Текст книги "Очищение (ЛП)"

Автор книги: Харольд Ковингтон

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 63 страниц)

Переехав большой мост через залив Янгс, Хэтфилд двинулся по заранее тщательно продуманному маршруту, свернув налево от шоссе 101 сразу при въезде в Джэрхарт, и объехал по просёлочным дорогам ярко сверкающие под дождем улицы Джэрхарта и Сисайд, надеясь, что никто не запомнит его машину. Это заняло лишние полчаса, и он должен был вернуться по тому же маршруту. Машина долгое время находилась на дороге, но с этим ничего нельзя было поделать. Перед поездкой Хэтфилд проверил, что бак полон, почистил топливные форсунки, проверил аккумулятор и на всякий случай заменил стартёр. Он хотел быть совершенно уверен, что двигатель заведётся, когда нужно.

И вот Хэтфилд остановился на улице около дома, готовясь войти. Стоял безлунный вечер, было около 22:30, моросило, что идеально подходило Хэтфилду. Депутаты округа Клэтсоп оставили местным правоохранительным органам во многих малых городках округа небольшие муниципальные силы. Хэтфилд вспомнил, что Тэд Лир однажды случайно упомянул, что в Сисайд пересменка полиции (всего четыре машины) проходит в 11 часов вечера. Поэтому сейчас патрульные полицейские автомобили с одним полицейским и персонал полицейского участка должны были направляться в участок, чтобы сдать своё снаряжение и документы и как можно быстрее уйти с дежурства около 11, прежде чем отправиться домой. Или в «Таверну Рэя», у которой было специальное разрешение на продажу спиртного ночью для снабжения господ в синей форме.

В тёмном вечернем воздухе чувствовался слабый солёный привкус с близкого берега, всего в паре кварталов, и доносился низкий и мягкий шум тихоокеанского прибоя. Участки и газоны в районе были большие, и между домом Кинга и соседними домами с обеих сторон было почти по 50 метров. Хэтфилд рассчитывал на это расстояние и надеялся, что звуки телевизоров, домашних развлекательных центров и компьютеров в домах соседей Кинга помешают услышать звуки выстрелов.

Он оставил свою машину на узкой, но мощёной обочине перед домом соседа справа, чтобы не оставлять отпечатков шин, хотя на мокром от моросящего дождя асфальте это было маловероятно. К тому же пока Зак шёл только по бетонной дорожке и держался подальше от травы и грязного кустарника, ему можно было не бояться оставить какие-нибудь следы. Несмотря на это, он надел на туфли больничные бахилы, от которых потом надо было избавиться. Машина стояла почти посередине между двумя фонарями. Это значило, что придётся идти дольше, но этим Зак страховался от возможности, что кого-нибудь заметит его «тоёту» перед домом Кинга. Он натянул латексные хирургические перчатки и капюшон дешёвой куртки, которая досталась ему в прошлом году на складе «Армии спасения». Что было также хорошо: мало кто видел его в этой одежде, и никто не должен её помнить.

Он спокойно прошёл по пустой улице и свернул на подъездную дорожку к дому Кинга. Внутри под куртку за пояс он засунул обрез двустволки 12-го калибра. Перед выходом из хозмагазина Экстрема в Астории Зак вставил в тиски старый «Ремингтон» своего отца и ножовкой с маслом осторожно укоротил двойной ствол старого ружья до полуметра, а также отрезал ложе до цевья. Обрезки лежали в полиэтиленовом пакете в багажнике машины Зака вместе с самим стволом, курткой и другой мелочью, от которых потом нужно было избавиться.

Обрез был заряжен двумя патронами с 8-мм картечью, а в карманах куртки Зака лежало ещё полдюжины патронов. Зак также взял с собой короткоствольный револьвер «Смит-Вессон» калибра 9 мм в пристёгивающейся внутренней кобуре на поясе. В доме было темно, когда он шагал по дорожке, и только в передней внизу в гостиной был виден свет. Зак заглянул в окно гаража и увидел стоящие внутри внедорожник Стива и «лексус» Лидди. На дорожке стоял покоцаный «хаммер», списанный из армии, с несколькими феминистскими наклейками на бампере, Марты Праудфут, как он понял. И никаких других машин у дома, что было добрым знаком. Зак поднялся по ступенькам к входной двери и вынул из заднего кармана ключ, который сделал для него Лен.

Стоя у входной двери, Зак подумал о своём сообщении «Духу прошлого Рождества». «Вполне возможно скоро мне придётся снова проделать что-то подобное», – мелькнуло у него в голове. «Тогда я должен гораздо лучше готовить такие операции, намного лучше. Эта делалась в спешке».

И вот он стоял перед бесповоротным шагом, и мог, если бы захотел, просто повернуться и уйти. Возможно, так и следовало поступить. Несколько моментов могли обернуться плохо, если он войдёт в дом. Во-первых, ключ может не подойти, и, чтобы войти внутрь, ему, возможно, придётся идти к заднему входу, использовать нож для проникновения через решётку, а затем выбивать или выламывать дверной замок, что насторожит тех, кто внутри.

Во-вторых, он никак не мог знать, достаточно ли была напугана Лидди Кинг или эта Праудфут, чтобы установить сигнализацию. Стив Кинг никогда не устанавливал в доме сигнализацию, так как в этой части Северо-Запада был ещё достаточно низкая преступность, и в сигнализации не было необходимости, ведь в случае проникновения домашний терьер Спадс поднял бы тревогу. Но средства массовой информации несли такой истерический бред о террористических заговорах злобных расистов после октябрьского восстания в штате Айдахо, что две лесбиянки, возможно, занервничали.

В-третьих, у него не было возможности узнать с абсолютной уверенностью, что в доме только два человека, несмотря на отсутствие неизвестных машин в гараже и на подъездной дорожке. Лидди могла привезти маленьких девочек домой.

И, наконец, Зак не мог знать, не заметили ли его уже, или как-нибудь обнаружат при входе и позвонят в полицию. Лидди, как настоящая либералка, никогда не разрешала Стиву держать в доме ружья или пистолеты. На что муж согласился из опасения, что девочки доберутся до оружия, и произойдёт трагедия, но всё могло измениться вместе с сексуальной ориентацией Лидди. Действительно, эта операция проводилась в спешке, может быть, слишком второпях.

Зак откинул капюшон куртки, а затем натянул тёмно-синюю лыжную маску, закрыв лицо. Вставил ключ в дверь, открыл замок и осторожно повернул ручку. На мгновение она заела, но затем механизм мягко щёлкнул. Зак толкнул дверь. Цепочка была снята, так что кусачки в его левом заднем кармане не понадобились.

«Это удача», – подумал Зак. «Они неосторожны. Неосторожны и самонадеянны. Уверен, им просто в голову не пришло, что, несмотря на то, что они творят, кто-то посмеет шевельнуться, чтобы их остановить. Почему с ними что-то могло случиться? Ещё несколько недель назад никто никогда не дал бы им отпор».

Зак открыл дверь и вошёл. В передней было темно. Он молча подошёл к двери в гостиную и заглянул в комнату. В ней было пусто, и горела только настольная лампа. Зак медленно поднялся по покрытой ковром лестнице, держась близко к стене, чтобы ни одна из досок не скрипнула. Он знал, где находилась спальня, осквернённая спальня, где Стив и Лидди спали как муж с женой. Дверь в комнату девочек была открыта, и он заглянул внутрь: в очень тусклом свете, проникавшем через окно, он увидел, что кроватки пусты.

«Слава Богу», – подумал Зак про себя. «По крайней мере, после этой ночи у Кэйти и Джуди не будет кошмаров от страшных звуков и чудовищ в масках. Интересно, смогут ли они, когда вырастут, понять, почему это произошло? Если я доживу, и мы победим, мне придётся сказать им в один прекрасный день, что я убил их мать. Я не могу избежать этого. Проклятье! Лучше сейчас об этом не думать».

Теперь Хэтфилд стоял за дверью спальни хозяина. Внутри слышались тихие, сонные женские голоса, звучащие мягко и беззаботно. И никаких признаков тревоги; Зак был тих, как могила. Вытащил из кармана две резиновые беруши, поднял маску и вставил их в уши, чтобы шум и давление от стрельбы из тяжёлого ружья в закрытом помещении не повредили уши, и барабанные перепонки не лопнули. Вытянул бескурковый дробовик и снял его с предохранителя. Теперь он был готов к стрельбе. Сделал долгий глубокий вдох, вспоминая Ирак и восстанавливая необходимый боевой настрой. Сейчас это было другое, он понимал. На индейскую суку Заку было плевать, но Лидди была женщиной его расы, женщиной, которую он знал со школьных лет по школе Астория Хай. У них никогда не было много общего, так как даже в средней школе Зак был из простых рабочих с правыми взглядами, а она – богатая, по меркам Астории, более высокого полёта, и всю жизнь сторонница модной левизны. Но Лидди была женой Стива, и поэтому они несколько лет были, по крайней мере, вежливыми и наполовину дружелюбными друг с другом. Зак ничего не имел против Лидди, пока она не сошла с ума и не бросилась, как бешеная собака, на его друга. Сможет ли он? «Если я не смогу, гораздо лучше понять это до встречи с людьми Рэда», – сказал себе Зак.

Хэтфилд распахнул дверь, вошёл в комнату, и обнаружил в ней только врагов, которых надо уничтожить. Он хотел этого и сделал, что должно. По дороге в Асторию от дома с убитыми Зак ещё раз убедился, что был прав, отослав тогда то сообщение.

Он поехал к знакомому месту вблизи Хаммонда, в самом устье могучей реки, где она впадает в океан, к отвесной скале, и зашвырнул обрез и патроны в глубину. Куртку, бахилы и перчатки, сложенные в чёрный пластиковый мешок для мусора, надо было изрезать на полоски и сжечь до утра.

Обратно в магазин Зак вошёл точно в 12 часов.

– Как ужин? – спросил Экстрем, подняв взгляд от стола в конторке, где он строчил какие-то учётные документы.

Вошберн, сидя в углу, потягивал из большой пластиковой кружки покупной латте из ночного эспрессо-автомата.

– Кстати, я взял тебе большой бутер из целой булки с мясом, сыром и помидорами, пока «Дели» Ларисы не закрылось, – показал Вошберн на завёрнутый в бумагу бутерброд и вторую кружку кофе рядом с коричневым бумажным пакетом.

– Спасибо, – поблагодарил Зак и почувствовал голод. Развернул бутерброд и вгрызся в него.

– Дело сделано, – проговорил он с набитым ртом.

– Обеих? – спросил Вошберн.

– Обеих.

– Были трудности? – спросил Экстрем.

– Никаких.

– Ты написал слово на стене? – продолжал расспрашивать Экстрем.

– Написал. Не знаю, когда они найдут тела, но когда найдут, клянусь, что вы услышите крик ужаса «Дейли Асториан» отсюда до Кус-Бэй.

– Ну, ничего не поделаешь, – вздохнул Вошберн.

– Не совсем так, – возразил Хэтфилд. – Я думаю несколько раз всё повторить на бис.

– Что-что? – переспросил Экстрем.

– Чарли, ты помнишь, в прошлом году летом я просил тебя пойти на одну встречу? – напомнил Хэтфилд. – Ну, ту, когда что-то вдруг случилось, и ты отказался?

– Ну да, – осторожно ответил Вошберн. – Я сейчас точно не помню, что произошло.

– У тебя, наверно, внезапно прорезался здравый смысл. Ладно, забудь об этом, – пожал плечами Зак. – Это было прошлым летом. Теперь всё изменилось. Последнее я хочу кое-что сказать о сегодняшнем вечере, а потом, если вы, ребята, захотите уйти, не будет никаких обид, и кто знает, не окажетесь ли вы чертовски умнее меня? Я никогда не повторю этого снова, а сейчас просто выслушайте меня. Вы оба знаете, что я знаком кое с кем, и вы всегда избегали заводить разговор на эту тему. Я очень ценю ваш такт, и сам никогда не настаивал на разговоре, потому что считал, что раз вы знаете, то это ваш выбор, или вы не хотите говорить на эту тему. Но то, что произошло в Кёр-д'Ален, меняет дело. Теперь мы знаем, чего можно добиться. Мы потерпели неудачу в Кёр-д'Ален, но партия не была уничтожена. Я знаю, потому что связан с людьми, которые бежали из Кёр-д'Ален и всё ещё сражаются, ведя партизанскую войну, чтобы создать нашу собственную белую страну здесь, на Северо-Западе. Это будет долгий, кровавый и страшный путь, но мы верим в победу.

– Почему ты так считаешь? – с любопытством спросил Вошберн.

– Короткий ответ? Бог на нашей стороне, – просто ответил Зак.

– О-о-о-о'кэ-э-эй…., – протянул Вошберн. – И откуда ты это знаешь?

– По тому, что произошло в Кёр-д'Ален, и что случилось со мной сегодня вечером, – пояснил Зак. – Это – Божий знак для нас. Неважно, победим мы или проиграем, или я где-то лоханулся и завтра вечером в это же время попаду в тюрьму по обвинению в двойном убийстве. Не это главное.

Главное то, что это совершилось. Что мы это сделали. Бог вернул Белому человеку мужество. Мужество восстать и бросить вызов законам наших угнетателей. Мужество сопротивляться с оружием в руках, а не за клавиатурой компьютера. Мужество снова быть мужчинами, настоящее мужество, что идёт из сердца, а не от банки дешёвого пива или бутылки виски. Раньше у нас никогда не хватало мужества, до сегодняшнего дня, и именно поэтому белые всегда проигрывали. Нам было стыдно от того, что мы такие. Мы стыдились быть теми, кто мы есть.

Хватит! Парни вроде меня, и Старик и многие другие провели всю свою жизнь на коленях, моля Бога сделать для нас только одно – вернуть нам мужество, мужество наших предков. Пусть даже лишь на одно последнее славное сражение, чтобы мы могли умереть стоя, а не жить на коленях и сойти с исторической сцены с высоко поднятой головой. Бог внял нашим молитвам. Теперь у нас снова есть мужество. Я не знаю, как это произошло, но мы получили его обратно. Мы вернули своё, когда сделали это дело сегодня, потому что, хотя я нажимал на курок, вы, ребята, так же, как и я, взяли на себя ответственность. Когда я добрался до того дома, то там меня не поджидали полицейские. А когда вернулся вечером, то вы вдвоём всё ещё были здесь, на своём посту, а не прятались дома под кроватью, проглотив ящик пива или бутылку виски, чтобы заглушить свой страх, и вы показали себя точно так же, как и я. Бог тоже вернул вам мужество, ребята, и любой из вас, если бы пришлось, смог бы сделать, что и я, сегодня вечером.

Зак передохнул, ещё раз откусил от бутерброда, прожевал и проглотил.

– В любом случае, я намерен поговорить с кое-какими людьми о вступлении в Добровольческую армию Северо-Запада и создании здесь её подразделения. Ребята, вы со мной?

– Да, – спокойно и без колебаний ответил Экстрем.

– Да, – кивнул Вошберн.

– Добро пожаловать в ряды фанатиков-экстремистов, ребята, – поздравил их Хэтфилд.

Тревожная тройка

О, боги, вы даёте слабым силу И учите, как побеждать тиранов:

Ни камни башен, ни стальные стены,

Ни душные темницы, ни оковы Не могут силу духа превозмочь;

А человек, коль жизнь невыносима,

Всегда земные узы может сбросить.

Я это знаю, пусть весь мир узнает,

Что рабства груз, гнетущий жизнь мою,

Могу я по желанию отбросить.

Юлий Цезарь – Акт I, Сцена 3

Трое друзей вновь встретились в дождливых серых сумерках декабрьского дня, в старом домике на пляже «Киванис Клаб», что на вашингтонской стороне реки Колумбия, примерно в полукилометре от гигантского моста по шоссе 401. В сборном домике с бетонным полом было холодно, как в холодильной камере, так что будущие повстанцы не снимали своих толстых зимних курток и шапок, хотя здание защищало от ветра и сквозняков, и в нём было электричество. В домике стояли столы для пикников и несколько пластиковых стульев, стол для пинг-понга, прислонённый к стене, который можно было раскладывать на столах для пикников, если кто-нибудь хотел поиграть, имелась раковина, обшарпанный старый холодильник и несколько шкафов. Соседний пляж был просто узкой полоской гальки вместо песка, но в летнее время служил сносным местом для рыбалки и весёлых пикников. В наступающей темноте стали проступать зелёные, красные и белые рождественские огни, мерцавшие в Астории за рекой и игравшие в воде.

– Я включу обогрев, – занялся газовой плитой в углу Чарли Вошберн и зажёг все горелки. Он нашёл в одном из шкафов большую кастрюлю, наполнил её водой из раковины и поставил на одну из горелок.

– Растворимый кофе на всех, так сказать. Эти чашки выглядят более-менее чистыми, и я вижу, что для нас со Дня труда осталось ещё немного сахара и сливок. Ладно, Зак, ты снова задаёшь нам пирушку сегодня вечером?

– Мы ждём человека по имени Мистер Чипс, которого послали из Олимпии, – объяснил Хэтфилд. – Само собой, он в розыске, и если только нас заметят в его компании, мы все окажемся мечеными.

– Как будто мы уже не меченые, а? – хмыкнул Вошберн. – Думаю, что Лир прекрасно знает, кто уделал Лидди Кинг и эту лесбо-страшилу Праудфут. Он с усмешкой посмотрел на меня, когда мы говорили о твоей ночной оплачиваемой работе в магазине. Все знают, что мы самые близкие друзья Стива, а военное прошлое Зака уж точно не секрет.

– Ну да, со мной то же самое. Думаю, Тэд всё знает. Просто не может ничего доказать, – добавил Экстрем.

– Не думаю, что он хочет что-то доказывать, – возразил Хэтфилд. – Он знает Стива столько же, сколько и мы. Род Берри сказал мне, что Тэд чуть не плакал, когда ему пришлось идти брать Стива и вести его в тюрьму по этому долбаному ордеру, когда те две суки заявили на него. Он знает, как было дело, и что сотворили Лидди и эта лесбиянка со Стивом и девочками. Не думаю, что Тэд слишком расстроился, когда ему пришлось выпустить Стива из тюрьмы, и что он будет искать убийц усерднее, чем требует от него здешнее политкорректное начальство.

Хэтфилд махнул рукой в сторону огней Астории.

– Я не понимаю одного: почему не слышно ФБР? Почему нет никаких упоминаний в СМИ о слове ДОБРАРМИЯ, которое я нацарапал на стене спальни кровью лесбиянки-скво? Тем более, что они полностью в ответе за первоначальное дело Стива и его детей о словах ненависти?

Вошберн снова заговорил.

– Я понял из новостей, что у Бюро сегодня полно новых неотложных задач. Зак, похоже, ты был прав, что Добрармия продолжает сражаться. Я слышал по здешнему шофёрскому радио, что они шлёпнули ещё пару мексиканцев в Даллесе и бросили бомбу в патрульную машину портлендского бюро полиции на перекрестке, а негритос-полицейский до сих пор торчит внутри.

– Стив уже вышел, вернулся к детям, и теперь сможет наладить нормальную жизнь, свою и девочек. Это главное, – добавил Экстрем. – Всё сработало.

– Думаю, мистер Чипс сможет быстро довести до нас, что происходит на СевероЗападе, – сказал Хэтфилд.

– А кто этот мистер Чипс? – спросил Вошберн.

– Он – представитель Партии, а теперь, по-моему, и Добрармии, – ответил Хэтфилд. – У него действительно нет звания. Мало у кого они есть. Партия всегда избегала раздавать клички вроде «шеф-повар» и «мойщик бутылок», как в старые времена делали некоторые расовые группировки. Это вроде как мафия. Пусть федералы гадают, кто и чем занимается. Чипс это своего рода общее доверенное лицо. Он называет себя Джонни Яблочное зёрнышко, который бродит по Тихоокеанскому Северо-Западу и сеет семена ненависти, надеясь, что они вырастут в большие цветущие сады. Я встречался с ним раньше, когда Партия ещё была легальной, и был на нескольких собраниях в районе Олимпии, а также в Данди и Сентралии в штате Вашингтон. Он – один из самых знающих и умных людей, которых я когда-нибудь встречал. Когда он говорит, мы слушаем. Если мы хотим революции, то он – тот человек, который может нас направить.

Из темноты снаружи послышался звук приближающейся машины, хруст гальки под шинами на пляже и шум работающего двигателя.

– Это они, – сказал Хэтфилд, глядя в окно. – Точно вовремя. Хороший знак для революционера. Первое дело, ребята, если мы действительно попадём в перестрелку. Время назначено, значит, назначено, и точка. Одного человека не будет на месте в самый неподходящий момент, и мы все можем погибнуть. Можете считать это своим первым уроком по боевой подготовке.

Гость, которого они ждали, прибыл на потрёпанном и невзрачном спортивном внедорожнике «субару». В сгущающейся темноте Хэтфилд не мог разобрать, была ли машина чёрного, тёмно-синего или зелёного цвета. Мистер Чипс вышел через заднюю дверь. Его сопровождал молодой человек в джинсовой куртке и бейсболке и высокая молодая девушка с простыми, но выразительными чертами лица и длинными рыжеватыми волосами, завязанными на затылке в хвостик. И парню и девушке, похоже, было лет по восемнадцать. Хэтфилд встречался с ними раньше в Данди. Хэтфилд открыл дверь и впустил молодых.

– Привет, Шон, – сказал он.

– Привет, мистер Эйч. Как дела?

Молодой доброволец вошёл и быстро осмотрелся. Орегонские мужчины заметили приклад автомата «Tec-9», торчащего из наплечной кобуры под его джинсовой курткой. Девушка в отделанной мехом дублёнке стала в дверях, и под распахнутой шубкой виднелся короткий ствол пистолета-пулемёта «Узи», деликатно направленный в пол.

– Привет, Руни, сказал Хэтфилд.

– Привет, – ответила девушка.

Парень подошёл к двери, сделал знак, и в комнату вошёл человек среднего возраста с седыми усами и в очках. Снял пальто. И оказался в зелёном пуловере с вырезом и светложёлтой рубашке с галстуком. Из кармана рубашки торчал пластиковый чехол с ручками. Он был похож на учителя или компьютерного фаната.

– Как движение на мосту? – спросил Хэтфилд.

– Мы ехали живописной дорогой, от Илвако, – ответил новоприбывший. – Министерство внутренней безопасности начало ставить телекамеры на мостах и в туннелях, чтобы отслеживать движение, поэтому я решил, что нам лучше встретиться здесь на вашингтонской стороне, а не пересекать реку. Этих чёртовых штуковин не всегда можно избежать, но нет необходимости оставлять им след из хлебных крошек. Шон и Руни останутся снаружи на страже. Молодая пара в стоящей машине не вызовет подозрений у прохожих. Кстати, я надеюсь, вы вооружены и готовы применить оружие, и должен предупредить вас, что если на нас нападут, придётся пробиваться с боем.

Парень с девушкой повернулись и, молча, вышли, а Хэтфилд закрыл дверь.

– А кто эти господа?

– Это – Чарли Вошберн, а это – Леннарт Экстрем, – представил друзей Хэтфилд. Все обменялись краткими рукопожатиями.

– Они – достойные люди. Я уже доверял им свою жизнь.

– Теперь вы знаете наши имена, но мы знаем только, что вас называют мистер Чипс, – начал Чарли. – Мы тоже получим клички?

– Конечно, со временем у каждого из вас будет целый набор собственных кличек, – улыбнулся посланец Партии. – Мистер Чипс не столько кличка, сколько прозвище. Раньше я был школьным учителем в Данди и преподавал своего рода неофициальный курс истории нескольким отобранным белым ученикам после школы, строго вне уроков. Федералы знают, кто я, так почему не узнать вам. Моё имя – Генри Морхаус, но с тех дней, когда у меня было больше волос, меня называют Рэд.

– Зак за вас ручается, – сказал Вошберн. – Этого достаточно. Думаю, тогда нам лучше закончить с этим. Он сказал, что нам нужно от вас?

– Да, и кое-что общее. Вы удивитесь, насколько часто повторяется ваша история, господа.

Морхаус сел и взял предложенную чашку горячего растворимого чёрного кофе, но отказался от предложенных пакетиков со сливками и сахаром.

– Говорят, что вся политика делается на местах. Очевидно и притеснения тоже. Требуется, чтобы человек лично пострадал от тирании, перед своей входной дверью, прежде чем начать действовать. Но иногда даже не в тот же момент. Вы, ребята, действовали самостоятельно, и это нас впечатлило. Зак сказал мне о случае, который произошёл здесь с женщиной Кинга и её животным для развлечений.

– А нам придётся принести какую-нибудь клятву кровью или ещё как-то? – спросил Экстрем.

– Нет, не в этот раз, – покачал головой Морхаус. – Позже Добрармия может счесть целесообразным установить такой порядок. Сейчас, если вы хорошие и честные люди, то присяга не требуется, а если это не так, то никакая клятва вас не исправит. Если я скажу, что вы приняты, значит, приняты.

Морхаус замолчал и отхлебнул кофе.

– Первый вопрос, который я должен задать, очевиден. Вы все готовы к этому? Вы полностью осознаёте, на что, чёрт возьми, идёте? Это не игра и не кино по телевизору. Это серьёзно. Вы же видите, что происходит на Северо-Западе, каждый раз, когда включаете канал «Си-Эн-Эн». Люди погибают, и на этот раз не только белые. «Зверь» в слепой ярости. Ему бросили вызов, он ранен и бросается на всех подряд. Господа, вы понимаете, что если пойдёте с нами, то, скорее всего, или погибнете, или проведёте остаток жизни в федеральной тюрьме в условиях, которые даже не можете себе представить?

– Мистер, они в СМИ так вопят о расизме и внутреннем терроризме, что если бы нас поймали просто сидящими здесь с вами, мы бы сели в тюрьму на всю оставшуюся жизнь, – сказал Экстрем. – Мы понимаем это, но всё-таки пришли сюда.

– Да, официальная паранойя неистовствует, всё верно, – усмехнулся Морхаус. – Они начинают понимать, что не уничтожили всех нас, когда ворвались в Кёр-д'Ален в прошлом месяце, и некоторые из нас всё ещё сражаются. И славно. Но прежде чем мы приступим к делу, я бы хотел, чтобы каждый из вас рассказал своими словами, что привело вас сюда сегодня вечером.

– Думаю, начну я, – сказал Хэтфилд. – Конечно, у меня было некоторое представление о том, что Партия делала тайно, о подготовке. Кое о чём сказали мне вы, Рэд, а кое-что я понял сам. И начал размышлять, захочется ли мне присоединиться к вам, когда придёт время взяться за оружие. Я знал, что это время должно настать, если кто-то из нас в стране ещё хранит в себе искру храбрости.

Всё остальное мы перепробовали – мрачно продолжил Хэтфилд. – Из поколения в поколение мы покорно, как бараны, толпами голосовали на выборах, где у нас не было серьёзного выбора, и ни один кандидат или партия не представляли расовые интересы белого человека. Ничто не менялось, кроме того, что политики становились всё более и более непристойными и продажными, циничными мерзавцами. Почти сто лет нас предавали на каждом шагу те, кого мы выбирали во власть, мы были разорены и обескровлены чуждыми тварями, что называются евреями.

Мы перепробовали все мирные возможности, использовали все до единого ненасильственные способы, какие только могли придумать, чтобы попытаться изменить мир, и заставить этих сговорившихся мерзавцев прекратить творить свои делишки. Ничего из этого не сработало. Мы кричали и кричали ««НЕТ!» что есть мочи, но нами пренебрегали, плевали на нас и называли ненавистниками за нашу тревогу. Мы взялись за Интернет и годами колотили по клавишам, потому что прониклись мыслью, будто дело в «образовании», и если мы сможем просто донести до людей правду, то всё изменится. Что ж, образование без дел не стоит ведра плевков. Мы донесли правду до людей, всё отлично, но оказалось, что это только шум, на который просто не обращают внимания, потому что Интернет как был, так и остался. Все только и делали, что стучали по клавишам. И для хозяев это было лучше некуда. Стук по клавишам им ничем не грозил, а мы просто выпускали пар, и ничего не менялось. Сейчас любому белому с двумя извилинами в башке совершенно ясно, что единственная вещь, которая заставит этих собак у власти услышать слово «НЕТ», это гром выстрелов.

Но я не решился окончательно, пока не наступил тот вечер, когда я покончил с бедой Стива Кинга, – сурово продолжил Хэтфилд. – До этих пор я не понимал, как чертовски хорошо себя чувствуешь, когда наносишь ответный удар! Это совсем не похоже на Ирак. Я ненавидел тамошних чурок, потому что они убивали и ранили моих друзей и старались сделать то же самое со мной, но в душе понимал, что нам нечего там делать, и они пытались убить меня, потому что я старался отобрать у них их клочок земли и нефть под ним. Я был вором, который влез в их дом, чтобы отнять у них землю, имущество и достоинство, поэтому они имели полное право стрелять и взрывать меня. Честно говоря, иракцы делали то, чем я гордился бы, если бы американцы так поступили в случае вторжения и оккупации. Конечно, мы никогда не говорили об этом, и большинство из нас даже прогоняли такие мысли, потому что понимали, как они опасны, но все мы знали, что были там парнями в чёрных шляпах[3]3
  Плохие персонажи в американских вестернах носят чёрные шляпы, а хорошие герои – белые. – Прим. перев.


[Закрыть].

Я вернулся домой и почувствовал, как никогда раньше, что мы – оккупированный народ. Оккупированы нашим собственным правительством, теми же треклятыми жидами, политиками и бизнесменами, которые послали меня в Ирак, чтобы украсть то немногое, что было у этих бедных людей. Потом случилась история со Стивом и Лидди Кинг, когда я обратил то, чему меня научил ЗОГ, на пользу моему другу и его детям, моему собственному народу, а не за месячную зарплату от жидов. Я почувствовал себя правым. И обнаружил, что мне нравится ощущение белой шляпы на голове, и пусть она там останется. Всё довольно путано, Рэд, но лучше я сейчас сказать не могу.

– Я понимаю, что ты имеешь в виду, – улыбнулся Чарли Вошберн. – На этот раз, всего один раз, плохие люди не выиграли. А мне просто опротивели плохие, которые всё время побеждают. Но не в этот раз. На этот раз, только один раз, победила настоящая справедливость, и хороший человек и двое его хороших деток теперь получили какой-то шанс в жизни. Ужасное злодеяние, совершённое безнравственными извращенками, было предотвращено. Весы чуть-чуть отклонились назад в правильном направлении. Я тоже так чувствую, но это трудно выразить словами.

Но моё чувство больше, – продолжил он, подбирая слова. – Вы же знаете, что американцы смотрят много фильмов и телевизионных шоу, где какой-нибудь обычный Джо, вроде меня, так сказать, принимает на себя удар. И становится в некотором роде героем, воюя, как правило, против арабов, сербов, французов, злобных белых расистов или тех, кто в данный момент у жидов главный враг. Большинство этих фильмов – просто дешёвка, но в последние несколько месяцев, после Кёр-д'Ален, я чувствовал что-то похожее. Для меня это как зов судьбы, как ни напыщенно и нескромно это ни звучит. Я не мог сделать это в одиночку, но Кёр-д'Ален во мне всё перевернул. Сейчас я знаю, что есть и другие, те, кто смотрит на события и понимает их точно так же, кто думает и чувствует, как я, и кто понимает, что родиться белым это действительно чудный божий дар. Я видел, что произошло в Кёр-д'Ален по «Си-Эн-Эн», но не хочу смотреть по телевизору продолжение этого великого события. Мой долг быть здесь сегодня вечером, мистер Морхаус. Я должен принять участие. И не думаю, что смог бы уйти, если бы даже хотел.

– Всё должно измениться, – медленно произнёс Леннарт Экстрем. – Все белые мужчины и женщины в Америке в глубине души это понимают. Это больше не Америка, это «Шоу ужасов Рокки Хоррора», которое продолжается и продолжается. Где-нибудь, когда-нибудь этот бардак надо прекратить, по крайней мере, в какой-то части страны, и здесь на Северо-Западе для этого лучшее место. Как только признаешь в своей душе, что всё должно измениться, то не будешь сидеть и размышлять, заниматься самокопанием и мучиться из-за всего этого. Ты просто обязан делать то, что должно.