Текст книги "Избранное"
Автор книги: Борис Ласкин
сообщить о нарушении
Текущая страница: 25 (всего у книги 43 страниц)
Существует такое мнение, что люди в моем возрасте любят поговорить. Я считаю, это вполне естественно, хотя мне думается, дело не в возрасте. Мой сосед по комнате человек молодой, а поговорить мастер. Тут как-то я лежу отдыхаю, он является и прямо с порога начинает:
– В наш бурный стремительный век много лежать вредно – образуется лишний вес, а между прочим, в доме отдыха «Полесье» через день кино и отличный массовик-затейник. Полагаю – надо туда сходить. Ваше мнение?
Я говорю:
– Лично я – за.
– Прекрасно. Вы заметили, какая вокруг природа? Местные жители к ней уже привыкли. Дубрава шумит, птицы щебечут, облака в озерах отражаются – все нормально, так должно и быть. Но для меня, горожанина, вся эта неземная краса как памятный подарок… Вы прислушайтесь – какая тишина, а ведь не так уж давно здесь гремела и дымила война… Вставайте, только по-быстрому, сходим в «Полесье». Общение расширяет кругозор, и, кроме того, пешая прогулка – залог здоровья. Я кончил. Вопросы есть?
– Нет вопросов.
И вот отправились мы с ним в «Полесье». Оказалось, что идти туда всего ничего, не больше километра. Обогнули озерцо и, когда вступили в парк, увидели плакат нового кинофильма и на нем цифру «семь» – завтрашнее число.
– Не повезло нам, – сказал я, – прибыли на день раньше.
– Не имеет значения. Познакомимся с местным контингентом и с массовиком-затейником. Вон, в центре группы товарищ речь держит, скорей всего, это он и есть.
Подойдя ближе, мы увидели сухощавого седого мужчину в синем тренировочном костюме. Стоя на пеньке и сопровождая свои слова энергичными жестами, он говорил, по-видимому, что-то веселое – слушатели смеялись.
Заметив нас, он приглашающе помахал нам рукой и, когда мы приблизились, сказал:
– Нашего полку прибыло. Прошу!.. Будем знакомы. Я – Глебов Дмитрий Фомич. А вы кто такие будете? Только погромче доложите, чтобы все слышали.
Сперва представился мой сосед, затем я:
– Одинец Андрей Александрович.
– Очень приятно, – дружелюбно поклонился Дмитрий Фомич и вдруг внимательно, даже очень внимательно поглядел на меня.
– Нам тоже очень приятно, – сказал я, – тем более ходят слухи, что вы знаменитый массовик…
Казалось, Дмитрий Фомич не слышал, он продолжал смотреть на меня.
– Дорогие товарищи! – сказал он. – Сейчас вы будете свидетелями необыкновенной встречи. Если мне не изменяет память, я вижу перед собой Аньку Одинца.
Я пожал плечами. Анькой меня звали в детстве, а было это очень давно. Кто же он, Дмитрий Фомич? Неужели земляк – оршанец?
– К великому сожалению, Анька меня не узнал. Ничего удивительного. По последним данным науки с годами люди меняются. Но ничего, сейчас я ему напомню что-нибудь из нашего с ним доисторического прошлого, и он тогда поймет, с кем имеет дело. Думаю, что и вам, друзья, тоже будет интересно послушать. Не возражаете, Андрей Александрович?
– Не возражаю. Даже наоборот – приветствую.
– Хорошо… Значит, так… Минуточку, минуточку… – Дмитрий Фомич задумался, и на лице его появилась улыбка. – Представьте себе, друзья, тихий городок в Белоруссии на берегу Днепра. Жизнь течет спокойно, размеренно, и вдруг: «Внимание! Спешите видеть! В городском саду состоится грандиозное представление. Открыта продажа билетов. Цены общедоступные!» Сами понимаете, задолго до начала вся наша ребятня в городском саду. Выступает заезжий факир. Он делает необыкновенные трюки – босиком гуляет по гвоздям, запросто глотает шпаги, одним словом, творит черт-те что. Мы стоим, глядим и не дышим. А представление продолжается. В саду вырыта яма, рядом приготовился духовой оркестр. Помощник факира объявляет: «Смертельный номер! Нервных просят удалиться! Сейчас на ваших глазах факир будет заживо предан земле!» И тут мы видим, как, прощаясь на ходу со зрителями, факир идет к яме. Он говорит что-то на заграничном языке и прыгает вниз. Над ямой быстренько кладут доски, поверх досок насыпают холмик и бросают цветы. Пока происходит это мероприятие, оркестр для настроения исполняет похоронный марш. Никогда в жизни мне не приходилось слышать, чтобы похоронный марш играли в таком ураганном темпе. Оркестр закончил, помощники раскидали землю, откинули доски, и через минуту, когда из ямы как ни в чем не бывало появился факир, все захлопали, а одна женщина на нервной почве рухнула в обморок. Когда эту женщину привели в чувство, оказалось, что это была супруга факира.
Дмитрий Фомич обернулся ко мне:
– Ну? Неужели ты это позабыл?.. Ладно, не мучай свою память, я тебе сейчас еще что-нибудь напомню… Перенесемся в начало тридцатых годов. В воскресенье там же, в нашем городе, разворачивается массовое агитдействие. По Соборной площади маршем идет колонна, изображающая немецких безработных. Идут мужчины, женщины и дети, и среди них я. Мы шагаем и поем революционную песню. И вдруг на площадь верхом на коне выезжает полицей-президент. Эту роль исполнял Ефим Качурин из союза кожевников. На голове у полицей-президента цилиндр, в руке сабля. Когда полицей-президент выехал, он решил для большего эффекта поднять коня на дыбы, но конь, как видно, этого не проходил. Он исполнил нечто не предусмотренное программой. И тогда полицей-президент заорал: «Приказываю разойтись! Доннер веттер!» – что значит «Гром и молния!». А мы не испугались и продолжали петь. Полицей-президент взмахнул саблей, и на площадь сразу выехала городская пожарная команда. Все пожарники были в раскрашенных касках. Они встали к насосам и вооружились шлангами с медными наконечниками. Пожарников было немного, явились только свободные от дежурства, им помогали ребята, и среди них был Анька Одинец. А я, как вы уже знаете, находился в колонне революционных безработных. Вся наша дружная колонна с нетерпением ожидала, скоро ли начнется полицейский произвол. Дело в том, что день был очень жаркий, нам по сценарию предстояла освежающая водная процедура… Я немножко отвлекусь и скажу, что как раз в то лето я крепко подружился с девочкой по имени Дуся, но на эту же девочку имел виды еще один паренек из нашей компании – Анька. И все для меня сложилось на редкость удачно. Дуся стояла в толпе зрителей. А мы промокли, но нам было жутко весело, мы пели и не отступали ни на шаг. Дуся видела, как вода из пожарного шланга била мне в грудь, я захлебывался, но не отступал. Как вы понимаете, этот сеанс классовой борьбы завершился нашей победой. У пожарников кончилась вода, и они под общий хохот и свист умотали вместе с полицей-президентом, а мы, еще тесней сомкнув свои ряды, с высоко поднятыми красными флагами совершили круг почета…
Рассказ Дмитрия Фомича вызвал общее оживление, и кто-то из отдыхающих спросил:
– А что сталось с той девочкой Дусей?
Дмитрий Фомич улыбнулся и мельком взглянул на меня.
– Дуся была умная девочка, она примкнула к тем, кто шагал под красными флагами. А потом… потом она выросла и вышла замуж за Митьку Глебова.
– За Глебова? То есть за вас?
– Так точно.
Я смотрел на Дмитрия Фомича, на своего земляка и сверстника, и пред моими глазами встал Митька Глебов – сын оршанского железнодорожника, заводила и весельчак. Я вспомнил его отца, сутулого и большерукого, вспомнил их домик, крытый серой дранкой, всеми тремя окнами глядевший на Днепр. А Дусю я так и не вспомнил. В моей памяти, заметно ослабевшей с годами, путаясь и обрываясь, мелькали картинки нашего босоногого неповторимого детства.
– …Вся сложность состоит в том, дорогой мой, что, когда люди расстаются на столь долгий срок, не сразу разговор завяжешь. Если бы нас с тобой одна только война разлучила, все было бы проще. «Где воевал? Где начал? Где закончил? Как семья жила?» И тэ дэ и тэ пэ. А мы с тобой сколько лет шли как две параллельные линии, с той только разницей, что в геометрии они не сходятся, а в жизни, пожалуйста, вот как у нас сегодня получилось.
Положил бы ты передо мной анкету, я бы ее, не торопясь, заполнил только по делу, безо всяких эмоций… Отдыхающий, который у меня про Дусю спросил, ответ получил, и он его полностью устроил. Ему больше ничего знать не надо. А тебе я, конечно, отвечу поподробней… Большую мы с ней жизнь прожили. Кое в чем обогнала меня Дуся, за партизанские дела свои Героя получила. Сейчас она у дочки, у Лиды, в Бресте. Помогает ей сынишку в люди выводить. Лида смеется: «Вы говорите, мама: «Боюсь, как бы Игорек не простудился, как бы он с дерева не упал». Если вы всего так боитесь, как же вы Золотую Звезду Героя носите?»
Я тебе честно скажу – у меня к супруге ни зависти, ни ревности. «Сочтемся славою, ведь мы свои же люди». Правильно Маяковский сказал. Каждый делает свое дело.
Некоторые, возможно, думают, что я здесь, в «Полесье», от жизни в укрытие ушел. С утра до ночи сплошной отдых. Солнце, воздух и вода – ни заботы, ни труда… Теперь считай, что я на твою анкету отвечаю. Вопрос – участие в Великой Отечественной войне. Ответ – с первого и до последнего дня. Вначале в армии, а после ранения и госпиталя в партизанском отряде… Я в этих райских местах, где мы сейчас с тобой природой любуемся, не одну пару сапог стоптал.
В «Полесье» чем хорошо? Квартирка отдельная в доме обслуживающего персонала. Все удобства, окна выходят прямо в лес. Лида приезжает погостить с Игорьком, и Дуся себя тут неплохо чувствует, все-таки возраст. Она уже на пенсии, да и я тоже, как говорится, юный пенсионер.
Должность моя именуется – культорганизатор, массовик. Сатириков хлебом не корми, дай им над этой профессией потешиться – два притопа, два прихлопа… Но если говорить серьезно, то, учитывая мой возраст и не такое уж богатырское здоровье, работа по мне. И знаешь, что для меня в ней самое дорогое? Люди. Такие тут бывают встречи, такие биографии открываются, что иной раз жалею, что не дал мне бог таланта, не родился писателем, а то бы многое на бумагу перенес – и молодым в назидание, и так просто, как говорится, для информации.
Ты меня извини, я еще не спросил, кто ты сейчас есть, где работаешь, чего достиг, какие заслуги имеешь перед человечеством. Рассказ за тобой. Ну а я… я несу свою службу, я отвечаю за то, как трудящиеся проводят отдых, не чересчур ли часто забивают «козла», уделяют ли должное внимание культурным мероприятиям и современным танцам… Но это я так, к слову. А вообще-то я доволен. Доволен тем, что нужен людям, и самое-то интересное – ты, возможно, думаешь, я хвастаюсь, – люди тоже на меня вроде бы не обижаются. Они и говорят об этом, и пишут в книге отзывов.
Недавно один товарищ из Москвы, отдыхающий, в день отъезда свои впечатления в стихах изложил: «Друзья! Я сегодня жалею о том, что я покидаю прекрасный ваш дом. Спасибо за ласку, за светлый простор зеленых полей и прозрачных озер, за все, что у вас хорошо и красиво, – большое спасибо, большое спасибо».
Мы с тобой, Анька, увиделись чисто случайно, и я очень рад. Не оттого только, что земляка встретил. Где-то я прочитал, что воспоминания тем отличаются от гостей, что приходят без приглашений. Это точно. Бывает, что и повода-то особого нет, а вдруг жизнь твоя поворачивается на сто восемьдесят градусов, и глядишь ты на себя вроде бы со стороны, как говорится, с вершины прожитых лет.
Совсем я тебя заговорил. Прошу – приходи еще. У нас в «Полесье» культмассовая работа поставлена получше, чем в вашем доме отдыха. Придешь – посидим, обменяемся мыслями. У нас через день кино, экскурсии бывают, лично я их провожу. Так что давай, заходи…
Птицы в лесу пели на все голоса, провожая уходящий день. Широкая тропинка выкидывала затейливые петли – то ныряла в овражек, то терялась в кустарнике, то, казалось, кружила на одном месте, но при всем при этом заблудиться в лесу было невозможно – время от времени в зелени деревьев броско выделялись стрелки-указатели – «В музей».
На экскурсию отправились многие, большинство из «Полесья», кое-кто из нашего дома отдыха, в том числе я и мой сосед. Он уже успел познакомиться с девушкой, аспиранткой из Минска, и в дороге не терял времени. Повесив через плечо связанные шнурками полуботинки, он бодро шагал босиком и говорил, говорил. Ему хотелось, чтобы слышала не только симпатичная минчанка, но и все остальные.
– То, что я хожу босой, сближает меня с Львом Николаевичем Толстым, но только отчасти, так сказать, чисто внешне. Главная моя цель сегодня быть как можно ближе к родной земле…
Ступив в низинку, еще не просохшую после ночного дождя, он поскользнулся и, взмахнув руками, шлепнулся на землю.
– Эта цель вами уже достигнута, – смеясь, сказала девушка.
Круглолицый мужчина в очках вытер платком лоб и вздохнул:
– Долго мы идем…
– А куда нам торопиться? – спросил Дмитрий Фомич.
– Мне кажется, путь можно было бы и спрямить для удобства.
– Для удобства?.. А н а м было так удобней.
– Кому – нам?
– Тем, кто тут воевал, кто в лесу уходил от фашистских карателей. Эти путаные тропки многим жизнь спасли.
– Но то было в войну…
Дмитрий Фомич нахмурился.
– Когда решили создать здесь музей партизанской славы, группа бывших партизан внесла предложение сделать данный район заповедным. Сейчас вы увидите мемориал – партизанские землянки в том самом виде, какими они были… А если начать спрямлять и все тут благоустраивать, можно сделать многое. Установить, к примеру, центральное отопление вместо печурок и костров, лампы дневного света на деревьях развесить. Средства есть, можно особо не жаться…
Метнув взгляд на круглолицего, Дмитрий Фомич остался доволен, его слова оказали должное действие, собеседник был заметно смущен.
Когда мы пришли в партизанский лагерь и огляделись, наверно, не один я подумал о том, как умен и дальновиден был тот, кто первым подал прекрасную мысль сохранить для будущих поколений в нетронутом виде все то, что сегодня под летним мирным небом переносит нас в грозные годы минувшей войны. Я видел, как взволновал и задел за живое каждого этот скромный, шелестящий листвой партизанский музей.
Мы уселись за поваленные деревья у коновязи с рубленой колодой, полной воды, и словно бы ненароком забытыми ведрами и уздечками. Дмитрий Фомич начал рассказ о боевых делах своего отряда, и я вспомнил его слова о том, что он жалеет, что не родился писателем.
Я слушал его, и мне представилось, что именно сегодня он впервые пришел сюда после победы и впервые, нисколько не заботясь о гладкости речи, решил поведать о пережитом.
Мы обошли весь партизанский лагерь и оказались на поляне. Она была до удивления круглой. Сквозь листву тесно обступивших ее деревьев прорывались лучи заходящего солнца.
В центре поляны возвышался строгий обелиск. У его подножия на чисто оструганной, потемневшей от времени скамье лежали цветы – не торжественные венки, не гирлянды, а простые букетики полевых цветов – желтых, сиреневых, белых. На бронзовой доске в две шеренги выстроились фамилии, а над ними дугой блестели буквы: «ВЕЧНАЯ СЛАВА ГЕРОЯМ ПАРТИЗАНАМ».
Мы прочитали про себя фамилии павших героев, и вдруг кто-то произнес:
– Глебов Игорь…
И здесь я вспомнил – в нашем первом разговоре Дмитрий Фомич упоминал о дочери Лиде, а Игорь, Игорек, так, кажется, зовут его внука, Лидиного сынишку…
Мне показалось, что Дмитрий Фомич чего-то ждет, и тогда я решился спросить:
– Сын?
Он молча кивнул.
Кто-то из отдыхающих укоризненно покосился в мою сторону – надо ли было это спрашивать?
– Здесь лежит мой сын Игорь, – сказал Дмитрий Фомич. – Когда он погиб, ему было без сорока дней семнадцать лет. Отчаянный был парень. Характером в Митьку Глебова.
Он повернулся ко мне и доверительно шепнул:
– А внешне – вылитая Дуся. Одно лицо…
Мы постояли у обелиска.
– Ну, что же, друзья, время. Пора домой, – негромко сказал Дмитрий Фомич и медленно провел ладонью по своим седым волосам, как человек, уставший после долгого и трудного пути. – Пошли!..
1976
СПАСИБО СЛЕСАРЮНа просмотре нового спектакля в городском драмтеатре Виктор Алексеевич Мурин, ответственный работник управления, сидел, откинувшись на спинку кресла, скрестив на груди руки. Эта поза всегда производила впечатление. Он то и дело перехватывал обращенные на него внимательные взгляды. В каждом театре есть специалисты, способные по выражению лица начальства предугадать судьбу спектакля – примет, не примет, похвалит, поругает.
Его мнение о спектакле имело значение, и он никогда не торопился с ответом на вопрос «Вам нравится?». На этот случай у него была наиграна тайная комбинация. Во время просмотра в театр звонила секретарша Анна Павловна и просила передать, чтобы Виктор Алексеевич немедленно позвонил, он знает куда. О звонке Анны Павловны Мурину шепотом сообщали в зрительном зале. Сразу же после просмотра он быстро шел к телефону в кабинет директора или главрежа, набирал номер и произносил в трубку: «Говорит Мурин. Да. Сейчас буду». И все.
Рассеянно слушая реплику артистов, Мурин подумал о том, что на сей раз после сообщения о телефонном звонке, пожалуй, нелишним будет привести в действие комплексную операцию – «Звонок» и «Сердце». Ответить по телефону и вслед за фразой «Буду через десять минут» прижать руку к груди и поморщиться. Тут ни у кого и рот не откроется приставать к нему с вопросом о спектакле. Мало того что человека вызывают т у д а, у него к тому же еще и нелады с сердцем. Тут главному режиссеру или директору театра всего и останется, что подать Виктору Алексеевичу пальто и сказать на прощание: «Совсем вы себя не щадите».
Намечая очередной раз путь к спасению, Мурин внезапно ощутил легкое беспокойство. Есть подозрение, что каждая операция в отдельности и обе вместе уже знакомы главному режиссеру Петру Гусеву – выпускнику театрального института. Гусев сдает третью постановку, с двумя предыдущими все обошлось благополучно, а вот что будет с третьей – пока не ясно. На сцене разыгрывается довольно острая пьеса на производственную тему, действие происходит на молочном заводе, и всевозможных проблем в этой пьесе как килек в банке.
Теснимый ворохом сомнений, Мурин с тревогой отметил, что просмотр вот-вот кончится, а Анна Павловна все еще не дает о себе знать.
Что же делать? Придется найти какой-то надежный выход.
Проще всего – отшутиться. Это первый вариант.
А еще можно применить универсальную формулу – «Нет слов!».
Да-да, так и заявить: «Нет слов!» А уж там понимайте как угодно. «Нет слов» – не о чем говорить, до того это слабо. Или «нет слов» – говорить не о чем, до того все здорово.
Сразу, как только закрылся занавес, к Мурину подошел главный режиссер. «Сейчас спросит и отдышаться не даст», – подумал Мурин и ошибся. Гусев не задал обычного вопроса.
– Мне сюда в театр не звонили? – осведомился Мурин.
– Этого не знает никто, – ответил Гусев и почему-то улыбнулся. – Вполне возможно, что и звонили…
«Молодой совсем, а уже развязный», – подумал Мурин.
– Что-то у нас с телефонами произошло непонятное, – пояснил главный режиссер. – Наверно, авария. Если бы вы понадобились, вас бы нашли. В управлении, по-видимому, знают, что вы в театре?..
– Знают, – подтвердил Мурин. «Ну, не теряй время, спроси о спектакле, а я тебе отвечу: «Нет слов».
– Такие вот дела… Виктор Алексеевич, я хотел у вас спросить, видали по телевизору, как наши играли с канадскими профессионалами?..
– Нет слов, – ответил Мурин. «Молодой, а уже хитрый».
– Я лично получил огромное удовольствие. Ваше пальто у меня в кабинете.
Когда они пришли в кабинет главного режиссера, Мурин снял телефонную трубку.
– Я думал, вы пошутили, а он, оказывается, и правда молчит… – «Неужели специально выключили, чтоб меня к стенке прижать?»
В кабинет вошел директор театра, с порога сообщил:
– У нас телефоны не работают. Позвонили в бюро ремонта, обещали исправить.
– Как же вы позвонили, если телефоны не работают? – усмехнулся Мурин.
– Из автомата.
– Ясно… Ну что ж, ничего страшного. – Мурин понял, разговора уже не избежать. Вот художник заглянул, и заведующая литературной частью, и артист Луганский. Еще кто-то пришел, и все с интересом и с ожиданием смотрят на него. Последним пожаловал артист Левко – прекрасный комик, любимец города.
– Уважаемые товарищи! Дамы и господа! Леди и джентльмены! Прошу прощения, что заставил себя ждать. – Левко отвесил церемонный поклон. – Но ведь негоже начинать серьезный разговор, пока не явился я как представитель мыслящей интеллигенции. Так что могем приступать…
Мурин улыбнулся. «Хорошо, что появился этот веселый артист. И разговор может получиться шутливый».
Главный режиссер с симпатией смотрел на Левко.
А старый комик поклонился портрету Станиславского, вернулся к двери и плотно закрыл ее, тяжелую, украшенную резьбой. Сухо щелкнул английский замок. С сознанием исполненного долга Левко опустился в кресло и произнес:
– Мы пленены, виконт! И я клянусь, лишь добрый дух или счастливый случай нам возвратит свободу. Будем ждать.
– А если кто не может ждать, у кого срочные дела? – включаясь в шутливый тон, спросил Мурин.
– Напрасно дверь закрыли, Яков Кириллович, – сказал директор. – Душно здесь и к тому же накурено… Откройте, пожалуйста.
– Будет сделано.
Подойдя к двери, Левко попытался ее открыть, но это ему не удалось. В замке, видимо, что-то заело.
– Надо же, какая глупость приключилась, – сказал директор театра, но по виду его нельзя было с уверенностью сказать, так ли уж он сильно огорчен. – Ничего, товарищи, рано или поздно мы отсюда выйдем.
Мурин снял с вешалки пальто. «Уйти бы надо. Прямо сейчас».
– Пригласите слесаря. Он откроет.
– Правильно, Виктор Алексеевич.
Директор постучал в дверь.
– Войдите! – ответили из коридора.
– Я давно прошу сменить этот замок, – сказал главный режиссер.
Директор снова постучал.
– Товарищи! Кто-нибудь! Позовите Нину!..
– Очень нескладно получилось, – сказал Мурин. – Меня там люди ждут.
– Минутное дело, – сказал директор. – Вам будет жарко в пальто, вы пока снимите.
– Ничего.
– Анатолий Фомич! – раздался за дверью женский голос. – Это я – Нина. Что случилось?
– Замок сломался. Мы выйти не можем. Быстренько найдите слесаря.
– Бегу!
За дверью стало тихо.
– Давайте пока что-нибудь споем, – предложил Левко, – можно из «Князя Игоря»: «О, дайте, дайте мне…»
– Подойдет, – согласился Мурин. – «Князь Игорь» – классическая вещь. – «Пусть люди знают, что и я тоже не лишен юмора».
– Нет, петь мы, пожалуй, не будем, – сказал главный режиссер. – У меня есть другое предложение. Давайте обменяемся, хотя бы коротко, по поводу нашего спектакля…
– Замечательная идея! – обрадовалась заведующая литературной частью.
«Если минуту назад я еще сомневался, то сейчас уверен, что так называемый «случай» был отлично подготовлен». Мурин произнес это мысленно, а вслух сказал:
– Не имею возражений. – «Ну что, голубчики! Думали, я растеряюсь?»
– Полагаю, я выражу общее мнение, поскольку мы все здесь люди заинтересованные, если попрошу Виктора Алексеевича высказать хотя бы самое главное впечатление. Как вам спектакль?..
Лучшие мастера театра могли бы поучиться у Мурина держать паузу. Не помолчать, а именно выдержать паузу, в которую вмещается все – и размышления, и художественный анализ, и необходимость найти самые точные слова, которые, как известно, ценятся на вес золота, особливо если их произносит руководство.
И Мурин заговорил только тогда, когда ощутил, что его пауза обрела должную значительность.
– Искусство театра, товарищи, отличается от живописи и от скульптуры. У каждого искусства свои законы… О вашем спектакле я скажу так – он, как говорится, вызывает желание подумать…
– Это уже кое-что, – с надеждой произнес Гусев и скромно улыбнулся.
Мурин помолчал. «Его работа! Телефоны – ладно, случай. Но ловушка в кабинете, безусловно, гусевская затея».
– Спектакль требует серьезного обсуждения, как говорится, в полном объеме… Наша задача – взвесить все «за» и все «против», чтобы подчеркнуть именно то, что несет основную нагрузку, которая, в свою очередь, нацеливает исполнителей образов наших современников, шагающих в завтрашний день, который, в свою очередь, является продолжением сегодняшнего дня. Я лично, товарищи, в этом просто-таки убежден…
Здесь Мурин исполнил очередную паузу. Она была необходима. Слушателям предстояло как следует воспринять сказанное, убедиться в глубине его художественного мышления и осознать свою огромную ответственность в свете новых творческих задач.
За дверью раздался голос Нины:
– Анатолий Фомич! Слесаря нет на месте. Говорят, скоро будет. Вы не волнуйтесь.
– А мы нисколько не волнуемся, – громко, даже с некоторым вызовом сказал Мурин. Произнесенная им программная речь добавила ему уверенности. Инициатива была уже целиком в его руках. Он расстегнул, а потом и снял пальто.
– Как слесарь появится, тащите его сюда, – приказал директор и вновь обратил взгляд на Мурина, полагая, что у того успели уже созреть новые ценные соображения.
Мурин погрузился в раздумье, и тогда главный режиссер спросил:
– Виктор Алексеевич, как вам кажется, достаточно ли выявлены и главные смысловые акценты, и, так сказать, основная идея пьесы?
Мурин погладил лоб, светлые вьющиеся волосы. «Вопрос вроде бы ясный – «достаточно ли выявлены?». Ответить можно – «достаточно» или «недостаточно». Но это будет упрощенный подход. Такая определенность хороша в сапожном производстве. А в искусстве нужен другой метод. Тут самое главное – не надо пальцем тыкать».
– Я вам так скажу, товарищи. Каждое произведение содержит в себе то или иное содержание. Все действующие лица без исключения выражают мысли, а в отдельных случаях и определенные идеи. В чем состоит наша задача? Она состоит в том, чтоб донести все это до нашего сведения и до нашего понимания. Ромен Роллан, его, безусловно, многие товарищи знают, в свое время правильно выступил… Я боюсь неточно привести его слова и скажу основное. Ромен говорил, что задача искусства – изображать явления жизни. Надо, я думаю, с ним согласиться. Это, понимаете, и будет ответ на наш вопрос.
Главный режиссер посмотрел на директора. Директор – на артиста Луганского. Луганский – на заведующую литературной частью. Заведующая литературной частью – на комика Левко, а Левко – на запертую дверь.
Мурин заметил этот многозначительный обмен взглядами. Выходит, дал он товарищам пищу для размышлений. Помог что надо осознать и сделать соответствующие выводы. Одним словом, осуществил на практике свое руководство городским драмтеатром.
– Понятно, – негромко произнес главный режиссер и закурил.
– Анатолий Фомич, – раздался голос Нины, приглушенный массивной дверью. – Все в порядке! Слесарь вернулся.
Не прошло и десяти минут, как слесарь сделал свое дело и дверь открылась.
Мурин надел пальто. Все вышло на редкость удачно. Заточение длилось не так долго, он за это время дал возможность почувствовать отдельным товарищам, что не зря ест хлеб и может в любой момент, если надо, ответить на самые сложные вопросы.
Он легко понял настроение всех, кто по воле случая оказался с ним запертым в одном кабинете. Все они были опечалены тем, что их свидание было коротким. Им столько удалось узнать и понять за это время, а не вернулся бы так скоро слесарь, они наверняка узнали бы еще больше о сложных и вечных проблемах искусства.
Покинул кабинет Мурин вместе с директором и главным режиссером. Те молчали.
Потом, словно спохватившись, главреж обернулся и с чувством произнес:
– Спасибо слесарю. Большое спасибо.
Слесарь уложил в чемоданчик свои инструменты и махнул рукой: мол, не стоит, чего там.
Кабы ведал Виктор Алексеевич Мурин, за что главный режиссер театра поблагодарил слесаря.
Но он не знал.
Впрочем, не знал этого и слесарь.
1976
