Текст книги "Легенда о Зигмаре (сборник)"

Автор книги: Грэм Макнилл

сообщить о нарушении

Текущая страница: 35 (всего у книги 70 страниц)

Зигмар отошел, Рольф хлопнул пони вожжами, и повозка снова тронулась в путь. Сжав кулаки, император обратил напряженный взгляд на север, словно видел врага сквозь леса.

Когда он изгнал норсов за пределы Империи, роппсмены претендовали на их земли, по большей части оттого, что никто больше не желал жить на этих территориях, бесцветных и продуваемых студеными северными ветрами, пустынных и, как поговаривали, кишащих призраками жертв, сожженных шаманами на кострах.

Стремясь к объединению Империи, Зигмар не ставил целью заручиться клятвой верности вождей роппсменов, потому что жили они слишком далеко на востоке. Это решение было продиктовано исключительно удобством, он не собирался вести с ними войну или налаживать дипломатические отношения со столь отдаленным государством.

– Что за напасть… – проговорил Редван, покачивая головой и провожая взглядом испуганных людей. – Роппсмены? Кто бы мог подумать! Они никогда не грабили земли Империи. С чего бы им вдруг начать бесчинствовать, причем именно сейчас?

– Это неважно, – отозвался Зигмар, крепко сжимая кулаки. – Они вступили в союз с норсами, а это значит – стали моими врагами.

Зигмар повернулся к друзьям, лицо его было пугающе грозным.

– Пендраг, подними знамя Дракона, – сказал он. – Оно мне снова нужно.

– Знамя Дракона? – всполошился Пендраг. – Зачем?

Зигмар расправил плечи, словно был недоволен побратимом.

– Потому что я намерен собрать армию и выступить на восток, – сказал он, вложив в голос всю ярость и боль. – Я отомщу за смерть моего друга. Роппсмены узнают, что ждет тех, кто идет войной на мой народ.

– Что это значит?

– То, что их земли будут сожжены дотла! – прогремел Зигмар.

Глава четырнадцатая
ПРАВОСУДИЕ ЗИГМАРА

Обычно болота Брокенвалша бывали угрюмы и туманны, но нынешний день выдался на удивление ярким. Солнечные блики сверкающими россыпями отражались в воде. Прохладный ветерок приятно освежал, аромат поздних цветов и пряных трав насыщал воздух мириадами чудных запахов.

Ведьма сидела на густо поросшем мхом поваленном дереве, гнилое нутро которого кишело насекомыми. Иные сочли бы подобное соседство отталкивающим и даже омерзительным, она же наслаждалась совершенным циклом смерти и рождения. После гибели что-то становится домом для одних созданий, инкубатором для других и пищей для третьих.

– У всего свой срок, – сказала старуха, ни к кому конкретно не обращаясь. На нижнюю ветку ближайшего дерева опустился ворон и каркнул, звук эхом разнесся над глубокими топями и тайными тропами болот.

– Что скажешь мне этим чудным утром, вещая птица? – улыбнулась ведьма.

Ворон посмотрел на старуху ониксовым глазом, переступил с лапки на лапку и снова каркнул.

– И как это понимать? – спросила ведьма. – Будущее теперь сокрыто от меня, и я думала, что ты хоть что-то расскажешь мне.

Ворон каркнул в третий раз и улетел. Старуха следила за ним взглядом до тех пор, пока он не исчез из виду. Пожав плечами, она встала на ноги, опираясь на рябиновый посох. Суставы совсем одеревенели и хрустнули, как сухие ветки. Ведьма вздрогнула, уж не ей ли самой было знать, что за кажущейся беспечностью прячется страх, который глодал ее с тех самых пор, как ее силы стали слабеть.

Пробуждение некроманта в Срединных горах провозгласило закат ее века. Она спасалась от жуткого чудовищного зла родом из пустыни и чувствовала, как на севере, подобно опухоли, распространяется черная магия.

Злоба черного колдуна, словно яд, впитывалась в землю, заражала текущие по рекам энергии и насыщала воздух. С той самой ночи духу ее требовалось все больше и больше времени для того, чтобы отделиться от тела и парить в вещих волшебных туманах, плывущих над землей. В молодости ей нужно было просто лечь на спину и закрыть глаза, а теперь дух ее вовсе утратил способность летать, как она ни старалась.

И вот теперь ведьма как никогда прежде ощущала на себе разрушительную силу времени.

И, что еще того хуже, как только дух ее оказался заточен в бренном теле, словно в клетке, ведьме перестали являться многочисленные видения возможного будущего, которые прежде переполняли ее, и она осталась в абсолютном одиночестве. Здесь, в топях Брокенвалша, она вела отшельническое существование, но была свидетельницей разыгрывавшихся в мире драм и даже помогала менять его к лучшему.

И пока ей этого было вполне достаточно.

Но еще до того, как сила ее испарилась, ведьма успела проследить за успехами Зигмара и его растущего, крепнущего государства.

Она видела, как он спас принцессу Марику, и улыбнулась людской наивности. Они называли тех, с кем сражались, болотными демонами, но ведьма-то знала, что это не демоны; бессмертные слуги Темных Богов куда ужасней.

Она видела и осаду Ютонсрика, и сердце ее затопила волна отчаяния, когда Зигмар занес молот, чтобы убить мятежного короля Мария. Если бы не вмешательство короля берсерков, повелитель ютонов был бы мертв. Тут бы и зародилась роковая гибель Империи.

Смерти некроманта она не видела, но почувствовала ее. И все же черные миазмы древнего зла отравляли потоки целительных энергий, словно власть его не была полностью исчерпана. Это омрачало мир, и каждый день она ощущала обещание скорой кончины. Вот почему с таким трепетом она встретила сегодняшний день – чудную поэму из золота, синевы и зелени.

Впервые в жизни, лишенная силы и возможности видеть дальше, чем позволяли ей ослабевшие старые глаза, ведьма почувствовала себя одинокой. Здесь, где компанию ей составляли лишь птицы да болотные твари, разрыв с родом человеческим ощущался особенно остро, словно она больше не принадлежала к нему.

Мать-ведьма испытывала схожие чувства незадолго до того, как погибла от рук зеленокожих. Может, и ей пришло время покидать этот мир? Может, этот чудный погожий день – прощальный дар перед тем, как придется завершить путешествие по жизни? Она прожила долго, очень долго, и смерть не пугала ее, но не близость кончины торопила старуху, ускорявшую шаг по известным только ей тропам назад, к пещере.

Обогнув прозрачную заводь, по которой шла легкая рябь, ведьма увидела высокое растение, усыпанное мелкими белыми цветами, собранными в плоские соцветия. Пахло оно тошнотворно, и старуха нахмурилась. Болиголов. Много лет не встречала она это растение, и теперь оно навеяло на нее неприятные воспоминания.

Мелькнула тень, и старая женщина остановилась и содрогнулась. Небо было чистым, пустым и ярким. Солнце висело низко над горизонтом, а над ней кружила черная птица. Ведьма заторопилась, чтобы не стать обедом для явно имевшего на нее виды падальщика.

Умереть от старости лучше, чем от рук врагов. Неплохо для той, которая всю жизнь старалась для других. Порой она избирала темные пути и совершала то, чем не могла бы похвастаться, но раса людей не погибла, и ведьма не собиралась теперь беспокоиться о тех прежних своих решениях, принятых ею во благо.

Перед глазами возник образ юной черноволосой женщины, но старуха отогнала мысль прежде, чем та успела сформироваться. Необходимая жертва, смерть, нужна была для того, чтобы Зигмар встал на путь зарождения Империи. Будь Равенна жива, на землях людей уже хозяйничали бы зеленокожие, и давно бы уже лежало в руинах то, что она пыталась спасти.

«Так вот какие кошмары одолевают тебя по ночам?»

Мысль застала ведьму врасплох, потому что старуха уже давно смирилась со смертью Равенны. Вновь и вновь она замечала, что мысли вразнобой скачут в голове, тревожа воспоминания и былые, давно похороненные, сожаления.

«Ты убила ее, невиновную».

Ведунья решительно выбросила из головы мысли о прошлом и свернула к зазубренной темной скале – торчавшей средь болот вершине подводной горы. Ведущая к черной расселине тропка была мокрой и скользкой, каждый неверный шаг мог привести к гибели.

Прежде чем зайти в пещеру, ведьма помедлила у входа, чтобы в последний раз полюбоваться чудным днем.

Мир был суровым и беспощадным, но при этом прекрасным и удивительным. Если знать, куда смотреть, в каждом уголке можно найти чудеса. О, как она будет скучать, когда уйдет.

Ведьма пригнулась и вошла в пещеру. Глаза не сразу привыкли к темноте. Она прошла вглубь пещеры, двигаясь по памяти. Аромат трав вселял уверенность, но тут же она почувствовала запах холодного железа, пота и дорожной пыли.

Она замерла, понимая, что не одна. Темноту осветила яркая вспышка, и в кругу камней, служившем ей очагом, загорелся костер. У огня, скрестив ноги, сидел сморщенный, очень старый человек; он склонил голову и сложил руки, словно для молитвы. Ведьма прищурилась, ибо не нужно обладать даром предвидения для того, чтобы понять: этот старик – нечто большее, чем кажется. Его наполнял дух Темных Богов, а сила была ощутима.

– Кто ты? – спросила она.

– Путник, идущий схожей тропой, Гранье, – отвечал старик.

Ведьма вздрогнула, услышав свое имя, и сказала:

– Никто не называл меня по имени уже много лет. Откуда тебе оно известно?

– Темные Боги знают его и сказали слово о твоей смерти. – Старец поднял голову и посмотрел на нее холодными глазами, которые видели ход веков и смерть тысяч.

Ведьма поглубже заглянула в себя в поисках оставшихся крупиц силы, ибо знала: второго шанса сразиться с ним у нее не будет. Она почувствовала движение за спиной, но не успела даже пошевелиться. Сильные руки обхватили ее.

– Помнишь меня? – проговорил над ее плечом вкрадчивый медоточивый голос.

Ведьма попыталась высвободиться, но сразу перестала, увидев лицо того, кто ее держал. Он был невероятно красив и обладал замечательной, если бы не такой жестокой, улыбкой, одновременно притягательной и отталкивающей.

Даже в полумраке ведьма безошибочно узнала в нем того молодого человека, который явился к ней в пещеру много лет назад в поисках отмщения. В его лице угадывались отвратительные страсти и чудовищное высокомерие. С замиранием сердца она поняла, что то было его истинное лицо, и поразилась, как не заметила этого раньше. Глаза его были глазами не человека, но демона.

Старуха отвернулась, а шаман рассмеялся:

– Она тебя помнит, Азазель!

– Это не твое имя, Герреон, – прошептала она, зная, что все теперь бесполезно.

– Теперь мое, – прошипел Азазель, достал кинжал и поднес к ее горлу. – И оно станет последним, которое ты услышишь, умирая.

Вольфгарт сидел у очага и смотрел, как на коленях у Медбы борется со сном Ульрика. Он дивился своей удаче и благодарил богов за то, что у него в жизни были две такие замечательные женщины. Медба улыбнулась мужу и погладила золотистые, совсем как у нее самой, волосы дочки. Ульрике семь с половиной, и уже теперь, глядя на ее прекрасные, как у матери, черты, Вольфгарт знал, что придется гонять от дверей ухажеров. Он вспоминал собственную молодость, кутежи и гулянки, когда он пытался перепробовать как можно больше девиц в селенье. И почище самого страшного врага его теперь пугала мысль о том, что Ульрика столкнется с таким же молодцом. Лучше не надо об этом. Об этом он подумает потом, у него в запасе есть несколько лет до тех пор, когда место отца в сердце дочери займет какой-нибудь молодой удалец, жаждущий похитить ее невинность.

В комнате было тепло, от очага струился уютный золотистый свет. Стену украшала резная панель из азоборнской древесины – подарок королевы Фрейи, который она привезла с собой в последний визит в Рейкдорф. Выполненный с поразительным мастерством узор изображал деревья с переплетенными кронами и обширными корнями, уходящими глубоко под землю и там переплетающимися. Медба говорила, что это символ азоборнских верований в связь всего сущего. Вольфгарт же находил панель просто симпатичной.

Каменный дом хранил тепло, а сложенные у северной стены дрова защищали от порывов ветра. Хороший дом. Вольфгарт заказал его Орнату Каменщику, который дорого ценил свой труд, но обладал таким талантом, что даже ходили слухи, будто он учился в горах у гномов. Вольфгарт знал, что это неправда, но способности Орната от этого ничуть не теряли.

Прошлое поколение само строило себе дома, своими руками, но через два года после снятия осады Ютонсрика золото нескончаемым потоком хлынуло с запада, и Империя расцвела пуще прежнего. Торговцы из дальних, почти мифических стран путешествовали по соединявшим города дорогам, везли экзотические товары и диковины и без устали пополняли графские сокровищницы.

Торговля принесла землям мир и процветание. Некогда враждовавшие вожди племен теперь стали лучшими друзьями. Всех сплотила борьба с общим врагом – зеленокожими, но связало всех воедино именно богатство. Разве что за исключением талеутенов и черузенов. Эти по-прежнему обвиняли друг друга в набегах и вели старинные распри, игнорируя грозные предупреждения Зигмара.

За вклад в дело взятия столицы ютонов Вольфгарт получил причитавшуюся ему часть богатства Ютонсрика, а также ему выплачивалось щедрое ежемесячное вознаграждение как назначенному Зигмаром капитану армии в Рейкдорфе. Все это вместе с коневодческими фермами и вложениями в торговлю, на которые его подвигла Медба, сделало Вольфгарта одним из самых состоятельных людей Рейкдорфа, и дом его в роскоши не уступал жилищам графов Империи. В комнатах нижнего этажа всюду красовались шкуры медведей из Серых гор, на искусно сработанных столах из дуба и ясеня стояла изысканная керамика из далекой восточной страны.

Стены украшали эндальские гобелены. Но все же гордостью дома был серебряный нагрудник с рельефной золотой чеканкой в форме оскалившегося волка и рифлеными бронзовыми краями. Этот панцирь Вольфгарт получил в подарок от Пендрага, и доспех сослужил ему добрую службу. Над очагом висел огромный меч с острым как бритва клинком длиной в шесть футов.

Прошло несколько лет с тех пор, как Вольфгарт в последний раз яростно орудовал этим мечом. Он помнил последний удар, нанесенный им. Клинок разрубил щит ютонского всадника и пронзил ему грудь. Пока Зигмар сражался с роппсменами на севере, наместником в Рейкдорфе был Альвгейр. Вольфгарт обучал молодежь унберогенов искусству ведения боя. Занятие достойное, но не чета настоящему бою.

– Ты скучаешь? – спросила Ульрика, и Вольфгарт очнулся от мыслей.

– О чем ты, моя девочка?

Ульрика показала повыше очага и сказала:

– О битвах. Ты все время смотришь на свой меч.

Вольфгарт покачал головой.

– О нет, красавица, для меня окончились дни войн. Короли поклялись Зигмару в верности, так что Империя в безопасности. Ну, в основном.

– Ты в этом уверен? – с улыбкой взглянула на мужа Медба. – Мне кажется, Ульрика в чем-то права.

– Что, вдвоем против одного? – усмехнулся Вольфгарт. – Боги, уберегите меня от двух женщин в доме!

– Мы как женщины имеем на это право, муж мой, – заявила Медба. – Мы численно превосходим тебя, так что тебе лучше сдаться и прямо ответить на вопрос дочери.

Вольфгарт встал и взял Ульрику на руки. Медленно прошел он по всей комнате, останавливаясь у каждой приметной вещицы.

– Нынче человек делает себе имя, занимаясь торговлей, – сказал он. – Неважно, как он владеет мечом.

– Это не ответ, – не сдавалась Ульрика.

Вольфгарт хотел было в очередной раз отделаться отговоркой, но увидел в глазах дочери неподдельный страх. Умная девочка знала, что с войны возвращаются не все.

– Значит, хочешь честный ответ? Скучаю, да. И рад был бы не скучать, да не могу.

– Глупо, – поморщилась Ульрика. – Зачем хотеть на войну? Ведь там могут ранить… или убить. Война – это глупость.

– Тут ты права, девочка моя, но порой приходится воевать.

Вольфгарт взглянул на Медбу, призывая жену на помощь, но та лишь усмехнулась в ответ, покачав головой. На сей раз ему предстояло справиться самому.

– Империя сейчас сильна и безопасна, как никогда прежде, но все же нам есть с кем сражаться.

– С кем же? Ты говорил, что все вожди теперь наши друзья.

– Так и есть, речь не о них. Есть еще зеленокожие и лесные монстры. Вот с кем мы никогда дружить не станем.

– Почему?

– Ну… Потому… Потому что они нас ненавидят.

– За что? Что мы им сделали?

– Ничего мы им не сделали. – Вольфгарта измучили вечные «почему» дочери. – Они чудовища, им только и нужно, что убивать да разрушать. Мирно жить они не желают, такова их природа. Они только и знают, что сражаться.

– Но ты тоже хочешь сражаться, – заметила Ульрика. – Разве ты такой же, как они?

– Нет, милая моя, не такой. Потому что я сражаюсь, чтобы защитить тебя, твою маму и наших друзей. Я бьюсь с врагами, которые хотят отобрать у нас то, что принадлежит нам по праву. Я воин, и не стану отрицать, что при звуках боевого рога унберогенов у меня кровь быстрей бежит по жилам. Но я никогда не иду войной на других до тех пор, пока они первыми не нападут на меня.

– Поэтому дядя Зигмар сейчас сражается с роппсменами?

От этих слов у Вольфгарта похолодело в животе, и они с Медбой смущенно переглянулись. Придумать ответ он не успел: в тяжелую деревянную дверь дома постучали. Он подошел к Медбе и передал ей Ульрику.

– Уложи ее, – сказал Вольфгарт. – Пора спать.

– Я не устала, – заупрямилась девочка, хотя сонно обвила материнскую шею руками.

Медба понесла дочь на второй этаж, а Вольфгарт открыл дверь. На пороге, завернувшись в плащи с капюшонами, стояли Альвгейр и Эофорт.

– Припозднились вы что-то, – приветствовал их Вольфгарт.

Усадив гостей за дубовый стол работы эндальского мастера, Вольфгарт разлил по серебряным кубкам густо-красное вино. Альвгейр сразу же хорошенько хлебнул, Эофорт же только слегка пригубил. Хозяин дома налил и себе и сел во главе стола. Пришла Медба и села рядом с Эофортом.

– Тилийское, – проговорил Эофорт и отпил еще немного. – Очень недурно.

– Пендраг как-то посоветовал мне попробовать, и я пристрастился к нему в Марбурге, – поведал Вольфгарт. – Но мы собрались не для того, чтобы обсуждать запасы моего винного погреба.

– Точно, – согласился Эофорт.

– Есть новости от Пендрага или Мирзы?

– Есть, – кивнул Вольфгарт. – И весьма скверные.

Вольфгарт поднялся, откатил незакрепленный камень у очага, вытащил из углубления железный ящик, вернулся к столу, открыл его и достал несколько сложенных листов пергамента.

– Положение ухудшается, – поведал он собравшимся. – Армия Зигмара насчитывает восемь тысяч воинов, в основном это остготы и удозы, но есть и азоборны.

– Азоборны? – переспросил Альвгейр, глядя на Медбу.

– На востоке леса редкие, колесницам есть где развернуться, – пояснила та.

Вольфгарт провел рукой по волосам, все еще темным, но уже серебрящимся на висках и в бороде.

– Так вот, новости с севера приходят скверные, – начал он. – Мирза сообщает, что норсы разоряют побережье, и их больше, чем обычно. Он считает, что они проверяют, насколько мы готовы дать им отпор, и готовят вторжение.

– Вторжение? – с досадой бросил Альвгейр. – Нужно, чтобы Зигмар вернулся.

– Нечего ждать его скоро, – проговорил Вольфгарт. – Не думаю, что он остановится до тех пор, пока не выдворит последнего роппсмена за пределы Империи. Он провел уже три генеральных сражения под знаменем Дракона.

– Пощади, милосердная Шаллья! – воскликнул Эофорт. – Каждый раз поднимали знамя Дракона?

– Да, – мрачно кивнул Вольфгарт. – По словам Пендрага, погибло уже десять тысяч роппсменов. Горят деревни и города, мирные жители бегут на восток. Всякого, кто не слишком расторопен, настигает смерть.

– Полагаю, ни один честный воин унберогенов не участвует в этой резне? – с беспокойством спросил Альвгейр.

– Когда поднят стяг Дракона, меж воинами и мирным населением стирается разница, – напомнила Медба. – Воинам-унберогенам это тоже известно.

– К счастью, в армии Зигмара их меньшинство. В основном действуют удозы. В конце концов, именно их земли разграблены, их графа убили в его собственном замке.

– Это позорит нас, – покачал головой Эофорт, словно не веря своим ушам. – Подумать только, Зигмар устроил такую резню…

– Роппсмены сами виноваты, – буркнул Вольфгарт. – Они напали на земли Империи и убили графа Вольфилу вместе с семьей. Чего еще они ждали?

– Возмездия, да, – кивнул Эофорт. – Но такая резня! Никто не мог предположить ничего подобного.

– Уже ползут слухи, – вставил Альвгейр. – Пришли письма от Отвина, Альдреда и Сигурда. Все хотят знать, что творится на севере. Все говорят о «правосудии Зигмара» и об истинном его смысле.

– Они опасаются за свои земли и людей. Что с ними будет, посмей они когда-нибудь возразить императору? – добавил Эофорт. – Боятся, что их постигнет та же участь.

– Такому не бывать, – вступилась Медба. – Роппсмены наказаны за то, что предали Зигмара и убили его друга. Они получили по заслугам.

– Суровая ты женщина, Медба. Твоя правда, они заслужили кару Зигмара, но зашло слишком далеко. Деревни сожжены дотла, пленные казнены, целые семьи вырезаны. Это чересчур, и мне стыдно, что наш император опустился до такого.

– Вопрос в том, что мы можем сделать, – нахмурился Вольфгарт.

– Разве что-то можем? – пожал плечами Альвгейр. – Он император.

– Он наш друг, – твердо произнес Эофорт. – Первый и лучший. Его рассердила гибель Вольфилы, он срывает на роппсменах горечь утраты.

– Разве это оправдание для бойни, которую он учинил? – возразил Альвгейр.

– Нет, конечно. Но осознание причины помогает легче понять следствие. Когда Зигмар приведет наших воинов домой, мы поговорим с ним. Зная, что довело его до таких крайностей, мы сможем унять панику среди графов.

– Где был Зигмар в последний раз, когда тебе писал Пендраг? – поинтересовался Альвгейр.

– Последнее, что я знаю, это что остатки роппсменов стекались к великой реке, разделяющей земли, – рассказал Вольфгарт. – Это последний известный рубеж на карте, дальше простираются неизведанные земли.

– Кто-нибудь знает, что там, за рекой? – спросил Альвгейр.

– Только Ульрику ведомо, что на другом берегу, – тяжко вздохнул Вольфгарт. – Но мы точно знаем, что на нашем.

– И что же?

– Зигмар и смерть.

Когда старик счел, что пора остановиться, уже стемнело. Хотя руки у ведьмы были связаны, Герреон – а она не могла думать о нем как об Азазеле – всю дорогу крепко держал ее и нашептывал ужасы, которые сотворит с ней шаман. Старуха полагала, что смерть не пугает ее. Как же она ошибалась!

Не хотелось умирать вот так.

В бархатной темноте ночного безоблачного неба ярко сияли звезды. Они добрались почти что до самой границы болот. Шаман откуда-то знал тайные тропы средь гиблых трясин. В воде отражалась луна, ее бесстрастный лик бледным мертвенным сиянием заливал безмолвные болота.

– И как тебе удалось отыскать путь средь болот? – спросила она. – Эти тропы неведомы большинству смертных.

– Я не «большинство», Гранье, – отрезал старик. – Твоя сила исчерпала себя, но ты же все равно способна разглядеть это, верно?

– Ты служишь Темным Богам.

– Я служу истинным богам, – отвечал шаман. – Тем, кто правит за пределами жалкого бытия, чье дыхание наполняет меня жизнью. Они и есть истинная сила этого мира, а не те ничтожные воплощения – выдумки человечества. Истинные боги существовали до этого мира и еще долго будут существовать после того, как он обратится в прах.

– Если собираешься меня убить, назови свое имя, – попросила ведьма. – Хоть это мне скажи.

– Что ж, – пожал плечами старик. – Звать меня Кар Одацен из рода Железных волков, шаман норса по имени Кормак Кровавый Топор.

– Далеко же ты забрался, Кар Одацен из рода Железных волков. Отчего ты уверен, что не умрешь прежде, чем вернешься домой? Ты в сердце земель унберогенов, а следопыты Зигмара весьма искусны.

– Не искуснее моего, женщина, – отрезал Герреон. – Мне эти земли хорошо известны, от следопытов я уже один раз ушел и еще раз уйду. Никто не сравнится со мной в хитрости и умениях.

Ведьма рассмеялась, ухитрившись взглянуть на своего мучителя. В глазах у него она увидела неистовое желание прикончить ее. Может, удастся избежать участи, уготованной ей шаманом.

– Думаешь, удастся от них ускользнуть? – усмехнулась ведьма. – Зигмар никого не посылал на поиски. Он нарочно дал тебе уйти во имя памяти о Равенне.

– Лгунья! – рявкнул Герреон, и старуха с удовольствием заметила, как он вздрогнул, услыхав имя сестры. Той, которую убил своими руками. Той, которую ведьма принесла в жертву ради того, чтобы закалить решимость Зигмара.

– Жаль мне тебя, Герреон, – проговорила она. – Ты потерял сначала Триновантеса, потом Равенну. Нелегко тебе пришлось. Ты стал пешкой в грандиозной партии, только я не знала заранее, что утраты доведут тебя до такого. Не предвидела я, что за твое падение мне придется расплачиваться собственной жизнью.

– Мне не нужна твоя жалость, женщина. – Он так пихнул ведьму, что она грохнулась на колени. – Еще раз назовешь меня Герреоном, я кишки тебе выпущу.

Ведьма плюнула ему в лицо.

– Надо было удавить тебя пуповиной при рождении. Еще тогда я предсказала твоей матери, что один из ее сыновей познает величайшее блаженство и тягчайшую боль. Если бы она знала, что ты убьешь ее единственную дочь, то упросила бы меня уничтожить тебя еще во чреве.

Герреон ударил ведьму кулаком прямо в лицо так, что перед глазами вспыхнули искры. Нос и скула хрустнули, и слезы потекли по лицу старухи. Она завалилась на бок, чувствуя прикосновение влажной, болотистой почвы.

Ведьма закашлялась и выплюнула сгусток крови вперемешку с болотной водой, когда Герреон рывком поднял ее на ноги.

– Сестра знала, что у тебя больная душа, но все равно старалась тебе помочь, – превозмогая боль, сказала ведьма. – А ты отплатил за добро, вонзив ей в живот меч и преждевременно оборвав ее молодую жизнь. Она бы могла родить здоровых детишек и стать матерью, сильной и доброй.

Герреон выхватил кинжал и приставил к глазу старухи.

– Не смей упоминать ее имя! – заорал он.

– Почему? Тебя ужасает то, что ты сделал?

– Она шлюха! – вопил Герреон, и глаза его пылали смертоносным огнем. – Она для Зигмара раздвигала ноги и заслужила за это смерть. Я лучше, она должна была любить меня! Я обожал ее всем сердцем, но она с презрением оттолкнула меня.

– Ей было известно твое истинное лицо, Герреон, – проговорила ведьма. – Оттого она и отвергла тебя.

– Нет! – выкрикнул мечник, он пытался обуздать себя, и плечи его сотрясались от внутреннего усилия. – Она любила меня! Понял, что ты пытаешься сделать. Не выйдет!

Герреон взглянул на шамана, и тот потащил ведьму к самому краю болота с силой, удивительной для такого усохшего, сморщенного старика.

– Нет тебе спасенья, – говорил Кар Одацен. – Темный князь занял место того, кого ты зовешь Герреоном. Вижу, ты понимаешь это, и мне отрадно знать, что ты осознаёшь, что сама породила его. Каково это – быть той, благодаря кому с криками ужаса отлетают в мир иной души, которые посылает туда Азазель? И скольких еще убьет он за свою бессмертную жизнь! Азазель – твое творение, и я благодарен тебе за это.

Ведьме хотелось окатить Кара Одацена презрением, но она знала, что тот прав. Это она превратила Герреона в сосуд, который шаман Железных волков наполнил пагубным злом и пороком, сделав легкой добычей для твари родом из мрака. Да, его сотворила она, и теперь вечно будет расплачиваться за это.

– Хватит разговаривать, – глухо произнесла ведьма.

– Никакого проклятия напоследок? – ухмыльнулся Кар Одацен.

– А смысл?

– Повод потешить самодовольство, которое подначивало тебя вмешиваться в дела, тебя не касающиеся, – предположил Кар Одацен.

– В этом ты ничуть не отличаешься от меня, шаман. Ты суешь нос в миропорядок и кончишь не лучше меня.

– Мне ведомо, как суждено умереть, – сказал Кар Одацен. – Я не боюсь.

Поверженная ведьма обмякла в железной хватке Герреона.

– Я делала все возможное для того, чтобы направить человечество по верному пути. И поступала так, как считала самым правильным на тот момент. Я бы снова так сделала.

– Как самонадеянно, – фыркнул Кар Одацен. – Оправдывать собственные действия – очень в твоем духе.

– Нет. Я не ищу оправданий.

– Ладно. – И Кар Одацен наклонился и поднял камень размером с кулак. – Пора тебе умереть.

Она видела, как блеснул в лунном свете металл, и глаза ее расширились, когда на грудь хлынула горячая кровь. Тело ведьмы начало биться в конвульсиях, Герреон держал ее прямо. Ей было так больно от удара кинжалом, а Кар Одацен ударил ее в висок: камень проломил кость и вонзился в мозг. Кровь полилась теперь уже по лицу.

Жизнь вытекала из нее, и губы ведьмы беззвучно шевелились. Но прежде, чем ее настигла смерть от двух ран, Герреон перевернул ее вверх ногами и окунул головой в болото Брокенвалш.

Черная вода хлынула в рот, смешиваясь с кровью. Нестерпимо пульсировала болью голова, и ведьма забилась в руках убийцы. Было темно, но сквозь пенящиеся воды она все еще видела на небе дрожащие луну и звезды.

Они хохотали, приведя в исполнение тройную казнь.