам. Я перестану ее любить. Я начну, блять, трахать группи и проживу пустую жизнь, как маленькая рок–звезда, которой ты меня воспитала. Может, приеду домой на Рождество с зависимостью от чего–нибудь веселого.
Пощечина отдается эхом по комнате, а ее глаза переполняются слезами. Она уже у двери, когда я настигаю ее.
– Мам. – Я обнимаю ее за талию и прижимаю к себе, а ее тело содрогается от рыданий. – Пожалуйста, мам. Прости. Черт, мне так жаль. Прости.
Всхлипывая, она поворачивается и обнимает меня за талию, держа так же крепко.
– Я вижу и чувствую, как тебе больно, – плачет она, – но я не могу контролировать чувства всех остальных. Как бы я ни хотела облегчить твою боль, я не могу заставить все это исчезнуть.
В ужасе, что зашел слишком далеко, я успокаивающе провожу рукой по ее спине.
– Мне жаль, правда, – говорю я. – Я не это имел в виду.
– Частично – имел, и это нормально. Боже, я чувствую себя такой беспомощной сейчас. Моему ребенку больно, моему мужу больно, я не знаю, как это исправить.
– Мы во всем разберемся, мам, обязательно. Я просто... – я сглатываю. – Я люблю ее. – Глаза горят. – Я не могу это остановить, неважно, кому от этого больно.
Она кивает и отстраняется, прикасаясь ладонью к моей пылающей щеке.
– Крауны не умеют любить наполовину, да? – я качаю головой. – Боже, детка. Что, если она разобьет тебе сердце?
– Она уже делает это, – говорю я. – Она не понимает, что выбирает его.
– И ты уверен, что дать ей выбор – это правильно?
– Она должна сама его сделать, иначе будет винить меня.
Она кивает.
– Пожалуйста, пожалуйста, мой прекрасный мальчик. Пожалуйста, не отстраняйся больше от меня. Истон, мне не хватает нас.
– Мне тоже, – честно признаюсь я. – Я заеду в отель завтра утром и поговорю с папой, хорошо?
– Правда?
– Да, – мой голос срывается, а глаза продолжают гореть. – Обещаю.
Правда в том, что я потерян. Сейчас он мне нужен больше, чем какое–то время назад.
– Хорошо, – она всхлипывает. – Что ж, прости, что сорвала вечеринку.
– А я нет, – говорю я. – Я рад, что ты пришла на концерт.
– Ты невероятен, Истон, – она смеется. – Даже когда выводишь свою мать на сцену.
Мы обмениваемся улыбками.
– Уверен, что не хочешь еще поговорить? Ты голоден? – она считывает мое выражение лица, пока я отвожу взгляд.
– Нет, я поеду в отель, пробегусь и посплю.
– Ладно, – она целует меня в щеку и отступает. – Я люблю тебя.
– Я тоже тебя люблю.
На ее губах появляется намек на улыбку.
– Сегодняшний концерт был невероятным.
– Ты почувствовала мою отстраненность? – спрашиваю я, когда она открывает дверь. Она замирает и поворачивается ко мне.
– Только потому, что я тебя знаю. Но они ничего не заподозрили, обещаю.
– Я не хочу притворяться на сцене, – говорю я.
– Это как раз то, с чем тебе может помочь твой отец.
– Понял. Обещаю, я буду там завтра.
– Я так горжусь тобой, детка.
Эти слова отзываются в моей груди.
– Я это чувствую, – честно говорю я.
Приняв душ и вернувшись в отель, я открываю рукопись, которую сунул в свою сумку, но успеваю прочитать лишь несколько страниц, прежде чем закрываю ее. Даже сейчас я не хочу знать, блять, любовную историю Нейта Батлера и моей матери.
Я не хочу знать причины, стоящие за мужчиной, который сейчас разделяет меня и мою жену. Я не хочу, блять, сопереживать ему или как–либо понимать его сторону.
В ярости от мыслей о том, что это продлится еще дольше, я нажимаю «отправить» и подношу телефон к уху, пока он не переключился на автоответчик.
«Это Натали Батлер. Оставьте сообщение».
Раздается гудок.
– Краун. Тебя зовут Натали Краун, – резко говорю я, пока накапливающаяся горечь начинает вырываться из меня, – или ты, блять, забыла?
Перевод: t.me/thesilentbookclub
