Текст книги "Избранное"
Автор книги: Борис Ласкин
сообщить о нарушении
Текущая страница: 24 (всего у книги 43 страниц)
Бурачкову с самого начала не понравилось, как повел себя профессор. Очень странно он себя повел. Подошел к операционному столу без халата, в шляпе, с сигареткой в зубах – ладно, это можно простить, у каждого свои причуды, в особенности когда человек – всем известный профессор. Это еще терпимо. А вот уж когда он принялся разглядывать своего пациента, будто впервые его видит, – Бурачков обиделся. Зачем так много о себе воображать? Они, конечно, не друзья-приятели, но как-никак соседи, сколько раз во дворе встречались.
А сейчас профессор Крюков стоит, руки скрестил на груди и пялится на Бурачкова, как на постороннего гражданина. Сгоряча Бурачков решил встать и тут же уйти из больницы, но не получилось – то ли ослаб, то ли передумал, но факт тот, что остался он лежать как чурка. Но самое неприятное было потом. Профессор сказал, что будет производить операцию без всякого наркоза. Бурачков, конечно, возмутился и руками замахал: мол, раз такое дело, не дает он согласия на операцию.
Тогда профессор говорит: «На сегодняшний день без наркоза резать в сто раз лучше. Пока идет операция, можно с больным побеседовать про политику, про футбол, про что хочешь. И врачу веселей, и опять же больному культурное развлечение».
Бурачков – не мальчик, он тоже соображает: «Про футбол мы после побеседуем, а пока что я прошу и требую, чтоб дали мне что положено, а именно – наркоз».
Профессор на его слова даже внимания не обратил, достал нож из нержавейки и прямо сразу приступил к операции.
Бурачков сильно удивился – режет его профессор, а ему хоть бы что – никакой боли. И он еще подумал: может, и правда на сегодняшний день без наркоза лучше.
А профессор пошуровал у Бурачкова в животе, почесал затылок под шляпой и такое сделал заключение: «Все мне ясно и понятно. Вышла из строя небольшая железка внутренней секреции. Надо менять в срочном порядке». У Бурачкова нет возражений: «Раз надо – значит, меняйте». Профессор плечами пожал, руками развел: «А где я ее возьму?» Бурачков ему: «Это уж дело ваше».
И тут профессор начал себе цену набивать: «Очень это затруднительно, даже невозможно». Тогда уж Бурачков корить его стал: «Какой же вы после этого профессор, если простую железку достать не можете? – «Так она же не простая, она с внутренней секрецией». – «Ну и что?» Профессор шляпу снял: «Вообще-то есть у меня один товарищ, у него таких железок – навалом, но задаром он нипочем не даст. Бутылку потребует, а то и две. Так что вот так». Бурачков говорит: «Раз деталь такая дефицитная, я не то что две, я ему и три бутылки поставлю».
Профессор опять шляпу надел: «Ладно. Схожу узнаю. А вы пока полежите». Бурачков говорит: «Здравствуйте. Вы же мне вскрытие сделали, как же я в таком разобранном виде буду находиться? Ко мне ж туда любой вредный микроб запросто влетит. Вы меня хотя бы зашейте на живую нитку, прошу вас». А профессор говорит: «Только не будем нервничать. Лежите и ожидайте. Я в среду зайду к вечерку. А пока что я имею желание получить аванс». Бурачкову что делать? «Вот вам пятерка, и прошу вас, закончите все как можно быстрей». Профессор пятерку – хвать! – и как ветром его сдуло.
Бурачков один остался. И такое у него состояние неважное – в ухе стреляет и в спину отдает. И тут он про себя как про другого человека подумал: «Лежит на столе больной, и органы у него не внутренние, а все как один наружные, и тут же микробы кругом летают. Лежит человек, в голове у него гудит, во рту вкус такой, будто натощак пакли наелся. Ужас. Никакого нет порядка в лечебном учреждении».
Полежал он еще маленько, на часы глянул, а на них ни одной цифры, только стрелки, и не поймешь – день или ночь.
Наскучило Бурачкову на столе лежать, поднатужился, поднялся на локтях, крикнул: «Профессор! Профессор!»
И что интересно – профессор Крюков-то, оказывается, никуда не ушел. Опять он тут, рядом. Подергал Бурачкова за плечо: «Вставай, идол!.. Не надоело валяться?»
Открыл Бурачков глаза, видит – у кровати жена и как волчица на него смотрит: «Иди. Управдом тебя вызывает».
Бурачков покашлял, сел, воды выпил. «Знаю, по какому вопросу. К профессору пошлет в девятую квартиру. У него кран на кухне струю не держит. Мне профессор пятерку сунул: «Сделайте как можно быстрей, а то нас зальет». Встал Бурачков, вздохнул и пошел. Спокойно пошел.
Как будто и операции никакой не было.
1975
ДОМ МОЛОДОЖЕНОВКакая прекрасная сегодня погода. Небо синее, солнце светит, птицы выступают полным ансамблем, будто у них генеральная репетиция перед Майскими праздниками. Все нормально. Как говорится, весна на марше, природа берет свое, и в голове рождаются разные идеи и мечты как по общественным, так и по личным вопросам.
Вот мы с вами сейчас сидим в садике в ожидании, пока откроется магазин «Мебель». Между прочим, тут многие из нашего дома. Называется он – дом молодоженов. Почему такое название – каждому понятно. В основном квартиры получили женатые, а кроме женатых туда въехали и перспективные вроде меня – то есть те товарищи, которые не сегодня завтра создадут здоровую семью.
Вы заметили, когда люди въезжают в новый дом, они иной раз обижаются на разные мелкие недоделки. У одного не так гладко с паркетом, у другого к душу претензия – не так бодро из него дождик идет. Бывает, что в ванной краны «хол» и «гор» в спешке не на свои места поставили, и в итоге на первых порах происходят веселые сюрпризы.
Когда я въехал в свою однокомнатную номер сто сорок четыре, я и у себя тоже заметил небольшую мелочь, а именно – кран в мойке ненадежно держит воду. Дело ясное, думаю, сменю прокладку, и все будет в порядке.
Только я наметил провернуть это мероприятие, заходит ко мне сосед, мы вместе на заводе работаем, Митя Корешков, заходит и говорит:
– Василий, имею исключительно интересную информацию. Наш дом обслуживает бригада сантехников в составе двух человек. Один – хмурый дядечка, а другой, вернее сказать, другая – такая девушка!
Я говорю:
– Митя, спокойно!.. Ты уже год как женат, так что давай не отвлекайся.
Митя говорит:
– А чего? Я передаю последние известия. Ты же парень холостой, значит, твоя первоочередная задача оправдать марку нашего дома. Одолжи отвертку, это раз, и второе – не теряйся. Понял? Если имеешь мелкие недоделки по части сантехники, считай, что тебе повезло. Звони домоуправу, не пожалеешь.
Корешков ушел, а я остался. Мне бы сменить прокладку, и все дело, но я – скорей всего, под влиянием весны и своего одинокого состояния – решил: пусть поработает служба быта, позвоню, просто интересно, кого это Митя Корешков имел в виду.
Звоню в домоуправление и говорю:
– Здравствуйте. Вас беспокоит сто сорок четвертая квартира. Будьте настолько любезны, дайте наряд своему сантехнику, пусть ко мне заглянет…
Домоуправ молчит, потом вздыхает:
– Вам какой сантехник нужен – Городулин или Маношина Лида?
Я говорю:
– Вообще-то мне, конечно, все равно… Можно и Маношину Лиду, тем более, говорят, она отличный сантехник.
Домоуправ говорит:
– Интересно, откуда же у вас такие сведения?
Я говорю:
– Из Организации Объединенных Наций.
Домоуправ говорит:
– Все ясно. Ждите, придет.
И вот, представляете? Часу не прошло – звонок в дверь, вернее, не звонок, а такой музыкальный колокольчик мелодию вызванивает. Открываю я и прямо тут же в этот момент полностью теряю голову.
Киноартистку Софи Лорен видели, да? Фигурное катание смотрели? Ирину Роднину знаете?.. Так вот, ни ту ни другую не хочу обидеть, но скажу вам прямо – обе меркнут.
Если бы я был членом Союза писателей, я, возможно, сумел бы ее описать, но не стану даже пытаться, не буду у вас время отнимать.
Входит Маношина Лида в голубой спецовке, в косыночке, в кедах, в руке чемоданчик с инструментом, а на лице нежная и довольно-таки подозрительная улыбка.
Смотрит она на меня и спрашивает:
– Что у вас случилось? На что жалуетесь?
А я смотрю на нее и чувствую – лишился речи. Иду как во сне на кухню, и она идет за мной. Молча указываю на кран.
Она взглянула, сразу ушла, перекрыла воду, вернулась, сняла кран, разобрала, сменила прокладку, ушла, включила воду, опять пришла, покрутила кран – все, работает как часы.
Я говорю:
– Просто удивительно, как вы лихо провернули эту операцию…
А она захлопнула чемоданчик и говорит:
– А вот вы свою операцию провели слабовато.
– Что вы имеете в виду?
Она говорит:
– Такой пустяк грудному ребенку под силу, а вы работаете на заводе…
Тут она направляется к выходу, а у меня одна мысль – как бы ее хотя б на минутку подзадержать.
Я говорю:
– Извините, вас, кажется, зовут Лида… Вы меня, Лида, извините, но я не имею привычки включаться в дело не по своему профилю. Поскольку сантехника – ваш профиль, то я со своим профилем…
Лида говорит:
– Хватит, хватит. Я поняла.
И здесь я замечаю, что не так уж она торопится уходить, и тогда я говорю:
– Знаете, Лида, меня в вас только одно удивляет. Я вам сейчас скажу что. Может, вы присядете? Выпьем чайку…
Она говорит:
– Не могу. У меня еще три вызова. Так что же вас удивляет?
Я говорю:
– Может быть, я, конечно, ошибаюсь, но мне показалось, что вы к своему делу относитесь безо всякого трудового энтузиазма. Вы не подумайте, я вас не критикую, Лида, я просто высказываю дружеское замечание. Так что вы, пожалуйста, не обижайтесь.
Она говорит:
– Я не обижаюсь. В доме двести пятьдесят квартир, и такие товарищи, вроде вас…
Я говорю:
– Не понимаю.
Она говорит:
– Вот у меня наряд в сто пятьдесят шестую квартиру. Там уже был Городулин, но он, говорят, не справился. Просят, чтоб я пришла…
Я говорю:
– Сто пятьдесят шестая – седьмой подъезд. Там тоже однокомнатные квартиры, и почти все еще неженатые…
И тут Лида сделала строгое лицо и говорит:
– А меня, между прочим, это совершенно не интересует.
Повернулась и ушла. Представляете?
На другой день я пришел с работы, перекрыл воду, вынул из крана новую прокладку и поставил обратно старую.
По вызову пришла не Лида. Явился Городулин. Все наладил, а когда уходил, покачал головой и говорит:
– Парень, пора с этим делом кончать. Ясно?
Через три дня я повторил операцию «прокладка».
На этот раз явилась Лида. Она перекрыла воду, разобрала кран, внимательно посмотрела на прокладку и так же внимательно на меня.
Примерно через неделю в городской газете появилась заметка под названием «Радость новоселов». Там было хорошо сказано про наш дом молодоженов, какой он замечательный и светлый, а в самом конце была критика в отношении сантехников и, в частности, насчет невысокого качества кранов.
Под заметкой была подпись: «В. Корешкова». Это Вера написала, Митина супруга. Может, она и правду написала насчет кранов, но я не думаю. Скорей всего, она почувствовала, что ее супруг не туда смотрит.
А я подумал: если все же ее критика правильная, то, чтобы все исправить, надо или построже спросить со строителей, или в срочном порядке выдать замуж Лиду Маношину.
Так я подумал…
Но на сегодняшний день все это уже пройденный этап.
Сегодня я жду открытия магазина «Мебель». Меня интересует гарнитур «Уют». И он не только меня интересует, но и Лиду, которая выходит замуж за одного парня.
Я думаю, вы уже догадались, за кого именно.
Так что все хорошо. Даже замечательно. Жизнь идет вперед.
Лида собирается поступать в техникум коммунального хозяйства.
А дом наш пока обслуживает один Городулин.
Если у вас что случится – вызывайте его, и все будет в полном порядке.
1974
КРОЛИКНе стал бы я писать этот рассказ, если бы имел одну только цель – обрисовать невежливость отдельного человека. Это, как мне кажется, прямая задача сатиры. Вывести на всеобщее обозрение и заклеймить. Но я этого не умею, потому что я не сатирик.
Бывают такие активные люди – агитаторы, горланы, главари, но я не из их числа.
Дело в том, что по складу своей души я лирик. Не располагаю ни громким голосом, ни гневными интонациями. В моем арсенале всего и есть что тихая речь, сдобренная улыбкой. Вот мое единственное и отнюдь не грозное оружие.
Каждое утро ровно в восемь пятнадцать я сажусь в троллейбус, связывающий наш микрорайон с центром города, и еду на работу в свой научно-исследовательский институт.
Почти всегда вместе со мной в троллейбус входит хмурого вида молодой человек в кроличьей шапке и пальто из синтетики.
На прошлой неделе этот Кролик (так я буду его называть), разворачиваясь в тесном проходе, грубо наступил мне на ногу. Я посмотрел на него в надежде, что он извинится, но ничего подобного не произошло. Кролик спокойно стоял, поглаживая свои роскошные бакенбарды и что-то беззвучно насвистывая.
– Гражданин, – тихо сказал я, – вы наступили мне на ногу.
– Возможная вещь, – ответил Кролик.
– И у вас не возникло желания извиниться?
– Пока что не возникло.
– Очень жаль, – сказал я. – Ничто так дешево не стоит и ничто так дорого не ценится, как вежливость. Если бы вы попросили извинения, вы бы тем самым возвысились в моих глазах и предстали передо мной как учтивый молодой человек…
Кролик иронически взглянул на меня.
– Долго думаешь тарахтеть на эту тему?
– Хочу обратить ваше внимание, – сказал я, – что глагол «тарахтеть» не является синонимом глагола «говорить». Точнее, он смыкается с глаголом «шуметь». Между тем я вовсе не шумел. Напротив, я достаточно деликатно сказал вам, что вы наступили мне на ногу…
Кролик поморщился.
– Ла-ла-ла… Гляжу, язык-то у тебя без костей.
– Да. Я в этом смысле не являюсь исключением. Язык, как вы знаете, мышечный орган, способствующий пережевыванию и глотанию пищи, но это еще не все…
– Ах, еще не все?.. Ну, давай, давай!..
– У человека в отличие от животных язык участвует в создании речи…
– До чего же ты мне надоел! – строго сказал Кролик.
– Прошу прощения, но вы не дали мне закончить мысль.
– Что ты от меня хочешь? – нервно спросил Кролик.
– Ваше лицо выражает страдание, – сказал я. – Это дает мне повод думать, что вы испытываете чувство раскаяния, но по совершенно непонятной причине не желаете в этом признаться.
Кролик вытер лицо шапкой и покинул троллейбус, но не как обычно, у моста, а на две остановки раньше.
На следующее утро я заметил, что при моем появлении в троллейбусе Кролик быстро отвернулся.
Поравнявшись с ним, я сказал:
– Доброе утро! Какой нынче дивный выпал снег. Мы вчера с вами не договорили. Есть в душе у человека такие таинственные струны…
Кролик всплеснул руками.
– Можешь ты рот закрыть?
– Разумеется. Закрытый рот – это его, так сказать, естественное состояние…
Кролик потыкал себя в лоб пальцем.
– Сходи-ка ты, друг, в поликлинику.
– Меня трогает ваша забота, – сказал я, – но в этом нет нужды. Нога меня больше не беспокоит.
– А голова? – спросил Кролик, и лицо его вновь обрело страдальческое выражение.
– Не тревожьтесь, голова у меня болит крайне редко. Давайте вернемся к тому, о чем мы говорили…
– Ну что ты ко мне прилип? – плачущим голосом пропел Кролик. – Долго ты меня будешь мучить?..
Я пожал плечами.
– Если я вас правильно понял, сознание своей неправоты причиняет вам мучения. В какой-то мере это меня радует. Через страдания – к постижению истины. Все закономерно, не правда ли?..
Кролик не ответил. Он молча закрыл лицо руками.
На другое утро, такое же чистое и снежное, войдя в троллейбус, я поискал глазами Кролика и вскоре его обнаружил. Он сидел с поднятым воротником и в шапке, надвинутой на глаза. Мальчишка – его сосед – уступил мне место.
– Спасибо, – сказал я и уселся рядом с Кроликом.
Некоторое время мы ехали молча.
– Я не сразу узнал вас, – сказал я. – Доброе утро!..
– Привет! – ответил Кролик и, сдвинув брови домиком, сказал: – Извините, что так получилось. Извините…
– Что вы имеете в виду?
– Я вам случайно на ногу наступил. Утро, сами знаете, толкотня, другой раз даже не видишь, куда ногу ставишь. Так что прошу меня, конечно, извинить. Даю слово – это больше не повторится. Слово даю. И все. И конец!..
Кролик встал.
– Вам еще рано.
– Я по другой причине встал, – пояснил Кролик, – видите, женщина? Она стоит, а я сижу, значит, я должен уступить ей место. Гражданка! Прошу вас, садитесь, пожалуйста. Будьте как дома! Спасибо за внимание!
Он приподнял свою мохнатую шапку и решительно двинулся к выходу.
Я заметил, что он опять не доехал до места, а вышел на остановку раньше.
1972
ОДИН ИЗ УЧАСТНИКОВВсе получилось неожиданно. Маслюков собрался уже выезжать на линию, но его вызвал Петренко – завгар и сказал:
– Как вы знаете, Павел Филиппович, наш народ и все прогрессивное человечество изучает историю Великой Отечественной войны, так?
– Безусловно.
– Идем дальше. На всех участках несут трудовую вахту герои-ветераны. Правильно?
– Само собой…
– Поскольку вы отличный водитель, передовик автохозяйства, я остановился на вашей кандидатуре. Завтра в семь ноль-ноль автобус должен стоять как штык у гостиницы. Там заберете пассажиров, которые поедут штурмовать безымянную высоту южнее поселка Строймаш.
Петренко сделал паузу. Желаемый эффект был достигнут – лицо Маслюкова выражало крайнее удивление.
– Вам ясно? – спросил Петренко.
– Более-менее ясно, – сказал Маслюков, пожав плечами. – Завтра в семь ноль-ноль…
– Обрисую обстановку. В районе идут съемки кинофильма под названием «Комбат». Ваша задача, Павел Филиппович, обеспечить своевременную доставку людских резервов на передний край.
– Понятно, – улыбнулся Маслюков. – Разрешите выполнять?
– Разрешаю. – Петренко козырнул. – А пока повозите гражданское население.
Выехав на линию, Маслюков не переставая думал о том, что ему предстоит увидеть завтра. На съемках он не бывал, но кино посещал аккуратно. Больше других нравились ему картины про войну. Почти в каждой Маслюков узнавал что-то знакомое и близкое, мысленно сравнивая увиденное на экране с тем, что довелось испытать ему самому, прошагавшему с боями от снегов Подмосковья до германской столицы.
Маслюков вел автобус по маршруту, объявлял в микрофон остановки и то и дело мысленно возвращался в то далекое время, которое навечно сберегла память, как самую важную часть прошлой его жизни. Такой уж у него характер – он чаще вспоминает то время, чем говорит о нем. Маслюков строго судил тех товарищей, которые при каждом удобном случае выпячивают свои былые заслуги. Понять надо одно – каждый отдал, что имел, сделал все что мог, но люди на свете разные, один рвется в самое пекло, а другому до победы в бою самого себя победить нужно, себя поднять и вперед бросить. Война – дело серьезное…
Встал Маслюков чуть ли не в пять часов. На вопрос жены: «Куда так рано?» – коротко ответил: «Дела, Маруся, дела. Ты давай спи».
Он умылся, старательно проутюжил лицо электробритвой, достал выходной костюм – серый в полоску. Одеваясь, прицепил галстук на резинке и вдруг подумал: что, если вместо костюма и галстука он надел бы свое обмундирование, то, в котором вернулся домой. Если бы он в этом виде привел свой автобус, все в момент бы поняли, что он не просто водитель, а бывший фронтовик.
Ровно в семь ноль-ноль надраенный до блеска автобус с табличкой «Заказной» стоял у городской гостиницы.
Из подъезда выглянул парень в очках и захлопал в ладоши:
– Товарищи! Все на выход.
Маслюков поднялся в кабину и немного погодя вышел в салон. Делать там ему было нечего, он вроде бы решил проверить, все ли в порядке. Проход был свободен, справа и слева сидели военные, но не те, каких встречаешь сегодня – аккуратных, в отглаженных мундирах. Это были солдаты и офицеры т е х лет. В салоне сидели фронтовики в выгоревших гимнастерках, потемневших от пота. У некоторых белели повязки. Голова обмотана бинтом, на нем кровавое пятно. «Конечно, краска это, а не кровь», – отметил про себя Маслюков. Другой, тоже «раненый», читал журнал «Здоровье».
– Братцы! – сказал он. – Оказывается, лишний вес в основном-то дают углеводы…
– Учтем, – отозвался солдат с узким лицом, загорелый и усатый. Маслюков сразу догадался, что усы у него наклеены, артист прижимал их и легонько оттягивал, проверял, хорошо ли держатся.
Вернувшись в кабину, Маслюков подогнал зеркальце и опять стал смотреть в салон. В зеркальце отразилось лицо, показавшееся ему знакомым. Этого артиста он видел в кинофильме из колхозной жизни в роли агронома. А сейчас агроном вроде бы в действующей армии.
Все же интересное дело – в кино сниматься. Для этого, конечно, в первую очередь надо иметь талант. Сегодня ты, к примеру, агроном, а завтра ученый или герой-разведчик. Лицом почти что не изменился, но внутреннее содержание каждый раз иное.
Обогнув рощу за поселком Строймаш, автобус проехал еще с километр и остановился. Со свистом отворились двери. Очкастый крикнул:
– Внимание! Все остаются на местах.
Он выпрыгнул из автобуса, исчез и тут же вернулся.
– Прошу всех на съемочную площадку.
Артисты начали выходить из автобуса. Смеясь и переговариваясь, они зашагали в сторону, где стояли прожектора, а повыше на холме громоздился покореженный танк.
Очкастый обратился к Маслюкову:
– Товарищ водитель, ваше имя-отчество?
– Павел Филиппович.
– Прекрасно, Павел Филиппович, езжайте обратно в гостиницу, возьмете там остальных героев войны и с ними сюда. Только, прошу, в темпе.
– Ясно.
Маслюкову не понравилось – «возьмете остальных героев». При чем тут герои? Всем же понятно, они не герои, а киноартисты.
Когда он доставил вторую группу, на месте съемки вспыхивали и гасли прожектора, клубился дым и был слышен спокойный мужской голос, усиленный динамиком:
– Пиротехники на месте? Для общего плана дым нужен погуще. Поставьте несколько фугасов правей по гребню холма. Настенька, проверьте у Кирилла Павловича грим. Саша, не вижу солдат. Вы меня слышите?..
«Слышу!» – долетело издалека. Маслюков узнал голос очкастого. «А я-то поначалу думал – он самый главный».
Саша вел группу солдат. Шли они строем, у них уже были автоматы и каски.
Пропустив артистов вперед, Саша задержался у автобуса и, встретив напряженный взгляд Маслюкова, спросил:
– Бывали на съемках?
– Первый раз.
– Автобус нам будет нужен поздней. Вы имеете возможность принять участие в бою. – Саша улыбнулся и уточнил: – Как зритель, разумеется.
– Ясно, – сказал Маслюков. «Удачно вышло – не сам попросился, а приглашение получил».
Проводив взглядом Сашу, он запер машину и не торопясь отправился туда, где уже полным ходом шла подготовка к съемке.
Место предстоящего штурма с тыла ограничивала натянутая на колышках веревка с красными лоскутками, чтоб посторонние, а главное, ребятишки, уже набежавшие неизвестно откуда, не мешали людям работать. Не будь веревки, ребятня давно бы уже путалась в ногах у артистов, отвлекла бы от дела бородатого дядьку в синих брюках, в куртке и в белом картузике с пластмассовым козырьком. «Режиссер, – определил Маслюков. – Держится солидно, сидит на кране у киноаппарата, в руке микрофон и по сторонам смотрит, как генерал со своего энпэ».
– Напоминаю – танк в кадре должен дымиться, – тихо, но строго сказал бородач в микрофон, и Маслюков понял, что, конечно, он и есть режиссер.
Маслюков выбрал себе место, сел на пенек. Неподалеку на ящиках, на скамейках сидели солдаты. Узколицый что-то нашептывал девушке, которая кисточкой разрисовывала ему лицо – небритое, темное, только зубы блестят. Тут вопросов нет – артисту делают грим, чтоб на экране выглядел натурально. А насчет небритости, то бывало по-всякому. Многие, в том числе и он, Маслюков, если, конечно, позволяла обстановка, старались перед боем привести себя в порядок, в первую очередь побриться и так далее. И он в итоге себя лучше чувствовал, и на людей это хорошо влияло. Но вообще-то в кинофильме такие вот небритые, закопченные лица больше производят впечатление.
На все происходящее вокруг Маслюков смотрел заинтересованно и пристрастно, с удовлетворением отмечая, что все здесь выглядит совсем как т а м – и земля, словно бы перепаханная снарядами, и участок полосы укреплений в путанице колючей проволоки, и подбитый танк, который издали нипочем не отличишь от настоящего.
Маслюков глядел на лица артистов и думал: «Сплошь молодежь. Что агронома играл, тому лет тридцать, а остальным самое большее по двадцать, по двадцать два. Но вообще-то, по правде говоря, мы тогда тоже молодые были, да, но война нас по-быстрому научила уму-разуму. А эти – что? С них и спрос другой, они ж не солдаты, не офицеры, они артисты. Приехали на место работы, скоро начнут, а пока пусть отдыхают, беседуют».
Маслюков отвлекся от своих мыслей. Пиротехник в комбинезоне и в каске рассовывал в ямы фугасы, забрасывал их рыхлой землей, затем он произвел в отдалении пробный взрыв, и все вышло как надо – земля взлетела, а шума не было. Потом в кинофильме и звук нужный будет, и орудийные залпы и разрывы. Большое это искусство – так все в точности исполнить, как и было в боевой обстановке.
– Павел Филиппович! Можно вас?..
Он обернулся и увидел Сашу.
– Андрей Ильич просит к нему подойти. – Саша указал на режиссера, который уже слез со съемочного крана.
Маслюков бросил недокуренную сигарету, затоптал. «Интересно, для чего я ему понадобился?» Когда он подошел, режиссер протянул ему руку:
– Приветствую вас, Павел Филиппович!
– Здравствуйте.
– Меня зовут Андрей Ильич. Я заметил – вы сидите и терпеливо ждете, когда мы наконец начнем снимать…
– Точно.
– Объясню вам, в чем дело. Как видите – светит солнце, а нам нужна облачность.
– Наоборот, на солнце лучше снимать, – сказал Маслюков, все еще пытаясь догадаться, зачем его позвал режиссер.
– На экране безоблачное небо хуже смотрится, оно нейтрально. Облака больше соответствуют характеру эпизода, который мы собираемся снимать.
– Понятно, – вежливо кивнул Маслюков, хотя это ему было пока еще не совсем понятно.
– Товарищи! – обратился режиссер к артистам и ко всем, кто находился поблизости. – Разрешите вам представить Павла Филипповича Маслюкова. Сейчас он работает водителем автобуса, а в годы Великой Отечественной войны героически защищал Родину, награжден орденом Славы и многими медалями…
Маслюков удивился. Откуда режиссеру известны такие подробности? Наверно, это Петренко сообщил тому, кто оформлял заказ на автобус.
Андрей Ильич взял Маслюкова под руку и отвел в сторонку.
– Павел Филиппович, консультант нашего фильма полковник Рябцев, к сожалению, загрипповал и остался в гостинице…
Маслюков молчал. «Вот будет номер, если режиссер скажет: «Товарищ Маслюков, вы нас не выручите? Поглядите и скажите, правильно ли мы тут все делаем? Вы человек знающий, большой опыт имеете».
Андрей Ильич, улыбаясь, смотрел на Маслюкова, и можно было подумать, что он читает его мысли.
Маслюков вздохнул, потом спросил:
– Вы сами с какого года?
– Мне уже сорок три.
– Ясно. Борода ваша меня с толку сбила, я думал, вы постарше…
Он почувствовал облегчение. «Выходит, сам не воевал по возрасту. Тогда, конечно, почему ж не послушать ветерана».
– У меня к вам, Павел Филиппович, вот какая просьба. Все, связанное с эпизодом, который мы будем снимать, уже проконсультировано самым подробным образом, но вы-то здесь, на съемочной площадке, а полковник Рябцев в гостинице…
– Он полковник, а я старшиной вернулся.
– Дело не в воинском звании, товарищ старшина.
Не прошло и часа, как на небе, точно по заказу режиссера, появились первые клочья облаков, и на съемочной площадке все сразу же пришло в движение.
В выходном костюме и в галстуке Маслюков выглядел официально. Он выделялся в группе людей в солдатском обмундировании, среди операторов, осветителей, остальных членов киногруппы, одетых по-рабочему – в спецовках, в потертых джинсах. Маслюков снова прикинул – будь он в военном, слился бы с коллективом. А с другой-то стороны, хоть он не штатный, а все же консультант, значит, и вид может иметь соответствующий.
Маслюков побеседовал с артистами, «сержанту» дал ценный совет, «ефрейтору» перевесил гранату на другой бок, ответил по-деловому на несколько вопросов Андрея Ильича и почувствовал, что здесь, на съемке, он всем им не просто нужен, а даже необходим.
Спустя некоторое время, когда после команды «Ти-хо!» включились прожектора и из динамика раздался строгий голос: «Внимание! Начали!» – Маслюков на какое-то время перестал дышать. Одно дело – сидишь в кино, смотришь на экран, рядом в кресле Маруся. А тут все по-другому, тут вступили в бой солдаты и офицеры, все живое, всамделишное – люди, земля, дымное небо.
Маслюков широко раскрыл глаза и сжал зубы, его трясло от волнения. Проводив взглядом яростный бросок автоматчиков, он не сдержался и громко, с нарастающей силой закричал: «Впере-ед! Ура-а-а!..»
«А-а-а!» – кричали солдаты. Треск автоматных очередей, клубы сизого дыма, взлетающие фонтаны земли – все это, словно могучая взрывная волна подняла и отбросила старшину Маслюкова далеко назад, в суровые и победные дни войны.
Встретив вопросительный взгляд режиссера, он вскинул вверх большой палец.
Во время перерыва, Маслюков познакомился с Кириллом Павловичем, исполнявшим роль комбата. Беседуя с ним, он вспомнил старшего лейтенанта Агеева. Отличный офицер и душевный человек, он держался до удивления скромно. Кто б глянул на него летом сорок третьего в короткие часы затишья, подумал бы: уж не о таких ли, как он, сказано было в давние времена – «в бою застенчив»? Подумал бы так – и ошибся. Был Агеев храбрейшим из храбрых, и осталась у него, страстного голубятника, мальчишеская привычка: идя в атаку, он иной раз лихо свистел в два пальца, увлекая за собой солдат.
– Интересно, – сказал Кирилл Павлович, – яркая и неожиданная деталь!..
– И хорошо, что неожиданная, – сказал режиссер. – Давайте попробуем.
Они снимали очередной вариант начала атаки, и комбат свистнул. Получилось здорово. Маслюков закрыл глаза и как во сне увидел старшего лейтенанта Агеева, его смуглое лицо и белозубую улыбку.
Когда оператор и осветители готовили новую точку, к Маслюкову подошел Андрей Ильич:
– Спасибо за помощь. Я вижу, вас по-настоящему волнует наш фильм…
«Меня не фильм, другое меня волнует», – хотел сказать Маслюков, но промолчал.
– Павел Филиппович, может, хотите принять участие… – Он взглянул на Кирилла Павловича, и тот быстро кивнул. – Хотите?
– А что именно? – спросил Маслюков. Он уже догадался, что́ сейчас на уме у молодого бородача.
– Вы скажете – я не актер, но я от вас ничего особенного не требую. Переоденетесь, на часок-другой станете солдатом и вместе с ними…
Он не договорил. В этом не было нужды. Маслюков понял. Он посмотрел на Андрея Ильича, на Кирилла Павловича, на оператора, на артистов. Все с интересом смотрели на Маслюкова в ожидании его ответа.
– Что ж, я не против, – сказал Маслюков и после короткой паузы спросил: – Где можно переодеться и получить оружие?..
1975
