Текст книги "Избранное"
Автор книги: Борис Ласкин
сообщить о нарушении
Текущая страница: 30 (всего у книги 43 страниц)
Никишин терпеливо стоял в очереди и вспомнил слова поэта о том, что время – вещь необычайно длинная. Приемщица ателье – молодая девушка, по всей видимости малоопытная, перебирала сдаваемые в химчистку носильные вещи граждан, выписывала квитанции, и делала она это все медленно, до удивления медленно, будто находилась в состоянии невесомости.
Пытаясь отвлечься от томительной процедуры ожидания, Никишин перечитал записку жены:
«Ленечка! Умоляю, заскочи в ателье, сдай, что я собрала, будь человеком».
Памятуя, что быть человеком на земле профессия ответственная, а к тому же и почетная, Никишин из дому на работу сообщил, что с утра задержится в управлении, после чего отправился в ателье.
Он простоял с полчасика в очереди и, понимая, что вопрос его вызовет нежелательную реакцию, все же не сдержался, спросил:
– Как вы полагаете, девушка, долго мне еще здесь загорать?
Девушка вздохнула и развела руками.
– Вы же видите, я одна работаю…
– А где же вторая приемщица?
– Ее временно нету. Вы думаете, она на танцы ушла?.. Клавдия Ивановна не в таком возрасте, чтобы на танцы ходить, тем более в рабочее время.
Девушка отвлеклась от дела, и ее легко можно было понять – несколько минут духовного общения способны внести разнообразие в чисто механическую работу.
– Я понимаю, гражданин, вам неохота терять время, но ведь у каждого могут быть срочные и неотложные дела…
– Ну хорошо, допустим, что это так, – сказал Никишин, но тут его перебила стройная женщина с рюкзаком:
– А что, если вашу дискуссию перенести на другое время?..
Никишин промолчал, с трудом подавляя в себе желание довести до сведения присутствующих, что именно сейчас ему необходимо быть на работе, потому что с утра у него прием населения, там уже сидят люди, они ждут его прихода и, безусловно, нервничают. Если бы он во всеуслышание сказал об этом, мгновенно вступил бы многоголосый хор, каждый бы сослался на крайнюю занятость, а для того чтобы просочиться без очереди, у любого нашелся бы повод, возможно, не менее убедительный, чем у него, у Никишина.
– Кто следующий? – спросила приемщица.
Женщина, та самая, что потушила готовую разгореться полемику, принялась доставать из рюкзака разные кофточки, юбки и все такое прочее.
Никишин подумал, что получилось бы убедительно, а в известной мере и педагогично, если бы прямо сейчас, покинув очередь, он бы демонстративно ушел. Здесь бы всем стало ясно, что человек он деловой и каждая минута у него на учете. Однако, несмотря на заманчивость подобного демарша, Никишин от него отказался, так как невыполнение просьбы жены повлекло бы за собой короткую речь о цене человеческой отзывчивости, о достоинствах такого мужа, который готов помочь жене в трудную минуту, и еще о чем-нибудь в этом роде.
Размышления Никишина прервал телефонный звонок.
Девушка сняла трубку, и здесь кто-то из стоящих в очереди негромко сказал:
– Он звонит, не иначе. Сейчас состоится беседа по личному вопросу.
– Алло! – сказала в трубку девушка. – Да. Есть. Не очень. Стараюсь как могу…
«Положим, не так уж вы и стараетесь», – мысленно отметил Никишин, а девушка тем временем продолжала:
– Вы все еще ждете?.. Опаздывает? Только один он может это решить?.. Может, у него часов нет? Скиньтесь там, купите ему часы. Это просто-таки бессовестно с его стороны. Попался бы мне такой, я бы ему… Вы третья? Что? Вы только не волнуйтесь, Клавдия Ивановна, все будет нормально. А когда он придет, строго на него посмотрите, как, помните, на Виктора, на механика, когда тот пьяный на работу явился. Что, что?.. Даже не вздумайте на такси тратиться, прекрасно на троллейбусе доедете. Все, Клавдия Ивановна, привет!..
Девушка положила трубку, осуждающе покачала головой, как бы допереживая разговор, и внимательно оглядела очередь. Казалось, она выискивает человека, из-за которого Клавдия Ивановна попусту теряет время да еще вдобавок потом должна рубля два выложить таксисту, когда будет торопиться в ателье, где ее подменила сотрудница, которая раньше не работала, потому что она гладильщица.
Пока шел разговор по телефону, Никишин успел прочитать в газете интересную заметку про то, как в одном областном городе забежал в квартиру лось, рогами высадил стекло и прямым ходом в спальню. Подумать только – в эпоху научно-технической революции сохатый такой номер выкинул. С ума сойти!..
Сложив газету и спрятав ее в карман, Никишин обратился к приемщице:
– Могу я вашим телефончиком воспользоваться? На работу мне надо позвонить.
– А вон рядом автомат.
Никишин опустил монетку, набрал номер и, прикрыв ладонью микрофон, тихо сказал:
– Это я говорю. Я тут пока что не закончил. Один вопрос остался нерешенный. Что? Люди ждут?.. Так я же здесь не в игрушки играю. – Покосившись на приемщицу, он сказал еще тише: – Я же не на танцы ушел. Думаю, через полчаса управлюсь. Пока.
Никишин занял свое место в очереди и заметил, что девушка начала работать быстрей, а ведь ничего вроде бы не случилось, никто не требовал жалобную книгу, никто не осудил ее за медлительность. Складывалось впечатление, что ее взбодрил и добавил ей сноровки тот ее телефонный разговор.
Когда Никишину оставалось ждать совсем немного, из подсобного помещения вышла пожилая женщина, на ходу застегивая белый фирменный халат. Благодарно улыбнувшись приемщице и погладив ее по плечу, она обратилась к стоящим в очереди:
– Пожалуйста, товарищи!..
Старик, что стоял перед Никишиным, неожиданно отступил:
– Сдавайте вы, гражданин, я слыхал, вас на работе дожидаются.
– Спасибо за внимание, – кивнул старику Никишин и поставил на стойку чемодан.
Женщина принялась за дело. Она быстро разбирала вещи, проворно с помощью какой-то штуковины прищелкивала к ним метки, но при всем этом лицо женщины выражало озабоченность и обиду.
Девушка, провозя мимо полную плетеную корзину, коротко спросила:
– Так его и не дождались, Клавдия Ивановна?
– Так и не дождалась.
Она обратилась к Никишину:
– Адрес ваш или телефон.
– Какой телефон?
– Домашний, какой же еще?..
Ответил Никишин не сразу. Можно было подумать, что ему стоит усилий воскресить в памяти номер домашнего телефона.
– Фамилия ваша? – спросила женщина.
Никишин опять помедлил с ответом. Были основания думать, что и фамилию свою помнит нетвердо.
А женщина ждала, крутя пальцами шариковую ручку. Странно, но ее нисколько не удивило, что человек забыл собственную фамилию. Молчание ее объяснялось просто – похоже, она отсутствовала на своем рабочем месте, а находилась она в эти минуты там, в тесной приемной возле окна, где с надеждой ожидала появления человека, от которого в некотором смысле зависела ее судьба. Впрочем, это чересчур сказано, не судьба, конечно, но положительное решение очень важного для нее бытового вопроса.
– Ну как, вспомнили свою фамилию? – с мягкой и чуть даже виноватой улыбкой спросила женщина.
– Вспомнил, – ответил Никишин. – Телефон вы уже записали, а фамилия моя – Боровиков.
Это была девичья фамилия жены.
1983
ПСИХОЛОГИЯДо самого последнего времени я пребывал в твердом убеждении, что по складу своего характера имею некоторые основания считать себя психологом, может быть, и не очень крупным, но все же достаточно зрелым.
Один психологический этюд я не так давно проделал в гостинице одного города, куда приехал в командировку. Ни города, ни гостиницы я не назову по сугубо личным мотивам.
В голубое летнее утро я вошел в вестибюль гостиницы. В креслах рядом со своими чемоданами недвижно сидели соискатели номеров, согреваемые надеждой на чудо. Я мог бы уподобиться любому из них, но, мгновенно оценив ситуацию, подошел к окошку администратора – человека, способного и обрадовать и начисто лишить надежды. Прочитав объявление: «Свободных номеров нет» – и изобразив на лице простодушие, сдобренное улыбкой, я задал вопрос риторического характера:
– Следует ли мне принять это на веру? Можно ли предположить, что в этом прекрасном современном здании не имеется в наличии ни одного свободного номера, готового принять меня в свое лоно? Правильно ли я понял фразу, начертанную на стекле и информирующую о том, что в вашем отеле не найдется места для меня, для представителя динамичного и неистребимого клана командировочных?
Администратор ответил:
– Объявление, которое висит прямо перед вами и которое вы прочитали, со всей откровенностью и со всей полнотой отражает истинное положение, что сложилось на сегодняшний день.
И вот тогда-то я вспомнил совет, полученный мною в момент расставания на вокзале моего родного города от жены, с которой мы прожили уже двадцать семь лет: «Если не будет номера в гостинице, не теряй времени, отправляйся гулять, дыши местным воздухом, а чтобы администратор сохранил в памяти твой светлый образ, оставь ему свой паспорт, он это воспримет как знак доверия. Оставь и тихо скажи: «Если, на мое счастье, освободится номер, пожалуйста, поимейте меня в виду. Я хочу сберечь в памяти яркое впечатление о вашем городе и о его гостеприимстве». Убеждена, что твоя скромность, если не сказать – наивность, тронет этого мужчину или женщину до глубины души».
Я все это произнес, достал из кармана паспорт, протянул его администратору, полагая, что встречу протестующий жест, но такового не дождался и ушел плавной походкой.
Спустя два часа, вернувшись в гостиницу, я заметил, что кандидатов на приют стало меньше. Это меня вдохновило, я понял, что все идет своим чередом, одни люди уезжают, освобождают номера, и другие становятся временными их жильцами.
Подойдя к окошку администратора, я с радостным удивлением увидел в его взгляде ожидание, больше того – жажду как можно скорей облегчить мою участь.
Администратор протянул мне листок и с отцовской теплотой в голосе произнес:
– Будьте любезны, заполните это. Вам исключительно повезло, освободился хороший номерок на третьем этаже.
Я сделал все, что следовало, и вскоре стал полноправным жильцом гостиницы.
Чуть позднее, принимая душ у себя в номере, я мысленно отметил, что мой психологический опыт завершился весьма удачно, хотя, по правде говоря, я пока еще не понял, что в данном случае сыграло решающую роль, – видимо, вежливость, неординарность речи и непохожесть на остальных просителей помогли мне в трудную минуту.
И тут я еще подумал: насколько примитивней было бы пожаловаться на слабое здоровье, на усталость в дороге, наконец, на важность дела, в связи с которым я приехал.
Так или иначе, опыт удался блестяще.
В конце недели по возвращении домой я с удовольствием поведал жене и теще, как благополучно свершилась моя командировка, как тепло и сердечно приняли меня в городской гостинице.
– Мир не без добрых людей, – отметила жена.
В заключение выступила теща.
– Анатолий, – сказала она, – когда ты уезжал, я хотела попросить, чтобы ты мне что-нибудь купил. Я даже список написала, а вот отдать забыла. Только и успела сунуть в твой паспорт двадцать пять рублей.
Последнее обстоятельство заставило меня некоторое время помолчать, а заодно и пересмотреть свое отношение к психологии как к одному из методов постижения сложностей человеческих характеров.
Это, как говорится, дело будущего.
1983
Я – ЧЕЛОВЕК ПРЯМОЙ– Бывают в моей жизни такие, понимаешь, критические ситуации, когда лично я не могу молчать. Ну никак не могу. И уж тогда я, как говорится, режу всю правду-матку, и тут меня никакая сила не удержит!..
– Ну и правильно. Так и надо.
– Да? Тоже так считаешь?.. А ведь многие люди играют в молчанку. Узнай у такого – что он думает и что его возмутило. Нипочем не угадаешь.
– Это уж точно.
– Вот я тебе такой пример приведу. Почечуева Ивана Егорыча знаешь, нашего управляющего? Нет? Жаль. Получил этот человек назначение, принял трест и приступил, да? Но ведь трест, понимаешь, не просто помещение, где люди работают. Трест – это коллектив. У одного один характер, у другого совершенно иной. Каждого понять надо, разглядеть сильные его стороны и, конечно, отдельные слабости. Так нас жизнь учит, верно? Нет? И тут что? Тут подход нужен правильный к людям, любого надо уметь поднять на должную высоту или же, наоборот, в нужный момент поставить его на место. А Почечуев как себя проявил. Просто тебе скажу – показался коллективу не в лучшем виде. Лично у меня сложилось к нему критическое отношение…
– И ты сумел это как-то выразить?
– Отвечаю. Я, конечно, на любом собрании мог выступить и выдать ему все, как говорится, открытым текстом, но потом, думаю, нет, это будет перебор…
– Ну и как же ты поступил?
– Как? Очень просто. Дома сел, телевизор выключил, жена к соседям ушла, взял листок бумаги, ручку и написал все своим почерком, чтоб не принял за анонимку…
– Кому ты написал?
– Ему и написал, Почечуеву Ивану Егоровичу, управляющему.
– Да? И что же ты ему написал?
– Я сейчас, конечно, в точности не повторю, но смысл у меня был, примерно, такой… Начал я про то, что в наше время исключительно большое внимание уделяется трудовой дисциплине и, что очень важно, требование строго ее соблюдать относится не к одним только рядовым работникам, но и буквально ко всем, независимо от занимаемой должности. Если начало работы в девять ноль-ноль, значит, будьте любезны к девяти быть на месте, порядок существует для всех. Еще я написал, бывает, когда к вам в кабинет сотруднику просто-таки невозможно пробиться. Никогда, написал я, зазнайство не украшало руководителя учреждения. Сколько раз вы, Иван Егорович, не отвечали на слова: «Здравствуйте» или «Добрый день», что также характеризует вас со знаком минус.
– Так прямо и написал?
– Так и написал. А что? Подумаешь.
– Молодец!
– Погоди, это не все. Я написал – почему вы не приняли никаких мер, когда округлили данные по выполнению плана за второй квартал? Еще я написал, что пора кончать с такой практикой, когда день рождения того или иного работника треста то и дело сопровождается товарищеским ужином. Я ему написал, что средства на культурные нужды должны расходоваться на эти нужды. Я спросил его в письме, из каких средств оплатили инструментальное трио на дне рождения у заместителя начальника отдела снабжения, когда один из музыкантов, как вы сами видели, явился в нетрезвом состоянии и вместо соло на электрогитаре плясал «цыганочку» и два раза при этом упал.
– Красивую ты ему нарисовал картину.
– А что? Буду я с ним чикаться. А под конец я ему еще порцию выдал. Навсегда забудьте привычку повышать голос на сотрудников. Это вызывает у них нервозность, а иногда даже потребность применять валидол. Вот так.
– Прямо скажу – резкое написал письмо.
– А я человек прямой. Такой у меня принцип. Стиль такой.
– Интересно, как же он отреагировал на такое письмо?
– Кто?
– Ваш управляющий.
– Если хочешь знать, это дело второе. Мне важней то, что я сумел заострить перед ним ряд вопросов.
– А не боишься, что твое письмо, как бы тебе сказать, осложнит твои отношения с руководством? Ты об этом подумал?
– Подумал. Достал конверт, перечитал все, что написал…
– Ну и что?
– Порвал к черту!.. Говорят, Почечуева то ли куда-то переводят или снимать его собираются. Когда я это в точности узнаю, возьму чистый листок бумаги, изложу все по памяти и после вручу ему за моей личной подписью.
– Ах, вот ты как…
– Я ж тебе сказал – я с ним чикаться не буду. Я человек прямой. Если уж я взялся за дело, обязательно его доведу до конца. Только не надо улыбаться. Раз я сказал, значит – все!..
1983
РЕВИЗОРЯблок было до того много – не передать. Он сидел на дереве, раскачивая ветки, отягощенные плодами, и, срываясь, они со стуком падали в траву. Стук был абсолютно ритмичным – там-тарам, там-тарам. А может, стучали не яблоки, а кто-то внизу упрямо отбивал ритм. Это было не ясно до того момента, когда он открыл глаза. Даже тут он не сразу понял, что гулкий яблочный дождь явился ему во сне.
Ритмично стучали колеса. Купе заполнял призрачный свет ночника.
Все же непонятно, отчего тебе вдруг привидится что-нибудь странное. Иногда сон – продолжение какого-нибудь памятного события, и там, во сне, ты оказываешься намного сильней и разумней, чем наяву. А чаще необъяснимый сон это всего-навсего реакция на усталость, вот как у него сейчас.
Корягин приехал на вокзал прямо после спектакля. Провожали его молодые супруги Скоровы. Страстные театралы, они с обезоруживающей прямотой однажды признались Корягину, что высоко ценят его талант и считают своим долгом, если потребуется, проявить о нем заботу. Вот и на сей раз они довезли его на своем «Запорожце». Он бы мог взять такси, но, не желая обидеть Скоровых, воспользовался их любезностью, тем более видел, им доставляет удовольствие провести с ним хотя бы короткое время.
Верные, бескорыстные его поклонники, они уже знали, в какой он город приглашен и какую роль сыграет в тамошнем спектакле. «Я убежден, это очень полезная гастроль. Актерам местного театра представится счастливая возможность творческого общения с народным артистом, с мастером, а уж о зрителях и говорить нечего, они останутся более чем довольны. Мы с Людой уверены, ваше участие в спектакле вдохнет в него новую жизнь». Говоря это, Скоров поглядывал на жену, разделяет ли она его мнение. Жена утвердительно кивала, целиком и полностью с ним соглашаясь.
Позднее, когда Корягин высунулся из окна вагона, Скоров тихо и торжественно произнес: «Разрешите пожелать вам вдохновения и громадного успеха», а тоненькая большеглазая Людочка Скорова громко, поезд уже тронулся, выпалила в напутствие: «Они увидят, какой к ним приехал «ревизор» и навсегда вас запомнят».
Благодарно улыбаясь супругам, Корягин помахал им рукой и вернулся в купе.
Солидный дядечка – будущий его попутчик, торопливо засовывал под столик пустые бутылки. При появлении Корягина виновато развел руками:
– Что с ними поделаешь?.. Традиция такая. Домой еду, товарищи из нашей системы приехали проводить…
Корягин застал эти суматошные проводы. Профессиональная память удержала отдельные реплики. «Князев, придет комиссия, держись в форме. Продукцию на стол не мечи», – это сказал один из провожающих, аппетитно похрустывая огурчиком. Лысоватый здоровяк с румяным лицом жизнелюба, хлопая Князева по спине, кричал: «Будет полный порядок. Я отвечаю. Я отвечаю», – повторял он, смеясь, чтобы все поняли, до чего же приятно и весело за кого-то отвечать.
А попутчик Корягина, этот самый Князев, хотя и был под хмельком, сохранил в памяти одну только фразу, адресованную не ему.
Громогласно, наверное, чтобы и он тоже услышал, произнесла эту фразу молодая женщина на перроне.
Корягин облачился в пижаму, лег, вздохнув, провел ладонью по лбу, как бы снимая усталость, а Князев, придав лицу озабоченное выражение, углубился в свои записи.
«Наигрывает, – мысленно отметил Корягин, – берет реванш за давешнее принятие вовнутрь. Сверхзадача – убедить меня, что служебный долг для него превыше всего».
Перелистывая записную книжку, Князев безуспешно пытался вспомнить, где он мог раньше видеть этого еще молодого, но серьезного мужика. В министерстве? В Комитете народного контроля, куда Князева не так давно вызывали по одному вопросу. Где? Нет гарантии, что это было там. Город большой, народу много, мало ли где люди могут встретиться.
Некоторое время спустя Князев подумал, что проще всего спросить у человека, однако, решил – не стоит. Со стороны это бы выглядело как предложение выйти на стыковку. Из головы у Князева не выходила тревожащая душу фраза, которую вслед уходящему поезду выдала женщина на перроне.
Насколько было бы ловчей, кабы не он, а этот мужик в пижаме начал разговор. И здесь, будто идя ему навстречу, тот спросил:
– До конца едете?
– Так точно. До упора.
– Не помните, когда приходит наш поезд?
– Еще бы мне не помнить…
Князев отложил записную книжку. Выражение лица, улыбка – все говорило о его готовности завязать с соседом простые и даже дружеские отношения.
– В девять ноль-ноль. А вы, если не секрет, так просто едете или по работе?..
В вопросе Князева слышался легкий отзвук беспокойства, которое тот маскировал деланно небрежной интонацией.
– По работе, – ответил Корягин. «Сейчас он скажет: «Мне очень знакомо ваше лицо. Вы, случайно, не артист? Не вас ли я видел по телевизору?» Я скажу: «Вы не ошиблись». И на меня обрушатся вопросы, и начнется одна из тех бесед, которые не дают ничего ни уму, ни сердцу.
Долгое молчание соседа Князев истолковал по-своему: «Молчит. Боится, что выступлю на главном направлении, спрошу: «Кого же вас послали проверять? Один едете или остальные члены комиссии тоже едут в жестком купейном?» Такой упреждающий маневр ревизору не понравится. Это ясно. Для него внезапность всегда выигрыш. А если подготовиться, еще разок просмотреть документацию, то-се, пятое, десятое, все в итоге может сложиться нормально. А если почует, что проявляю беспокойство, загодя придет к выводу – в данном конкретном случае ревизию надо проводить с повышенным вниманием».
Мыслил Князев достаточно складно, особенно если учесть, что они в своей тесной компании сегодня днем довольно-таки серьезно посидели. Он-то к этому привычный, он и в рабочее время сидит на этом деле – винодельческим заводом командует, не ткацкой фабрикой. Многие считают – у него иммунитет по линии своей продукции. Не исключено, что так оно и есть. На производстве он всегда в порядке. К тому же – не за баранкой сидит, в кресле.
Князев усмехнулся. Хорош бы он был, если бы сосед ненароком прочитал его мысли. Слава богу, такие «читатели» редко попадаются, и это очень даже прекрасно, а иначе и работать было бы невозможно.
Оборвав на этом цепочку размышлений, Князев, неожиданно для самого себя, с чувством изрек:
– Значит, по работе к нам едете? Понятно. Хотите верьте, хотите нет, но лично для меня работа это все. Ради того, чтобы у меня на производстве все шло путем, ни сил не пожалею, ни здоровья.
Растроганный сказанным, он принял скульптурную позу.
В купе постучали. На пороге возникла девушка-проводница:
– Чайку не желаете?
– Принесите нам два стаканчика для начала, – сказал Князев.
– Сейчас…
Покраснев от смущения, проводница, не отрываясь, смотрела на Корягина.
– Здравствуйте. Я вас сразу узнала.
Она вышла.
– В системе железнодорожного транспорта работаете? – полюбопытствовал Князев и тут же подумал: «Если это так, тогда отбой, любимый город может спать спокойно».
– Нет. Я… в другой системе работаю, – ответил Корягин.
Тень беспокойства вновь притемнила лицо Князева, и он спросил впрямую, без обиняков:
– И кого вы едете ревизовать?..
Корягин ответил не сразу. Пытаясь понять, почему ему сосед задал столь странный вопрос, он по неожиданной ассоциации вспомнил роль, которую ему завтра предстояло играть, и в тот же миг вспомнилась прощальная реплика Людочки Скоровой. И только теперь ему в какой-то мере приоткрылся его спутник. Весь его облик, видимо не без оснований, выражал тревогу. Он явно опасается ревизии. Похоже, что этот хмельной деятель принял его, Корягина, за ревизора из центра. Это было безумно смешно, но он сдержался, что стоило ему немалого труда.
– Меня зовут Игорь Павлович, – представился он. – А вас, простите, как величать?
– Василий Николаевич.
– Так вот, Василий Николаевич, мне в вашем городе предстоит некоторое время поработать в одном коллективе.
– Понятно, – кивнул Князев, – чтобы, как говорится, составить представление…
– Да-да, чтобы составить представление, – с готовностью подтвердил Корягин. – А уж насколько успешно я поработаю, будут другие судить.
Князев молчал. Глагол «судить» ему не понравился. Он, конечно, понял, о чем идет речь.
– Это все, что я могу сказать по интересующему вас вопросу, – заключил Корягин и потянулся за стаканом чаю, принесенного проводницей.
Чай они пили молча.
Князев прикинул такой вариант. Сейчас он достанет из чемодана чудом уцелевшую бутылочку «Столичной» и скажет: «Современная медицина считает, что полезно, в особенности на ночь, принять рюмочку и в итоге придет сон со Знаком качества». Это получится остроумно и в то же время безо всякого нажима с его стороны. Но Князев отказался от своего намерения. Причиной тому был, обращенный на него вроде бы спокойный, но, по существу, почти что прокурорский взгляд соседа по купе.
Утром, расставаясь, Князев предложил Игорю Павловичу подбросить его в гостиницу на машине, однако напоролся на отказ. Тот сказал: «Спасибо, доберусь сам» – и улыбнулся то ли ободряюще, что было приятно, то ли с иронией, что было уже значительно хуже.
Весь день Князев провел на заводе. Утром, заскочив домой, сказал жене, чтоб не ждала его к обеду.
– Сегодня досыта наработаешься, а завтра вечером мы вместе отдохнем, – сказала она с улыбкой. – Так и быть, приглашу тебя в одно место.
– Куда ты меня пригласишь? – хмуро спросил Князев.
– Завтра узнаешь.
– Ладно. Некогда мне с тобой в загадки играть.
– Будет тебе от меня сюрприз.
– Это пожалуйста, – вздохнул Князев. – Лишь бы мне на заводе сюрприз не поднесли.
С утра и до позднего вечера, запретив пускать к себе посторонних, он совещался с главным бухгалтером и начальником сбыта. Следующий день провел в том же режиме и начисто забыл про обещанный ему сюрприз.
В шестом часу жена позвонила ему на работу, и, судя по ее голосу, она была в отличном настроении.
– Василий Николаевич, с вами говорит одна незнакомка.
– Рая, не морочь мне голову. Что у тебя? Говори быстро.
– Назначаю тебе свидание перед началом у драмтеатра.
– Не могу. В другой раз.
– Имей в виду, Василий, я буду тебя ждать, – сказала жена и положила трубку.
Давно не видела Раиса Петровна Князева, своего супруга, до такой степени рассеянным. Он молча шел рядом, и, когда они заняли места в третьем ряду, надеясь отвлечь мужа от тяжких служебных забот, она с улыбкой сказала:
– Тебе привет.
– От кого?
– От Николая Васильевича.
– От какого Николая Васильевича?
– От Гоголя.
– Не понял, – пожал плечами Князев.
В зале между тем медленно погасла люстра.
Открылся занавес.
Уже первая реплика, произнесенная артистом, исполнявшим роль городничего, заставила Князева насторожиться.
– «Я пригласил вас, господа, чтобы сообщить вам пренеприятное известие. К нам едет ревизор…»
Раиса Петровна, подавшись к мужу, прошептала:
– Знаешь, это кто будет? Народный артист Игорь Корягин. Всего два спектакля у нас сыграет, сегодня и послезавтра.
Князев слушал супругу с таким изумлением, словно та с русского языка перешла на турецкий.
А к слуге Осипу тем временем обратился встреченный аплодисментами Хлестаков:
– «А, опять валялся на кровати?»
– «Да зачем же бы мне валяться? Не видал я разве кровати, что ли?» – ответил Осип.
– «Врешь. Валялся. Вся склочена…»
Низко опустив голову, Князев закрыл руками лицо.
Он уже узнал своего попутчика.
«Совсем, видать, заработался. Ведет себя как ненормальный», – пронеслось в голове у Раисы Петровны, а Князев уже открыл лицо. Он выпрямился, подался чуть вперед и устремил взгляд на сцену. Очень ему хотелось, чтобы народный артист его увидел в эту минуту и понял, что он теперь в курсе дела и у него больше нет никаких оснований для тревоги.
Но Хлестаков не смотрел на Князева. Он мастерски, свободно играл свою роль.
А Князев изо всех сил старался казаться спокойным, даже беспечным.
Но ему это почему-то никак не удавалось.
1983
