Текст книги "Легенда о Зигмаре (сборник)"

Автор книги: Грэм Макнилл

сообщить о нарушении

Текущая страница: 46 (всего у книги 70 страниц)

Глава четвертая
НОВЫЕ ДРУЗЬЯ И СТАРЫЕ ВРАГИ

Армия императора с победой вернулась в Рейкдорф. Среди дюжины верховых рыцарей ехал на черном жеребце Зигмар, а сзади шли вереницей две тысячи воинов. По возвращении войска из-за моря к нему примкнули жаждущие сражений деревенские юноши, а также воины из отдаленных земель, решившие служить под знаменем Империи.

Несмотря на то что Герреону удалось ускользнуть, изначально кампания планировалась для устрашения норсов, которым следовало дать знать, что в своем пустынном царстве снега и льда они не будут в безопасности. Эту задачу воины выполнили, а потому встретить их собрались тысячи жителей, которые, приветствуя победу, размахивали мечами и топорами.

Когда разнеслась весть о прибытии императора, с каждой башни полился колокольный звон, школьные классы опустели. Сначала приехал с войны Великий рыцарь Империи, теперь вернулся сам император. Воистину благословен город Рейкдорф! На улицах выстроились мужчины, женщины и дети, которые приветствовали славных воинов и поочередно выкрикивали имена Зигмара и Ульрика.

Вместе с императором прибыл Конн Карстен с сотней воинов-удозов – суровых мужей в длинных килтах и нагрудных доспехах из вареной кожи. Каждый нес на плече длинный палаш с оплетенной рукояткой, за спиной – круглый, затянутый кожей щит. Шумные удозы держались весьма смело, казались абсолютно уверенными в себе и посмеивались над дисциплинированными унберогенами.

Зигмар ехал в выкованных гномами доспехах, серебряном шлеме и высоко держал Гхал-Мараз – символ свой власти. Молот говорил жителям Рейкдорфа о дружбе и верности между людьми и горным народом. Империя чуть не рухнула в Мидденхейме, и в тяжелые времена полезно было напомнить людям обо всем хорошем, что у них есть. Прошло много лет с тех пор, когда в Рейкдорф наведывался король Курган, и Зигмару очень хотелось как-нибудь посетить горное царство брата-короля.

Вольфгарт в Рейкдорф не вернулся. Вместе с Зигмаром он доехал до замка тюрингского графа Отвина, откуда свернул на восток, в земли азоборнов. Его жена Медба и дочь Ульрика нынче жили в городе королевы Фрейи Азоборнской. Никто не называл Фрейю иначе, чем королева. Никто не осмеливался. Как и королю берсерков, этой союзнице Зигмара тоже оказалось тяжко расстаться с прежним титулом.

За императором следовали богато украшенные похоронные дроги, которые везли четыре белых коня – самые лучшие из южного табуна Вольфгарта. На них лежал железный гроб, укрытый сине-белым флагом Мидденхейма. В нем покоилось тело Пендрага, забальзамированное камфарой и порошком селитры. За свою неоценимую службу Пендраг удостоится чести быть похороненным на Холме воинов. Зигмар ехал по улицам своего города и купался в любви своего народа – истинный героический воин-император, которого ждали его люди. Который был нужен им.

Очаги Большой палаты ярко пылали, наполняя ее светом и теплом. На вертелах жарилось три кабана, которые еще утром бегали по лесам севернее Рейкдорфа, и от вкусного запаха сочного мяса у всех слюнки текли. Собравшиеся возблагодарили бога Таала за пищу, и прислуживавшие в палате девушки стали обносить празднующих воинов подносами с блюдами жареного мяса и деревянными кубками с пивом.

Удозы много пили и под пронзительную музыку волынок пели заунывные печальные песни. Воины унберогенов пытались подпевать, хотя монотонный язык жителей северных земель Империи был совершенно непонятен южанам. В Большой палате царила дружеская атмосфера, ведь целый год воины бились бок о бок. Много клятв верности было заключено между удозами и унберогенами. А эти клятвы ложатся в основу силы Империи.

Зигмар сидел на своем троне. Он снял доспехи, оставив лишь мерцающий нагрудник, и набросил на плечи плащ из медвежьей шкуры. У его ног свернулись два пса – Лекс и Кай, а обжора Ортульф бегал по палате в поисках объедков. На почетном месте по правую руку от Зигмара сидел Конн Карстен, по левую – Альвгейр и Эофорт. Хотя оба почтенных мужа помогали ему руководить Империей в самые ее темные времена, Зигмару очень не хватало житейских советов Вольфгарта и Пендрага.

Когда-то Большая палата звенела от ужасного пения и малопристойных шуток Вольфгарта, но теперь он все больше времени проводил со своей семьей в Трех холмах. Зигмар его не винил, потому что невозможно отказаться от такой женщины, как Медба. Впрочем, как и от любой азоборнки, подумал Зигмар, вспоминая, каким образом он сам склонил королеву Фрейю дать ему Клятву меча.

После смерти графа Вольфилы во главе удозов встал Конн Карстен, который перед лицом вторжения норсов сумел объединить вечно ссорящиеся кланы в единую боевую силу. Если бы не Карстен, север пал бы задолго до того, как армия императора смогла прийти Мидденхейму на помощь.

Этим вечером собравшиеся почтут проявленную в войне против норсов храбрость Конна и отпразднуют его назначение на пост графа удозов. Повод был очень значительный, а потому на пир в Большой палате собралось великое множество воинов, в том числе удозы под предводительством Карстена. Но с самого начала виновник торжества говорил мало и на вопросы отвечал немногословно. Он потягивал пиво и явно собирался довольствоваться ролью скорее наблюдателя, чем участника праздника.

Зигмар с уважением относился к некоторой замкнутости нового князя, на долю которого выпало немало тяжких испытаний. Серебристые волосы Конна и борода были коротко подстрижены. Тогда как его воины пили и шумно праздновали, он был сдержан и явно не расположен к беседе.

В Большой палате он единственный представлял князей Империи, никого из них в Рейкдорфе сейчас не ждали. После общего сбора армий и сражения у Мидденхейма вожди племен занимались делами в своих землях. По возвращении Зигмар получил послания от Фрейи и Адельхарда, которые сообщали об увеличении численности зеленокожих в Краесветных горах, об отрядах лесных зверолюдов в южных пределах и участившемся взаимодействии между разбойниками и пиратами севера. И Кругар, и Алойзис докладывали о появлении множества восставших из могил мертвецов, которые нападали на живых, и молили императора о помощи. Альдред Эндальский сообщал об участившихся нападениях неизвестных морских пиратов.

Как-то раз Эофорт сказал, что победа и основание Империи – это еще цветочки. Ягодки будут потом. Теперь Зигмар начал понимать, что тот имел в виду. Мало основать Империю, нужно ее сохранить. Врагов всегда будет привлекать столь лакомый кусок, очень важно выстоять перед надвигающейся тьмой.

Компанию Карстена приятной не назовешь, но Зигмар знал, что этот человек – ключ к безопасности его земель. Пусть лучше северными болотами правит дельный и знающий человек с тяжелым характером, чем жизнерадостный друг, который не может отличить один конец меча от другого. И все же Зигмара огорчало, что ему никак не найти общего языка с мрачным удозом, как будто между ними пролегала непроходимая бездна. Конечно же, император не ждал, что станет так же близок со всеми своими графами, как с друзьями; как правитель он осознавал, что это ни к чему. И все же почитать человека союзником и не знать его – тоже не пойдет.

Зигмар обратился к Конну Карстену:

– Можно тебя кое о чем спросить, Конн?

Недавно возведенный в графы правитель медленно кивнул, словно опасался подвоха со стороны Зигмара.

– Сегодня у тебя знаменательный день, – начал Зигмар, помня о том, что северянина могут рассердить цветистые слова да топтание вокруг да около. – Теперь ты граф Империи. Хоть бремя возложенной на тебя ответственности тяжело, велико и уважение к тебе. Но ты кажешься расстроенным, словно стоишь у могилы побратима. Отчего?

Карстен отставил пивную кружку и утер губы рукавом.

– Мой господин, за последние полтора года я потерял столько людей, что просто не в силах праздновать. Волки с севера нанесли большой ущерб моему племени, разорили наши земли. В каждой деревне полно вдов, среди моих людей слишком часто видишь тех, кто носит черные траурные платки. Всегда именно мы первыми принимаем удар топоров норсов. Помня об этом, сложно радоваться.

Зигмар покачал головой, жестом показывая на собравшихся воинов, и сказал:

– Похоже на то, что твои воины радоваться не разучились.

– Они молоды и глупы, – сказал Карстен. – Они почитают себя бессмертными и не страшатся смерти. Если они проживут чуть подольше, то поймут, сколь обманчивы подобные мысли.

– Мрачная точка зрения, друг мой.

– Скорее, реалистичная. За свою жизнь я похоронил трех жен и шестерых детей. Когда-то я думал, что смогу получить все сразу: и жизнь воина с победами и сражениями, и любящую жену, и семью, к которой буду с радостью возвращаться. Уж ты-то должен меня понимать.

Зигмар вспомнил Равенну, но мысль о ней теперь приносила не боль, а покой и убежденность в том, что она жива в его сердце.

– Ты прав, мне ведома боль от потери дорогих людей. Много лет назад я лишился любимой, а моего лучшего друга убил тот, кого я некогда звал братом. Каждая смерть в Мидденхейме стала невосполнимой утратой, но я знаю точно: жизнь того, в ком не осталось надежды и радости, прожита зря. Мне ведома суровая правда жизни в Империи, друг мой. Я знаю, как она опасна, часто коротка и жестока. Именно поэтому нам нужно дорожить каждым счастливым мгновением, которое даруют нам боги.

– Видимо, таков образ мысли унберогена. Но не мой, – сказал Карстен. – Если ты считаешь нужным, живи в надежде, я же ни на секунду не забуду о том, что все смертно.

– Взгляни на Рейкдорф и оцени, чего мы достигли. Погляди: растут города Империи, становятся сильнее. Однажды у нас будут такие границы, которые нарушить не посмеет ни один враг, даже самый могучий. Люди будут жить в мире и довольстве.

Конн Карстен отпил пива и улыбнулся:

– Не мне называть тебя глупцом, мой император, но я думаю, что это твое убеждение весьма наивно. Всегда придется сражаться за то, что дорого. Ты уже отразил два грозных вторжения. Грядут следующие. Если враги преуспеют в одном из них, через поколение никто об Империи даже не вспомнит.

– Прежде мне уже доводилось слышать подобную точку зрения, Конн, – невесело улыбнулся Зигмар. – Таким же аргументом меня пытался сломить некромант Морат. Если мы будем жить в страхе, что все пойдет прахом, то никогда ничего не построим, никогда не достигнем ничего. Так я жить не могу; я буду строить и ценой своей жизни защищать достигнутое. И ты, Конн, являешься частью этого, жизненно важной частью. Без твоей помощи мне не справиться. Только ты можешь и впредь объединять кланы и быть моим мечом на севере.

Карстен улыбнулся, лицо его вмиг преобразилось. Слова Зигмара польстили ему, но северянин почувствовал их искренность, и настроение его улучшилось. Он поднял кружку пива и чокнулся с Зигмаром.

– За это я выпью, – заявил Карстен. – Но мне-то известно, кто я. Сварливый старикан, которого таны кланов терпят графом только потому, что знают: любой другой клан меня тоже ненавидит. У меня нет сыновей, а потому эти самые таны ни на секунду не забывают, что через несколько лет избавятся от меня. Они могут и подождать.

Зигмар протянул руку, и Конн Карстен ответил рукопожатием.

– Так пусть же они ждут как можно дольше, – проговорил Зигмар.

Конн Карстен рассмеялся, и тут откуда-то из-за стен Большой палаты донесся звон колокола.

Праздновали еще часа три, но вскоре после разговора с императором Конн Карстен попросил его простить и удалился. Когда, покачиваясь, разошлись последние воины, а кое-кого даже пришлось уносить, Зигмар встал с трона и прошелся вдоль обширного зала выстроенной гномами Большой палаты. Стены были сложены из черного камня, который добывали в глубине Краесветных гор. Суровые гномы доставили его сюда на телегах, а потом под руководством Аларика возвели Большую палату.

Зигмар знал, что соплеменники прозвали Аларика Безумным, причем наградили этим прозвищем гнома крайне уравновешенного и прагматичного. Ныне Аларик трудился в глубине гор и ковал двенадцать могучих мечей для графов Империи. Перед битвой на перевале Черного Огня Пендраг изготовил для каждого из королей, предводителей племен, по щиту удивительной работы, и король Курган распорядился выковать и преподнести Зигмару мечи, которые будут под стать щитам.

Сам Аларик доставил Зигмару перед сражением за гору Фаушлаг первый меч – клинок, равного которому в царстве людей не было. Несмотря на то что оружие вручили Зигмару, он подарил его Пендрагу, графу Мидденхейма, а после его смерти меч перешел к Мирзе – некогда Вечному Воителю, а ныне новому графу.

Зигмар опустился на скамью и в лужице пролитого пива лениво набросал очертания волка. Он скучал по друзьям. Время раскидало их по разным уголкам Империи, и хотя каждый занимал свое законное место, Зигмару все равно хотелось бы быть рядом с ними. Удивительно, но ему не хватало даже дерзкого, необузданного Редвана. Молодой воин вместе с Белыми волками теперь расквартировался на вершине горы Фаушлаг в качестве почетной стражи Мирзы.

В Большой палате пахло остывшим мясом и выдохшимся пивом – мужским запахом воинов и товарищества. Когда луна вышла из-за длинного облака и осветила зал, Зигмар поднял лицо к небу. Он припомнил, как поймал у Большой палаты Кутвина и Венильда, которые пытались подсматривать за воинами в Кровавую ночь, и улыбнулся при воспоминании о давно минувших днях. С тех пор прошло два с половиной десятилетия, и Зигмар даже покачал головой при мысли о столь изрядном промежутке времени. И куда только оно утекло?

– Размышляешь о прошлом? – спросил Альвгейр, который сидел напротив него за столом с двумя кружками пива. – Я думал, это занятие стариков.

– Мы в самом деле старики, Альвгейр, – усмехнулся Зигмар.

– Ерунда, – отмахнулся Великий рыцарь Империи. Он был пьян. – Я силен так же, как в тот день, когда впервые взял в руки меч.

– Не сомневаюсь. Только мы уже не те молодые забияки.

– Кому они нужны? А у нас есть опыт, о котором могут только мечтать те сосунки, у которых материнское молоко на пушистых бороденках не обсохло.

– Те, которые уже настолько повзрослели, что обзавелись бородой.

– Так точно, – согласился Альвгейр, прильнув к кружке с пивом.

Зигмар знал, что Альвгейр завтра будет расплачиваться за то, что нынче позволил себе перебрать. Теперь избавиться от похмелья после возлияний было не так просто, как в юности. Давным-давно Зигмар выступил на войну при Астофене после целой ночи пьянства и чувствовал себя ничуть не хуже, чем во все прочие утра, но сейчас совсем другое дело: приходилось по чуть-чуть потягивать пивко, иначе на следующий день чувствуешь себя так, как будто сами боги колотят молотками внутри головы. Друг его все еще был могучим воином, но Зигмар знал, что он уже начал сдавать. Молодым человеком Альвгейр служил его отцу, королю Бьёрну, а теперь приближался к шестидесятилетию.

– Помнишь наше восхождение на вершину горы Фаушлаг?

– Помню ли я? Мне до сих пор это снится в кошмарах, – хмыкнул Альвгейр. – Прямо не верится, что я полез за тобой. Должно быть, у меня случилось помутнение рассудка.

– Думаю, у нас обоих тогда рассудок помутился, – согласился Зигмар. – Думаю, юности присуще некоторое безумие, а иначе в чем смысл?

– Смысл чего? Юности или безумия?

– Юности.

Альвгейр пожал плечами и сказал:

– Друг мой, ты не к тому обратился. Ежели хочешь получить умный ответ, лучше спроси Эофорта.

– Непременно, только он давным-давно ушел спать.

– Он всегда был самым умным, верно?

– Наимудрейший среди нас, – уточнил Зигмар. И сделал большой глоток пива.

Какое-то время они молчали, прислушиваясь к доносящимся снаружи добродушным спорам выпивших воинов, которые расходились по домам. Зигмар запросто мог догадаться о предмете их шумных пререканий, ибо в молодости у него с побратимами причины для этого были те же самые: женщины, война и слава.

– И все же я порой скучаю по тем временам, – задумчиво произнес Зигмар, – когда в твои обязанности вменяется лишь нацепить доспехи, взять в руки меч и помчаться в бой. И в ушах грохочет кровь. Сражаешься, убиваешь врагов и едешь назад с раскрасневшимися щеками. Тогда все было проще. Да, я скучаю по тем временам.

– В молодости все кажется просто.

– Знаю, но как было бы здорово снова пожить такой жизнью, хотя бы недолго. Чтобы не надо было волноваться о судьбах тысяч людей, стремиться идти вперед и защищать все, что уже достигнуто, опасаться за то, что случится со всем этим после тебя.

Альвгейр искоса взглянул на Зигмара. Глаза у него уже плохо фокусировались, но во взгляде была ясность, так хорошо знакомая Зигмару.

– Империя выстоит, – медленно, чтобы не заплетался язык, выговорил Альвгейр. – Молодежь, может, и глуповата сейчас, но они хорошие парни и с возрастом поумнеют. Ты выстроил Империю на славу, она получилась великой, причем великой настолько, что будет стоять и без твоих прямых наследников.

Зигмар кивнул и посмотрел в кружку, на осевшую на пиве пену. Альвгейр задел его за живое, и он помедлил, обдумывая ответ.

– Мы с Равенной говорили о семье, – сказал он.

– Она бы родила тебе хороших сыновей, – согласился Альвгейр. – Она была красавица, и как при этом сильна! Каждый день я желаю Герреону тысячу ужасных смертей за то, что он ее у тебя отнял.

– Отнял у нас всех, – уточнил Зигмар. – Но я не хочу говорить о Равенне. Придется миру справиться без моих сыновей.

– И моих тоже, – добавил Альвгейр. – Никогда не хотел заставлять женщину ждать меня каждый раз, когда я отправляюсь на войну. Но все же было бы хорошо, если бы у меня родился сын. Чтобы кто-то после моей смерти носил мое имя и помнил обо мне.

– Скальды не забудут тебя, друг мой, – сказал Зигмар. – Твои подвиги увековечат в эпических поэмах.

– Да, возможно, только кто их станет читать?

– Их непременно будут распевать в Больших палатах всех племен: и в северных землях удозов, и в южных замках мерогенов. Я император, если хочешь, могу издать такой указ.

Альвгейр рассмеялся, и с сентиментальностью было покончено. Таковы унберогены: впадая в отчаяние, они хохочут, зажав кружку с выпивкой в одной руке, а в другой – меч. Через плечо Альвгейр швырнул пустую кружку в неярко горящий очаг и кивнул.

– Что ж, мне нравится эта идея, – решил он. – Так тому и быть.

– Завтра утром первым делом займусь этим, – пообещал Зигмар, допил остатки пива и тоже швырнул кружку в огонь через плечо Альвгейра.

Ударившись об угли, она раскололась, осадок со дна зашипел, внезапно ярко вспыхнул алкоголь.

– Так как Карстен? – ни с того ни с сего спросил Альвгейр. – Кажется, под конец тебе удалось взломать его неприступность.

Император призадумался. Этим вечером они с Карстеном установили некую связь, на которую сам Зигмар даже не рассчитывал, но все же осталось впечатление, что он едва знает этого человека.

– Мы с ним никогда не станем друзьями, но, думаю, теперь я лучше понимаю его.

– Чего тут понимать? Он мрачный малый, хотя в бою сам дьявол.

– Я это и прежде знал, но теперь понял, отчего он такой. Он испытал великую боль и страдания, и, думаю, они сделали его лучше.

– Все мы изведали страданий и утрат, – промолвил Альвгейр, поднимая вторую свою кружку. – За мертвых.

– За мертвых, – повторил Зигмар.

С неба светила Маннслиб. Из ворот расположенной на холме крепости под названием Хирстдунн показалась вереница воинов. Сотня вооруженных мужчин шла по разъезженной дороге вдоль полей и деревень, жмущихся к укреплению, подобно детям, страшащимся чуть дальше отойти от родителей. У многих в руках были длинные копья, украшенные зелеными и желтыми шнурами, сбоку от них следовали мужи с суровым взглядом холодных глаз в нагрудниках из лакированной кожи и вынутыми из ножен палашами. Отряды воинов сопровождали факелоносцы, каждый был одет в черное и накинул на голову капюшон. Во главе колонны ехал граф Марк Меноготский в черном траурном плаще. В ножнах за спиной у него висел меч.

Город-крепость, из которого вышел отряд, стоял уже много сотен лет – целое скопище бревенчатых укреплений с заостренными вершинами, могучие неприступные башни. Здешние земли холмами взбегали к кручам Серых гор, которые на юге граничили с землями меноготов. Земля тут была плодородной и богатой полезными ископаемыми, но расплачиваться за изобилие приходилось вечным страхом перед живущими в горах монстрами: зеленокожими, созданными с помощью черной магии пещерными тварями и странными безымянными чудищами.

В этих диких землях король Марк дорогой ценой добывал право на существование своего племени. Меноготы были стойким народом, и все же сумрачные горы навсегда наложили тень на их души. Неулыбчивых меноготов северные племена считали несчастным племенем, но если бы они с год пожили в их землях, то кто угодно, будь то унберогены, черузены или тюринги, поняли бы, почему они такие.

Граф Марк ехал под сенью струящегося знамени из желто-зеленого шелка, которое вез его телохранитель Веньян. Этот флаг после великой победы у горы Фаушлаг племя получило в дар от короля ютонов Мария, причем поговаривали, что материя для него была выткана в землях, расположенных далеко на востоке от Краесветных гор. Марк очень дорожил подарком.

Жена и дочь графа ехали в богато украшенной карете из черного лакированного дерева, запряженной четверкой вороных коней с султанами из черных перьев. Борта экипажа украшали изображения черных роз и воронов с распростертыми крыльями, а спереди были изображены большие врата. Обе женщины не поднимали головы, их лица скрывались под густыми вуалями с черным жемчугом.

Печальной была эта ночь для меноготов – умер единственный сын графа Марка.

На носилках из копий мертвый Вартан Готский следовал к месту последнего упокоения средь могил предков. Тело сына правителя нес отряд Кровавых копий – почетная стража графа, и чести этой Вартан удостоился за проявленную в сражении на перевале Черного Огня отвагу, ведь он выстоял и не побежал, когда воины в страхе бросились спасаться.

Марк вел процессию к холму с плоской вершиной, где издревле хоронили героев племени. Назывался он Моррдунн и, казалось, был самой природой предназначен для постройки одной из крепостей, из-за которых меноготов прозвали жителями холмов. Но первые поселенцы инстинктивно почувствовали, что это место не для живых. Траурная процессия поднималась утоптанными тропами вверх. На вершине уже виднелись зажженные факелы.

Они миновали могилу Дэвина Топора – героя, спасшего первого короля племени от великана-людоеда, который собирался его сожрать. Дальше в мавзолее лежал Баннан, величайший мастер меча среди меноготов, и граф Марк почтительно поклонился ему. Одель Безумный был похоронен на склоне холма в простой могиле, на которой лежала плита из полированного серого гранита, и, чтобы отвратить дурное влияние воина-берсерка, Марк коснулся талисмана Ранальда на груди.

Граф поднялся на гребень холма. Вершину окружало кольцо камней с высеченными на них рунами, похожими на зубцы короны древнего правителя. Процессию уже ожидали жрецы Морра – дюжина мужей в черных одеяниях, подпоясанных серебряными шнурами, каждый в руках держал тонкую книгу в переплете из мягкой кожи. Черная карета добралась до вершины, Кровавые копья переместились в центр холма, где стоял жрец Морра, который уже снял капюшон и приготовился совершить обряд: исполнить долг перед умершим.

– Кто явился сюда с почившей душой, кою надлежит проводить в царство Морра? – нараспев вопросил жрец.

Марк и Веньян спешились и прошли в центр вершины холма. Веньян со знаменем остановился подле графа, и Марк ответил:

– Это я, Марк Готский, король меноготов.

Марк использовал свой прежний титул, ибо участвовал в древнем ритуале племени, в который не вписывалось его теперешнее именование графом.

– Морр желает знать имя сей души, король меноготов Марк.

– Я принес сына моего, Вартана Готского, который защищал свой народ и был убит зеленокожими.

– Убит во имя высших идеалов, – заключил жрец. – Значит, он найдет приют в царствах за пределами мира плоти.

Марк сжал зубы. Он предводитель меноготов и величайший воин. Он провел рукой по бритой голове и напряг худое волчье тело, а тем временем горе грозило лишить его мужества на глазах у жрецов, которые проведут его сына в царство мертвых.

Жрец заметил происходящую в повелителе борьбу и раскрыл книгу, которая была у него в руках, а воины отряда Кровавых копий осторожно опустили Вартана Готского на землю. Помощники верховного жреца подошли к телу и опустились вокруг него на колени. Марк не сводил глаз с недвижимого лица сына, такого бледного и спокойного, словно высеченного из мрамора.

– Жрец, обойдись без длинных речей, – приказал Марк. – Вартан не любил церемоний.

– Как пожелаешь, король Марк, – сказал жрец, переходя к укороченному варианту.

К правителю подошли жена и дочь, он взял их за руки, а жрец начал читать над мертвым молитву. Голос его был чистым и сильным, и в его словах Марк нашел утешение.

– Великий Морр, властелин сновидений и мертвецов, саму смерть ты превратил во врата в вечную жизнь. Воззри с любовью на нашего павшего брата, когда он предстанет пред тобой. Великий Морр, смерть Вартана Готского напоминает нам о нашей человечьей природе и краткости земного бытия. Для тех, кто верит, смерть не является концом и не разрушает выкованные в течение жизни связи. Мы разделяем упования всех людей и верим в жизнь за пределами бренной плоти. В час испытания и скорби яви же свет мудрости твоей, когда мы молимся за Вартана Готского и тех, кто его любил.

Жрец закрыл книгу и склонил голову. На холме царила тишина, казалось, даже огонь факелов и вороные кони понимали, что нельзя нарушать скорбь короля.

С противоположной стороны холма донеслись неторопливые аплодисменты, и из-за одного из громадных менгиров вышел незнакомец в доспехах из мерцающего серебра и золота. За плечами у него струился белый шелковый плащ, который резко контрастировал с кожей цвета теплой карамели и блестящими черными волосами.

– Очень поэтично, – проговорил воин с мягким акцентом. Он казался воспитанным и явно образованным, только было непонятно, к какому племени он принадлежал. – Вы, смертные, с таким смаком предаетесь печали.

– Прочь! – провозгласил жрец Морра, взмахнув молитвенником, словно оружием. – Ты оскверняешь священный обряд.

Воин выхватил у жреца книгу и швырнул в темноту со словами:

– Эту болтовню ты называешь обрядом? Полнейшая ерунда! Не верю ни единому слову, хотя чего еще ждать от человека, который сам лично не может заглянуть по ту сторону жизни?

Когда незнакомец медленно двинулся по направлению к собравшимся в центре Моррдунна людям, воины отряда Кровавых копий подняли оружие, а меченосцы положили руки на мечи. Движения незнакомца казались неторопливыми и обыденными, но опытный взгляд Марка приметил очевидные признаки человека, отлично владеющего своим телом и чувствующего равновесие. Без сомнения, к ним пожаловал искушенный убийца. Он казался совершенно бесстрашным, а это значит, он или сумасшедший, или знает что-то такое, что не ведомо Марку.

– Кто ты? – спросил правитель, изо всех сил стараясь, чтобы голос не выдал его волнения. – Я хороню сына, ты же непочтителен к похоронному обряду. В наших землях ценой за это может стать жизнь.

– Так же как за то, что кое-кто оказался не в том месте и не в то время, – заметил воин. – Отвечая на твой вопрос, скажу: меня зовут Халед аль-Мунтазир, но я уверен, что имя мое тебе незнакомо.

– Верно, я не слышал о тебе, – согласился Марк. – Теперь прочь отсюда, пока я тебя не убил.

Халед аль-Мунтазир рассмеялся, и в его смехе слышались густые переливы нечистого веселья. С улыбкой он откинул плащ, и на всеобщее обозрение показались узкие ножны из светлой древесины, инкрустированные гагатом и перламутром. Воин положил ладонь на оружие и забарабанил пальцами по блестящей черной рукояти.

– Ты глупец, если ищешь боя, – сказал Марк.

– Граф Марк, меня много кем можно назвать. Например, я человек с хорошими манерами, артист, весьма посредственный писатель и абсолютный дилетант в мистических науках. Мне известно о небесной механике, также я хороший портной, оружейник и ювелир. Но уж кем меня точно не назовешь, так это глупцом.

– Господин, позволь мне разделаться с ним, – попросил Веньян и со свистом трущегося о кожу металла выхватил меч.

Марк колебался. Он отлично знал, насколько искусен Веньян, но опасался, что этому противнику нет равных.

– Действительно, позволь. – Халед аль-Мунтазир обнажил собственный меч. Клинок отражал лучи Маннслиб, и казалось, будто сам он сияет серебристым лунным светом. – Слишком долго я томился в Ателе Тамаре, будет здорово снова вонзить меч в смертную плоть.

– Хвастливо говоришь, но ведь ты сам можешь пролить кровь, – сказал Веньян, который взмахнул мечом, разминая плечи.

– Что ж, думаю, ты узнаешь…

Веньян не дал ему закончить и бросился на пышно разодетого воина. Сполохом белого золота клинок Халеда аль-Мунтазира устремился вверх, вспыхнув подобно солнечному свету на льду. Атакуя, Веньян миновал воина, но не успел он обернуться, как упал на колени и завалился вбок. Голова слетела с его плеч, покатилась и замерла перед одним из огромных менгиров.

Марк ужаснулся. Веньян был одним из величайших мастеров-мечников, которых он знал, гораздо искуснее любого дрояшки[1]1
  Дрояшка (droyaska) – мастер клинка; титул даруется мастеру-мечнику, умение которого не вызывает сомнений.


[Закрыть] остготов и в два раза стремительнее любого дикого черузена. И все-таки этот изнеженный воин обезглавил его в мгновение ока.

Халед аль-Мунтазир склонился над обезглавленным трупом Веньяна и вытер об него свой меч. Взглянул на Марка хищно блеснувшими глазами, темными, словно смола, которая горела глубоко в смрадных каньонах Серых гор, и граф обнаружил, что оторваться от них непросто. Марку уже доводилось видеть похожий взгляд у волка, который намертво вцепился в жертву.

– Кто ты? – спросил граф.

Халед аль-Мунтазир выпрямился и улыбнулся:

– Я твой самый страшный кошмар. Или, по крайней мере, один из них.

– Убейте его, – приказал Марк, и отряд Кровавых копий двинулся вперед, окружая одинокого воина. Никому, даже самому искусному, не под силу выжить в схватке с таким многочисленным противником. Пятьдесят копейщиков направили железные наконечники своих пик в сердце мечнику.

– Вот как? – воскликнул будто бы разочарованный Халед аль-Мунтазир. – Ты ведь король, верно? И это все, на что ты способен? Ты думаешь, что я буду биться, как какой-то там обычный дебошир? Оскорбляешь. К счастью, с этим видом боя лучше всех справляется Крелл.

По вершине Моррдунна пронесся ужасный рев, эхо металось между менгиров и затопило каждое сердце всепоглощающим страхом, который на пороге смерти испытывают жертвы. В сумраке что-то двигалось, и вдруг по воздуху пролетело громадное красное существо, которое с грохотом дробящихся камней и железа приземлилось в центре кольца копьеносцев.