Текст книги "Избранное"
Автор книги: Борис Ласкин
сообщить о нарушении
Текущая страница: 10 (всего у книги 43 страниц)
Вы любите природу?
Лично я обожаю природу. Представляете себе – раннее утро, синее небо. Тополя роняют белый пух. Красота!
На берегу озера расположились страстные рыболовы, и среди них мой уважаемый тесть. На террасе дачи в Опалихе встречает утро теща – она еще с вечера уехала к старшей дочери. А Тамара – моя жена, надев рюкзак, отправилась в окрестности Звенигорода.
Да здравствует природа!..
Вот уже четвертое воскресенье я остаюсь дома один. Ровно к десяти утра приходит Виктор Павлович – инженер, мой товарищ по работе. Тут же является и Серега Коробейников.
Мы кратко обмениваемся новостями и садимся за стол.
Мы не играем в карты. И не забиваем «козла». Мы конструируем приемники, знаете, такие портативные на транзисторах. Это великолепная штука. Виктор Павлович делает уже второй. Последний его приемник, клянусь, не хуже японского. С тринадцати метров. Растяжка. Волну держит как зверь!..
Сидим мы так, трудимся, балакаем на технические темы, и вдруг Виктор Павлович спрашивает:
– Тамара на тебя не обижается?
– За что?
– Что в выходной остаешься дома…
– Я же не пьянствовать остаюсь. Она знает, чем мы занимаемся.
– Это-то верно. Но все же…
– Что «все-же»?
– Женщина – всегда женщина. Если бы ты был там, вместе с ней…
– Но ведь она не в одиночке. Там у них целая компания.
Виктор Павлович почему-то переглянулся с Серегой и спросил:
– А ты всех знаешь в этой компании?..
Вообще-то говоря, я человек не ревнивый. Если жена проводит выходной день в компании друзей и знакомых в живописных окрестностях Подмосковья, в этом, я считаю, нет ничего плохого. Что здесь такого особенного? Все нормально. Человек в коллективе. Не отрывается. Все вместе. Одна компания. И я там всех знаю. Вернее сказать – почти всех. Вообще говоря, если бы я был ревнивым и у меня были бы какие-то основания, я бы, конечно, мог что-то там подумать. А так чего мне волноваться, нервную систему расстраивать? Все спокойно, я считаю. Все нормально. Человек в коллективе…
– Что же ты молчишь? – спросил Виктор Павлович. – Ты что, вопроса не понял?
– Вопрос-то я понял. Я только не вполне понимаю, почему ты мне задал этот вопрос…
Тут Виктор Павлович как-то странно вздохнул и перевел разговор:
– А если шкалу не цифрами, а точками метить? Оригинальней будет, а?
– Можно и точками, – сказал я и подумал: «Если бы Тамара была одна, а там народу полно. Большинство работают вместе. Коллектив. У людей общие интересы. Все нормально».
– Лучше один раз увидеть, чем сто раз услышать! – ни к селу ни к городу сказал Серега.
Я удивился:
– Чего это ты вдруг вспомнил?
– Да так. К слову пришлось.
– Интересно, – сказал я, – интересно это слышать от радиолюбителя… Давайте-ка еще разок проверим схему.
Так мы работали часов до четырех. Потом стали прощаться. Тут у меня возникло желание снова вернуться к прежней теме, но я решил – не стоит. Не надо. Ни к чему.
Уже уходя, Виктор Павлович спросил:
– Значит, в будущее воскресенье опять у тебя? Как говорится – на том же месте в тот же час?..
– Созвонимся, – сказал я. Они ушли.
Когда я доставал «Крокодил» из ящика для почты, оттуда выпало письмо, адресованное мне. На конверте было написано: «Лично».
Письмо было напечатано на машинке.
«Вы очень любите радио. Это хорошо. Кроме слуха человек должен обладать зрением. Ваша жена молода и красива. Если вы плохо видите – закажите очки. Желаю счастья!
Ваш доброжелатель».
Честно сказать – я малость растерялся.
Я несколько раз перечитывал письмо. Выкурил пять сигарет. Выпил кувшин воды со льдом.
Тамара вернулась поздно вечером в отличном настроении. Сперва она продемонстрировала загар. Потом долго и художественно описывала окрестности Звенигорода. А потом посмотрела на меня, словно видит меня впервые.
– Володя, – сказала она, – на тебя же просто жалко смотреть!..
– А ты не смотри, – сказал я.
Она, наверно, не заметила моего холодного тона. А может быть, сделала вид, что не заметила.
– Такой ты у меня бледный, немощный…
Это было уж чересчур. Я промолчал и вдруг вспомнил Лопушинского из технического отдела. Неделю назад Лопушинский вернулся с соревнований по тяжелой атлетике.
– Транзисторный приемник весит меньше, чем штанга, – сказал я.
Тамара внимательно взглянула на меня, пожала плечами, а я развивал наступление:
– Если мы с тобой доживем до следующей зарплаты, я, пожалуй, действительно куплю себе очки.
– У тебя что, плохо со зрением?
– Говорят, – это слово я произнес раздельно, – говорят, что плохо!..
Тамара отвернулась – видимо, пыталась скрыть смущение.
– Ну вот что, – решительно сказала Тамара, – отправляйся-ка в душ. Ты так прокурился, просто ужас!..
Я пошел в душ. Мне хотелось побыть наедине со своими тревожными мыслями.
Стоя под душем, я насторожился.
– Виктор Павлович, – донесся до меня приглушенный голос Тамары, – все в порядке. Он получил мою анонимку. Эффект грандиозный. С минуты на минуту ожидаю семейную сцену. Он сейчас набирается бодрости. Душ принимает. Да. Все, больше не могу говорить. Он уже выходит!..
Перед тем как выйти из ванной, я посмотрел в зеркало. Выглядел я подходяще. Лицо у меня было как у народного артиста Бондарчука в кинофильме «Отелло».
За ужином я хмурился и молчал. Молчала и Тамара, но было видно, что она в прекрасном настроении.
…Сегодня воскресенье, и мы собираемся за город.
Кроме меня и Тамары едут Виктор Павлович и Серега.
Погода отличная. Приедем на место, расстелем скатерку под зеленым шатром и будем собирать свои транзисторные приемники.
Испытаем технику на свежем воздухе. Город далеко, природа, никаких помех, кроме пения птиц.
Но это ничего. Если в приемнике хороший динамик, птицы не помеха.
Пусть себе поют на здоровье.
1967
НАЧАЛО РОМАНАЛиза вымыла голову зеленым польским шампунем. Медленно расчесывая волосы, она закрыла глаза и ощутила приятный горьковатый запах нагретой солнцем хвои. Совсем как в лесу. Еще бы сюда голоса птиц, и все, больше ничего не надо. Можно лечь на травку и лежать, лежать, не открывая глаз и ни о чем не думая.
Она надела халат и вышла из ванной. Задергивая штору, взглянула в окно. Что такое? Под вечер было тепло, и пожалуйте вам – снег. Валит крупными хлопьями, но какой-то несерьезный, даже крыши не успели побелеть, ложится и сразу тает.
Зазвонил телефон. Лиза сняла трубку:
– Алло!
– Это я, – она узнала голос Тамары, – ты что делаешь?
– Волосы накручиваю на бигуди.
– Себе?
– Управляющему домом.
Тамара засмеялась.
– Значит, ты одна? Сейчас же приезжай ко мне. Есть разговор.
– Сурьезный?
– Более чем. Если приедешь, – негромко, со значением произнесла Тамара, – я познакомлю тебя с одним человеком.
– Исключено, – сказала Лиза. – Я не в форме.
– Мы будем вдвоем, – сказала Тамара, – я и ты.
– А где Игорь?
– Игоря нет. Он придет поздно.
– А этот… человек?
– Его не будет.
– Ничего не понимаю.
– Приезжай – поймешь!
Лиза улыбнулась, она ждала, сейчас Тамара скажет: «Я пошутила, хотела тебя заинтриговать», но в трубке пели уже гудки частые и нетерпеливые: ну? ну? ну?..
Положив трубку, Лиза вспомнила – сегодня после пятиминутки рентгенолог Мусин поинтересовался ее планами на вечер. Она пожала плечами – спросил-то ведь явно из вежливости, дядечка немолодой, семейный, у него свои планы, у нее свои.
А какие у нее, собственно говоря, планы на вечер? Во-первых, вымыть голову и привести ее в порядок. Это уже почти сделано. Затем – сварить себе большую чашку кофе. Обязательно дописать заметку в стенгазету. А потом? Потом можно наконец и почитать. Сегодня в метро она купила новую книжку Брэдбери «Вино из одуванчиков».
Зазвонил телефон. Лиза сняла трубку и загадала: если опять Тамара, – значит, у нее что-то серьезное.
– Алло!
– Как, ты еще дома? – удивилась Тамара.
– Иду, – сказала Лиза. – Уже выхожу.
Сперва поговорили о разных разностях и выпили чаю с яблочным пирогом. Удивительно – как Тамара успевает, и печь, и стряпать, и вязать мужу немыслимой расцветки свитер, и еще плюс ко всему писать свою кандидатскую? Лизе проще. Она одна. Рядом с поликлиникой столовая, там вполне приличные обеды. Дома – полуфабрикаты, суп из пакета и никаких свитеров. Красота, кто понимает!..
В какой-то момент Лиза заметила – Тамара ее не слушает. Вяжет и при этом как-то странно улыбается.
– Чересчур у тебя загадочный вид, – сказала Лиза.
Тамара отложила вязанье.
– Значит, так…
– Смелей, доктор Коренец.
– Не знаю, с чего начать…
– Начни так: «Был тихий вечер. Две врачихи сидели на кухне и одна из них…»
– Подожди, Лиза… Скажи, ты допускаешь такую ситуацию – мужчина случайно встретил женщину, и она сразу ему понравилась… А?
– Такие случаи бывают, – сказала Лиза. – А эта женщина, часом, не медик?
Тамара утвердительно кивнула. «Похоже, с Томкой что-то стряслось. Вот она опять замолчала. Уж не влюбилась ли, окаянная душа?
– Ну, ну, не томи. Рассказывай.
– Ты прекрасно знаешь, как Игорь ко мне относится. Ему даже в голову не приходит, что я, скажем, способна закрутить с кем-то роман…
– Плохо, когда не верят в твои способности.
– Я ему как-то говорю: «Игорь, мне сон приснился, будто я еду в одном купе с Грековым и так мы с ним целуемся!..»
– Что еще за Греков?
– Архитектор. Они вместе работают в Моспроекте. Игорь меня выслушал и говорит: «Нереально». – «Что нереально?» «Греков, – говорит, – себе этого никогда не позволит». Я говорю: «Это не Греков, это я себе позволила…»
«Все ясно. У Томки семейный купорос. Есть потребность поплакаться в жилетку».
– Может быть, я дура, не знаю, но мне до смерти хочется, чтобы он устроил мне сцену ревности.
– Игорь тебя любит?
– Вообще любит…
– А в частности?
Лиза почувствовала себя старшей. Сейчас она во всем разберется, успокоит эту замужнюю девчонку, наладит ее на правильный путь, вытрет ей носик и отправит гулять.
– Ты понимаешь, Лиза, мне иногда кажется, что он ко мне привык. Да-да, привык… Ну, хорошо, насчет сцены ревности, может быть, глупо, но ты понимаешь, мне часто не хватает чего-то того… прежнего…
– То есть?
– Я хочу, чтобы он на меня посмотрел и сказал: «Томик, а глаза-то у тебя, оказывается, карие и с какими-то крапинками…»
На плите призывно звякнула крышка чайника. Лиза встала, выключила газ.
– Знаю, о чем ты думаешь, – сказала Тамара, – на улице снег, сыро, а эта подлая баба заставила сломя голову бежать к ней, слушать семейные байки. Что, скажешь, не угадала?.. Если бы ты знала, Лиза, как я тебе сейчас завидую.
– Ты мне? – удивилась Лиза. – Интересное кино. Чему же ты завидуешь? Тому, что мне уже стукнуло двадцать восемь, пора на заслуженный отдых, а я по сей день старая дева.
– Елизавета Ивановна, не продолжайте, а то я зарыдаю, – сказала Тамара и достала из ящика стола конверт. – Ознакомьтесь, гражданочка, с энтим письмом.
Она так и сказала – «с энтим», желая, очевидно, перевести разговор на шутливую волну.
Лиза надела очки и прочитала адрес на конверте:
«Москва, Садовая, двенадцать, квартира семь, Коренец».
– Надеюсь, письмо не Игорю?
– Нет. Читай. Если хочешь, можешь вслух.
Вытащив из конверта листок, исписанный крупным разборчивым почерком, Лиза начала читать:
– «Здравствуйте! Уже несколько дней я смотрю на Вас, а Вы меня упорно не замечаете. Вы увлечены чтением, и у Вас при этом такое сердитое лицо, что чувствую – худо мне придется, если я отвлеку Вас от любимого занятия. Не смейтесь, но мне очень захотелось написать Вам. Фамилию Вашу я узнал, но не знаю, к сожалению, Вашего имени-отчества. Если Вы замужем и я не вправе Вам писать, не отвечайте. А пожелаете ответить, мой адрес – Главпочтамт, до востребования, Алексею Васильевичу Ключареву. Всего Вам доброго! Алексей Ключарев».
Лиза покосилась на Тамару и встретила ее настороженный взгляд.
– Что скажешь?
– По-моему, Томка, тебя кто-то разыгрывает.
– Нет.
– Ты уверена?
– Абсолютно.
– Берем второй вариант – автор письма бабник. Прибыл в командировку и теперь жаждет общения, как духовного, так и…
– Нет, – сказала Тамара, и по тому, как это было сказано, Лиза поняла, что Тамаре уже кое-что известно о человеке, который прислал ей это наивное и вполне скромное письмо.
– Кто же ему дал твой адрес?
– Узнал, как видишь.
– Ты с ним встречалась?
– Нет. Сначала я тоже решила – розыгрыш. А потом, сама даже не знаю почему, взяла и ответила: «Я не замужем, напишите подробней о себе», не подписалась и отправила ему до востребования…
– Знаю, что было дальше, – сказала Лиза. – Ты ему ответила, он тебе. Его письма попались на глаза Игорю…
– Ничего похожего. Ключарев мне действительно ответил, и я увидела, что он все принял всерьез. Тут уж я пожалела, что обманула его, но потом я получила от него еще одно письмо и перестала его жалеть.
– Почему?
– Потому что поняла…
– Что?
– Что он пишет не мне.
– То есть?
Не ответив, Тамара достала другой конверт.
– Интересно, – сказала Лиза. – «Доктор Коренец теряет покой». Роман в письмах.
– Еще не роман, но, может быть, начало романа. Читай.
Лиза сняла очки, быстро лоскутком замши протерла стекла, провела для порядка по золоченым полоскам оправы и снова надела очки.
– Послание номер два. «Здравствуйте! Спасибо за письмо. Я получил его вчера после работы, а сегодня утром снова увидел Вас…»
– Подожди, – Тамара взяла Лизу за руку, – ты понимаешь, я подумала – где же он мог меня видеть утром?.. Только в троллейбусе по дороге в клинику, между Пушкинской площадью и Пироговской…
– Он мог тебя видеть и на улице.
– На улице я не читаю. На следующее утро в троллейбусе я стала разглядывать всех мужчин. Со стороны это, наверно, производило довольно странное впечатление. А я смотрела и думала: который из них?.. Я была убеждена, что сразу его узнаю. Я так увлеклась, что чуть не проехала остановку…
– Боже мой!.. Замужняя женщина, член профсоюза…
– Подожди. Вечером я все рассказала Игорю и показала ему письма. Он прочитал, сказал: «Старуха, ты имеешь успех, а твой таинственный незнакомец сильно смахивает на героя «Гранатового браслета», не то Желткова, не то Желтухина». Тогда я ему говорю: «Ты не смейся, когда я впервые прочла «Гранатовый браслет», я ревела в три ручья». Игорь поцеловал меня без особых эмоций и говорит: «Думаю, что эта баланда закончится более весело».
– Что он имел в виду?..
– Не спеши, – сказала Тамара, – читай дальше. Или нет – лучше начни сначала.
– Что ты со мной делаешь?.. Мне же интересно узнать, как развернется сюжет.
– А ты не иронизируй. Не надо иронизировать.
«О, видать, не на шутку растревожили тебя эти письма», – подумала Лиза.
– Итак, я продолжаю… «Здравствуйте! Спасибо за письмо. Я получил его вчера после работы, а сегодня утром снова увидел Вас. Вы, как всегда, читали и потому не заметили, как я Вам поклонился. Когда ежедневно встречаешь человека, невольно возникает желание с ним поздороваться. Вы хотите, чтобы я написал о себе. Вот моя анкета: Ключарев Алексей Васильевич, март одна тысяча девятьсот тридцать пятого, город Смоленск, высшее, инженер, холост, нет, нет, не привлекался, не подвергался. Теперь Вы все обо мне знаете…»
Лиза читала с паузами, раздувая ноздри и страстно заламывая пальцы. Неужели Томке до сих пор невдомек, что эти письма всего-навсего повод для знакомства?
– Этот твой Звонарев такой же холостой, как ты незамужняя, – усмехнулась Лиза.
– Не Звонарев, а Ключарев.
– Тем более.
– Я убеждена, что он не женат.
– Ну, допустим. А что ты еще о нем знаешь?
– Знаю, что он работает в гражданской авиации инженером по ремонту. – Тамара взяла из рук у Лизы письмо, нашла нужное место. – Вот слушай… «Командир воздушного лайнера», конечно, звучит поизящней. А тут скучное слово – ремонт. У Вас небось сразу ассоциации – полы застланы чем попало, все забрызгано, по комнате ходят небритые хмельные дядьки в пилотках из газеты, негде преклонить голову, слышны загадочные слова – шпаклевка, торцовка, и кажется, не будет конца этому ремонту. Кошмар! Но зато как хорошо потом. Совсем другая жизнь. Даже воздух другой».
– Занятно пишет, – сказала Лиза.
– Слушай, слушай дальше… «Хотите верьте, хотите нет, но я никогда не умел и не умею знакомиться на улице. Я люблю выдумывать биографию человеку, которого не знаю. Смотрю я на него и пытаюсь его себе представить в какой-нибудь сложной обстановке. Скажем – испытание, опасность, как себя человек поведет? Опустит руки, рванется под чужое крыло или примет удар на себя, чтобы помочь другим. Не всегда удается проверить свои предположения и сказать: а я был прав – или: а я был не прав. Писателям, тем вроде бы полегче: создал, запрограммировал образ и ждет от него того, чего следует. Но бывает и по-другому. Кажется, Пушкин сказал о своем герое: «Экую штуку он выкинул, я даже не ожидал!» Теперь Вы понимаете, как мне приятно будет узнать, что я Вас плохо разглядел, и окажется, что Вы не только недоступно строгая, но еще и добрая, веселая и даже озорная…»
Читая, Тамара поглядывала на Лизу. Дошло ли до нее уже, что Ключарев хороший человек?.. Тамара, вероятно, не сумела бы объяснить, что питало в ней эту уверенность. Скорей всего, пожалуй, то, что она, как и большинство людей, в своих ожиданиях и надеждах лучшее всегда предпочитала дурному.
– Вот так, Лизавета, таким путем…
– Я пытаюсь представить себе, как он выглядит, – сказала Лиза.
– Он молодой и красивый.
– Ага, попалась?.. Ты же сказала, что ни разу его не видела.
Тамара протянула Лизе фотокарточку. Лиза удивленно вскинула брови. С яркого цветного снимка обнадеживающе улыбался популярный киноактер.
– Что сие означает?
– Посмотри.
На обороте фотографии рукой Ключарева было написано: «Прошу учесть, что в жизни я гораздо хуже».
– Чего-то я не улавливаю…
– Я отправила ему карточку Вивьен Ли и написала: «Как Вы заметили, в жизни я гораздо лучше». В ответ я получила фотографию этого красавца.
– Так тебе и надо! – сказала Лиза. – Видно, человек с юмором.
– Ты начинаешь к нему лучше относиться. Это меня устраивает.
«Насчет «лучше относиться» чересчур сильно сказано, – подумала Лиза, – но, вообще говоря, даже мне интересно на него взглянуть. Какой он?»
– Ты хочешь знать, кто ему дал мой адрес, – сказала Тамара. – Слушай… Ехала некая гражданка на работу. Ехала она и читала толстый журнал…
– Ближе к делу, – сказала Лиза, – я умираю от любопытства.
– Минутку. Умирать будешь потом. Тот, кто выписывает журналы, знает, что почтальоны на последней странице обложки обычно пишут адрес и фамилию. Например: Садовая, двенадцать, семь, Коренец…
– Хитер! – засмеялась Лиза. – Вы ехали в одном троллейбусе, и он увидел…
– Не в троллейбусе, а в метро. Да, он увидел на обложке журнала мой адрес и мою фамилию…
– Ничего не скажешь, наблюдательный товарищ.
– Более чем. – Тамара протянула письмо. – Прочти вот это место.
– Просто или с выражением?
– С выражением.
– Сейчас исполню. – Лиза поставила перед собой листок письма, как ноты на пюпитр, и сыграла вступление на воображаемой клавиатуре. – «Я стоял в вагоне метро и наблюдал за Вами. В руках у Вас был тот же журнал, но уже номер третий. Читая, Вы крутили кончики своего платка с видами Праги, потом улыбнулись, привычным жестом поправили очки…»
– Все! – сказала Тамара. – Концерт окончен. Зрители могут пройти в буфет. – На лице у Тамары было написано страдание – она резала лимон. – У меня нет платка с видами Праги. И зрение у меня нормальное. Лично я очки не ношу…
Лиза медленно сняла очки и, близоруко щурясь, начала их внимательно разглядывать, словно бы пытаясь уяснить, для какой цели служат эти два круглых стеклышка, в каждом из которых отражаются настольная лампа, квадрат окна и угол кухонного шкафа.
Обе долго молчали.
Тамара пересыпала сахарным песком лимон и думала: если Лиза спросит ее, зачем она писала Ключареву, она может ответить: «Я просто хотела узнать, что он за человек». Но так она не ответит, потому что это неправда. Она же поняла, что не ей он писал и не о ней думал, а все его деликатные и милые письма адресовались Лизе. Значит, ему понравилась Лиза, а не она. Эта мысль вначале задевала ее, вызывая чувство обиды и ревности. Но ведь, в сущности, у нее нет для этого повода. Ключарев даже не мог сравнить их, он видел только одну – Лизу. А может, если бы ему встретилась Тамара, он бы написал ей, и ей рассказывал бы о себе, и с ней шутил. Но она отгоняла от себя эти пустые и странно тревожившие ее мысли. «А зачем мне это? – спрашивала она себя и отвечала: – Мне это совершенно ни к чему. У меня есть Игорь. Так что все это глупости. Нужно подумать о Лизе. Ей пора замуж. Пора!»
– Я… ничего не понимаю, – растерянно сказала Лиза.
Но, кажется, она уже все поняла. Дома на столике возле тахты лежат три номера журнала за этот год. Она взяла их у Тамары и до сих пор не вернула.
– Я тоже ничего не понимаю, – сказала Тамара, – вчера принесли апрельский, вот он – номер четвертый… А где первых три?.. Хоть убей, не могу вспомнить.
– Сердишься? – спросила Лиза.
«Ты сердишься за то, что журнал с твоим адресом и с твоей фамилией он увидел у меня в руках и пишет теперь мне» – этот смысл был заключен в ее вопросе.
– Да что ты, – сказала Тамара. – Ни капли я не сержусь, наоборот…
В понедельник с утра больных было немного. Застегивая халат, она подошла к негатоскопу, движением пальца толкнула вверх легкую шторку. В матовом стекле смутно отразилось ее лицо… Если она посмотрится в зеркало, то сразу же увидит и старательно сделанную прическу, и глаза как у восьмиклассницы на выпускном балу. А в этом стекле все неясно, неконкретно. Так лучше.
Как-то в парке ей встретился старик, спросил: «Не знаете, сколько времени приблизительно?» Она взглянула на часы: «Я вам точно скажу». «Мне точно не надо, мне приблизительно», – сказал старик.
Вот и ей сейчас хотелось видеть все неточно. Приблизительно. Это спокойней.
– Елизавета Ивановна, есть же зеркало, – сказала Лариса, хирургическая сестра.
– Не треба.
– Зря, – качнула головой Лариса, и сережки в ее ушах задрожали. Она гордилась своей внешностью – терапевт Юрков сказал, что она похожа на французскую кинозвезду Жаклин Мурэ. Сама Лариса эту Мурэ ни разу не видела, но Юркову поверила, поскольку человек он серьезный и слов на ветер не бросает. – Вы же интересная женщина, – продолжала Лариса. Сознание собственной неотразимости добавляло ей великодушия. – У вас хорошее лицо, глаза серые, брови темные. И фигура у вас точь-в-точь как у этой вот, что играла в этой вот… как ее?.. Ну…
– Ладно, – сказала Лиза, – это мы уточним в дальнейшем. А пока начнем прием.
Первым в кабинете появился сурового вида мужчина лет сорока. Правая рука его висела на перевязи.
– Моя фамилия Рыжиков.
– Это прекрасно, – сказала Лиза. – Садитесь, товарищ Рыжиков.
Лиза не раз замечала – больным нравятся веселые врачи, потому что они вселяют бодрость и надежду на скорое исцеление.
Осторожно высвободив руку, Рыжиков подозрительно покосился на Ларису. До чего же у девицы не медицинская наружность.
– Что случилось? – спросила Лиза.
– Да вот руку себе повредил… об стол…
Он опять взглянул на Ларису. Конечно – даже не слушает. Ей это неинтересно. Плевать ей на больных. У ней твист на уме.
– В прошлую среду я, понимаете ли, стукнул кулаком…
– Зачем же стучать кулаком? – с улыбкой спросила Лиза. Она осмотрела место ушиба. – Где это с вами произошло, на работе?
– Дома. С женой беседовал.
– А горло не болит?
– При чем здесь горло?
– Но вы же, наверно, при этом еще и кричали. А?..
Лиза написала назначение, повернулась к Ларисе:
– Сделайте ему инъекцию гидрокортизона.
– Это что, укол? – опасливо спросил Рыжиков.
– Он самый, – подтвердила Лариса.
– Доктор, может, лучше вы сделаете?..
– Укол вам сделает сестра, – строго сказала Лиза.
Уже держа в руке шприц, Лариса со всей доступной ей вежливостью сказала Рыжикову:
– Предупреждаю, после укола боль, возможно, обострится, потом ослабнет и должна пройти…
Она могла сказать и более определенно – «пройдет», но сказала вроде бы неуверенно – «должна пройти». Это была тихая месть за недоверие к ее опыту и знаниям.
– Вот она, семейная жизнь, – сказала Лиза, когда Рыжиков, не простившись, покинул кабинет.
– Вам это не угрожает.
– Что именно? – улыбнулась Лиза. – Семейная жизнь или семейные сцены?
Лариса не успела ответить. В кабинет вошли сразу двое.
Медноволосая девушка с неестественно бледным лицом в спецовке и в кедах беспомощно опиралась на плечо парня. Покусывая губы, она тихонько стонала, а парень, бережно усаживая ее на диванчик, приговаривал:
– Спокойно, Люба, спокойно… Самое главное – спокойно… Все будет нормально, я отвечаю. – Он посмотрел на Лизу. – Доктор, извините, что без очереди. Мы со стройки, тут рядом дом крупнопанельный, знаете, наверно?..
– Знаю, – сказала Лиза. – Вас, молодой человек, я попрошу временно выйти в коридор. Мы будем раздеваться…
– Я, конечно, могу выйти, но, между прочим, могу и остаться…
– Пусть он не уходит. Останься, Гриша.
– Это ваша жена? – спросила Лиза у парня.
– Жена, – кивнула Люба и вдруг заплакала от боли.
– Упала она, – сказал Гриша. – Травма на производстве.
– Не плачь, Люба, – покровительственным тоном произнесла Лариса, – ты же взрослая женщина.
– Сейчас мы сбегаем с вами на рентген, – сказала Лиза.
– Да-а, сбегаем, – совсем по-детски протянула Люба. – Отбегалась я…
– Это ж просто-таки смешно слушать, – сказал Гриша. – Неужели ж наша медицина не поставит тебя на ноги?… Спокойно. Самое главное – спокойно…
Малейшее прикосновение к ноге причиняло Любе страшную боль. Лиза негромко сказала Ларисе:
– Придется разрезать.
– Что разрезать? – испугалась Люба.
– Спокойно, – прошептал Гриша, хотя было видно, что он и сам порядком струхнул.
– Твои модные брючки придется разрезать, – сказала Лиза, чувствуя нарастающую симпатию к плачущей Любе и к ее супругу, старательно маскирующему свою растерянность многократным повторением слова «спокойно».
Как она и предполагала, это был перелом голеностопного сустава.
Лариса уже готовила гипсовую повязку, и Люба успокоилась. Гриша утер ей слезы своим платком и сказал: «Ну, ты подумай, добилась все же перелома в работе».
Лиза задержалась в рентгеновском кабинете, ей нужно было посмотреть своего больного. В стороне, за тяжелой портьерой угадывалось широкое окно и свет апрельского утра.
Забавная привычка у Мусина – смотрит больных и что-то напевает. Говорят, что репертуар его меняется в зависимости от того, что показывает рентген. Плохи дела у больного – исполняет нечто медленное и грустное, а если все чисто и хорошо – в голосе Мусина слышны четкие современные ритмы.
Когда Лиза заходила к нему в кабинет, Мусин не пел. Пока она адаптировалась, привыкала к темноте, Мусин заводил беседы на отвлеченные темы. В таких случаях она старалась побыстрей переключить его внимание на больного. В самом деле – стоит человек голый до пояса, руки Мусина в резиновых перчатках ворочают его, как неодушевленный предмет, больной ждет, он хочет, хоть порой и боится узнать, что там открылось доктору, который видит его насквозь. Больного тревожит молчание доктора, в какой-то мере утешает его пение. Но он ужасно сердится, когда доктор спрашивает у другого доктора, где тот намеревается провести отпуск или как ему понравилась премьера в театре «Современник»? В подобных случаях больной многозначительно покашливает, тем самым намекая доктору, что он не одобряет его легкомысленного отношения к важнейшему делу охраны здоровья трудящихся.
Лиза закрыла глаза.
Здесь, в темноте кабинета, удобно вспоминать и думать. Можно открыто улыбаться своим мыслям, беззвучно шевелить губами и никому не показаться смешной. Никого это не удивит, потому что никто этого не увидит. Где-то рядом за окном солнце, движение людей, их беглые, а то и внимательные взгляды, а здесь темно и тихо. Слышен краткий приказ Мусина: «Ток!» – и сразу гудение, как длинное тире морзянки.
Вспыхнула красная лампочка.
– Все. Можете одеваться.
Пациент отошел от аппарата, тихо спросил:
– Ну что, доктор, как мои дела?
– Все хорошо, Пахомов.
– Не шутите?
– Шучу я только в нерабочее время, – сказал Мусин и после паузы спросил: – У вас дети есть?
– Пока нет, – ответил Пахомов. Он одевался не торопясь, так как не прочь был побеседовать с доктором.
– Вы слышите, Елизавета Ивановна, у товарища, оказывается, нет детей. Вы слышите?
– Да, я слышу, – ответила Лиза и подумала: «Разговор для меня».
– В семье должны быть дети, – продолжал Мусин. – Вот в прошлом году был я в Венгрии в туристической поездке. Есть в Будапеште такой театр «Видам синпад»…
– Это что же означает? – спросил Пахомов. У него улучшилось настроение, – если бы рентген показал что-нибудь плохое, уж конечно не стал бы доктор ничего такого рассказывать.
– «Видам синпад» – веселая сцена, – пояснил Мусин и продолжал: – Там один артист выступал, исполнял монолог привратника: «Вы спрашиваете, почему у нас с женой нет детей? Могу ответить. Во всем виноваты наши жильцы. Дом большой, жильцы приходят поздно, всегда в разное время. Только мы с женой начинаем думать, что неплохо бы завести сына или дочку, – дрр-р-р… звонок, надо вставать, идти открывать дверь. И так всю ночь, то я встаю, то – жена. И в итоге получается – живем для других, для себя времени не остается…»
– Понятно, – вежливо сказал Пахомов.
– Вы свободны. До свидания.
Мусин ждал, что Лиза как-то отреагирует на его рассказ, но она промолчала.
Когда Пахомов вышел из кабинета, Мусин сказал:
– У него действительно все в полном ажуре. Практически он здоров.
– Я рада, – улыбнулась Лиза. – Насколько я поняла, ваша поучительная история предназначалась главным образом мне.
Мусин ответил добродушной улыбкой.
– Когда вы выйдете замуж, я запишу этот монолог на магнитофон и подарю вам пленку. Это будет мой свадебный подарок… Юля, давайте следующего, – сказал он сестре. – А потом, Елизавета Ивановна, посмотрим вашего больного.
Вошел новый пациент.
Щелкнул выключатель, и снова стало темно.
Лиза вспомнила – в субботу, уже когда она собиралась уходить, вернулся Игорь. Пришлось задержаться. Игорь рассказывал о встрече с болгарскими архитекторами. Слушая Игоря, она иногда отключалась всего на несколько мгновений. Этого было достаточно, чтобы успеть сказать себе: «Я очень внимательно слушаю и совершенно не думаю о том человеке. Даже не вспоминаю о нем».
Потом Игорь предложил принять посошок на дорожку. Она с удовольствием выпила стаканчик гымзы…
Позднее, уже в передней, Тамара сказала ей:
– Ты о нем уже забыла, правда?..
– О ком ты говоришь? – спросила она, но почувствовала, что Тамара без труда разгадала ее притворство.
Тамара обняла ее, и она услышала торопливый заговорщицкий шепот:
– Напиши ему, что ты человек сложный и о замужестве тебе даже и думать не хочется. Это во-первых, а во-вторых, напиши, все вы, мужчины, обманщики.
