Текст книги "Избранное"
Автор книги: Борис Ласкин
сообщить о нарушении
Текущая страница: 22 (всего у книги 43 страниц)
Очень мне нравится читать про то, как благодаря силе своего ума сотрудники уголовного розыска, следователи, а иногда и любители вроде меня разгадывают самые запутанные преступления.
Сейчас я изложу одно дело, которое я сам на днях распутал.
Я возвращался домой из хорошей трудовой семьи, где находился в гостях по случаю новоселья. Ровно в два часа тридцать минут на углу улицы Тургенева и Малой Протяжной ко мне подошел гражданин, который был явно не в себе. Гражданин заявил, что только что буквально дочиста ограблен магазин Ювелирторга, где лично он работает ночным сторожем. Поскольку от заявителя исходил запах спиртного, я не придал значения его словам, но он взял меня за руку и потащил за собой.
Гражданин, его фамилия оказалась Бусин, сообщил мне, что он от переутомления заснул на посту, а когда проснулся, обнаружил, что объект, который он охранял, полностью ограблен.
Не желая пока включать в это дело милицию, а по правде говоря, имея давнюю мечту проявить на практике силу своего ума, я совместно с гражданином Бусиным вошел в торговое помещение, где глазам моим представилась следующая картина.
Все шкафы и витрины были распахнуты настежь, в некоторых оказались выбитыми стекла.
Сбоку возле окна висела доска с фотографиями лучших работников магазина.
Я внимательно осмотрел доску и снял с нее фотокарточку мужчины с усами. Почему я это сделал? А потому, что лицо мужчины с усами сразу же показалось мне подозрительным.
Продолжая осмотр места преступления, я нашел на полу скомканную бумажку, исписанную шариковой ручкой.
По предъявлении бумажки Бусину последний опознал почерк директора магазина Поплавкова – как раз того самого гражданина с усами, чья фотография была уже у меня в руках.
Я прочитал записку:
«И. Ф. Мы же, когда сидели, точно обо всем договорились. Я больше ждать не могу. Мы горим. Пора делать дело».
Я опять перечитал найденную мной записку, и меня заинтересовала одна фраза: «Мы же, когда сидели, точно обо всем договорились». Тут я весь свой ум направил на то, чтобы понять, что Поплавков имел в виду, когда написал «сидели». Одно дело – сидели в кафе или в ресторане, и совсем другое, если они сидели там, где иногда сидят в соответствии с Уголовным кодексом.
Первая у меня была задача такая – выяснить, кто этот человек, которому он писал записку, и вторая задача – узнать, где они примерно могли сидеть.
Прямо с утра мой внутренний голос сказал мне: «Иди в ресторан «Кама»!» И я пошел туда. Для виду выпил две кружки пива, а потом, как бы между прочим, предъявил официантке по имени Тося фотокарточку Поплавкова.
Официантка Тося – рядовая труженица общественного питания – посмотрела на фотокарточку и заявила, что да, в последнее время усатый несколько раз здесь обедал и ужинал вдвоем с каким-то товарищем. По счету платил всегда он, усатый. Ни его фамилии, ни фамилии второго она не знает, но имя-отчество запомнила – Илларион Фомич. И хотя она не имеет привычки слушать, о чем говорят за столиками, она чисто случайно услышала, как усатый сказал тому, кто угощал: «Если к первому все провернем, будет полный порядок, всем будет хорошо».
В отделении связи я взял телефонную книжку, нашел домашний телефон Поплавкова – один всего абонент оказался с такой фамилией – и позвонил ему:
– Можно попросить Поплавкова?
Ответил нервный женский голос:
– А кто его спрашивает?
И здесь я сыграл ва-банк. Я сказал тихо, почти что шепотом:
– Говорит его друг Илларион Фомич…
И тут слышу – пауза, и потом еще более нервный голос:
– Позвоните после двух. Может быть, он придет обедать.
Без четверти два я уже стоял напротив дома, в котором проживает Поплавков.
Без пяти два он появился в моем поле зрения.
Я пересек улицу и пошел ему навстречу.
– Здравствуйте, – спокойно сказал я.
Поплавков вздрогнул, но тут же, взяв себя в руки, попытался сделать вид, что совершенно не волнуется.
– Мне нужно с вами побеседовать, – сказал я. – Присядем на скамеечку.
Я, между прочим, не так давно читал один детектив, не наш, там следователь беседовал со стариком садовником. Сперва он его расспрашивал про погоду, часто ли бывают дожди, потом вдруг – раз! – «Куда вы девали труп леди Ремингтон?» И все. Садовник сразу лапки кверху. Вот что делает внезапность.
Я начал беседу в точности по этой системе:
– Если не ошибаюсь, вы шли домой на обед, не так ли?..
Он говорит:
– Да, я шел на обед.
Я говорю:
– Вы случайно не знаете, в ресторане «Кама» хорошо готовят?..
Поплавков не отвечает. А почему? Потому что чувствует, что он уже в петле и она понемногу начинает затягиваться. Я ему говорю:
– Вы не ответили на мой вопрос. А мне кажется, вы бываете в «Каме».
Поплавков молчит. Старается скрыть волнение. Достает сигарету, закуривает. Это прием известный. Когда надо выиграть время, лучше всего закурить.
Закурил директор и спрашивает:
– Вы приезжий?
Я говорю:
– Это не важно… Я хочу жене подарок сделать. Здесь, кажется, есть неплохой ювелирный магазин…
Поплавков подозрительно взглянул на меня и махнул рукой:
– Был такой магазин. Был!..
И тут я нанес свой неотразимый удар:
– Где ожерелья? Где серебряные ложки? Где все?
Поплавков сперва растерялся; потом взглянул на меня, как загнанный олень, и сказал:
– Весь товар в надежном месте. Я все отлично понимаю и не хочу оправдываться… Судите меня!..
Здесь-то я, конечно, должен был его перебить, сказать ему: «Не мое дело вас судить, этим займутся соответствующие органы», но я решил: не буду перебивать, пусть сам расколется.
А он опять помолчал и потом говорит:
– Когда вы упомянули о ресторане «Кама», я тут же все уловил. И когда вы на Доску почета намекнули, я и это тоже понял. Да, я виноват. Кругом виноват!.. Зачем? Зачем я связался в Братухой?..
– Это что же, кличка?
– Это его фамилия – Братуха.
– Илларион Фомич?
– Он самый…
Круг замкнулся. Пришла моя очередь закурить. Я молчал, а Поплавков раскалывался с треском, как грецкий орех:
– Мы все быстренько подготовили, появился Братуха и сказал: «Первое дело – надо очистить магазин». Я его еще спросил: «А вы готовы? И тут он начал выламываться, стал набивать себе цену. Вижу – время действовать, повел его в «Каму» раз, другой. Он ел, пил и приговаривал: «Этого треба подключить, тому надо дать, и все будет сделано…» В день, когда этого Братуху возьмут за шкирку, у меня будет большой праздник. Не отрицаю, моя вина, что магазин стоит пустой и одному богу известно, когда начнется ремонт… Вы, наверно, из газеты или из народного контроля. Прошу вас – помогите мне с этим делом!.. Черт меня дернул связаться с этой шарашкиной ремконторой, пропади она пропадом!..
Еще директор не закончил, а я уже понял, что допустил небольшую промашку – как сыщик-любитель пошел не туда, не на того кинулся и, как говорится, потерпел поражение.
Хотя вообще-то, если разобраться, никакое это не поражение. Тем более считаю, что главного-то виновника я все же разоблачил и свое дело сделал. Я так считаю.
1974
СКРОМНЫЙ ТРУЖЕНИКМанякин обедал в буфете и с грустью смотрел в окно. Подумать только – вчера утром он купался в Черном море и вкушал в павильоне на берегу горячие хинкали. Отпуск пролетел как дивный сон. Теперь он чувствовал себя отлично в физическом отношении, но в моральном испытывал некоторую неловкость перед теми, кому отдыхать еще не скоро, и они вот тоже сидят, обедают и видят, какой он свежий и коричневый. Дело прошлое, ему, конечно, здорово повезло с путевкой. Развил наивысшую активность, где надо поднажал, в нужный момент лишний разок напомнил, то-се, пятое, десятое. В итоге отхватил путевку, уехал, отгулял, вернулся и, как говорится, с головой окунулся в текучку. Хочешь не хочешь, а, к великому сожалению, надо работать.
Покончив с тефтелями, Манякин тяжело вздохнул и приступил к чаепитию. И тут в буфете появились сразу – Юрцев, Нина Астраханская, Гринько и Ростислав Иваныч.
Увидев Манякина, Юрцев указал на него плавным жестом:
– Перед вами наш герой-труженик. Сидит и скромненько пьет чай. Не возражаете, если мы сядем за ваш столик?
– Не возражаю, – сказал Манякин. «И чего он стал инженером-конструктором, этот Юрцев? Быть бы ему конферансье – народ веселить. Это для него самое подходящее дело».
Когда все расселись, Юрцев с загадочным выражением лица достал из кармана обрывок газеты.
– Товарищи! – сказал он. – Вспомните, какие у нас были разговоры, когда Манякин выбил себе путевку туда, где нежно плещет море и дикая магнолия в цвету. Вспомните…
– Ладно, хватит, – отмахнулся Манякин. – Все уже в прошлом, а сейчас вас тефтели дожидаются.
– Что тефтели. Тефтели подождут, – сказал Юрцев и как флаг вскинул над головой обрывок газеты. – Внимание! Слово имеет пресса. Фанфаристы есть? Нет? Обойдемся. Слушайте все. Вчера получил я с Черноморского побережья от одного знакомого гуманиста и преобразователя природы небольшую посылочку. Учитывая, что южные фрукты плохо реагируют на небрежное отношение со стороны некоторых работников связи, отправитель посылки принял мудрое решение – каждый фрукт он завернул в бумажку. И вот сегодня, уходя на работу, вынул грушу, которая была завернута в кусок газеты, вот в этот самый, и на данном обрывке я прочитал нижеследующее: «…реполненном пляже. Мы беседуем, сидя на песке, и я торопливо записываю: «Товарищ корреспондент, вы, пожалуйста, не называйте мою фамилию, а то люди скажут – хвалится, хочет свою сознательность показать. Вместо моей фамилии вы только первую букву поставьте – М.»
Юрцев сделал паузу, заговорщицки подмигнул Манякину и продолжал:
– «Хорошо, – говорю я, – не возражаю, пусть будет М. У меня к вам, товарищ М., один вопрос – как отдыхаете?» «Как отдыхаю? – улыбается М. – Как умею. Люди ведь и работают по-разному, и отдыхают по-своему. Один работает с прохладцей, зато в отпуске с утра до ночи играет в карты или забивает «козла». А я вот даже сейчас, находясь на отдыхе, себя на том ловлю, что мысли мои то и дело переносятся туда, где я работаю, где несет свою трудовую вахту мой родной коллектив…»
Юрцев читал с большим пафосом, а Манякин испытующе смотрел на него.
– «Я вам прямо скажу, лично для меня смысл жизни в работе», – убежденно и страстно произносит М. Потом, словно бы стесняясь своей откровенности, М. смотрит на море, на щедрое южное солнце и вдруг встает. Отряхнув песок и легким движением поп…»
– Какой поп? – спросил Ростислав Иванович.
– Дальше оторвано, и мне больше ничего неизвестно. Известно только то, что это интервью напечатано в газете «Черноморская здравница». А теперь, товарищ Манякин, расскажите поподробней нам, вашим современникам, что вы еще поведали о себе представителю прессы?
Манякин не спешил с ответом. Он спокойно достал сигарету, не торопясь закурил и сказал:
– Вы считаете, одна только моя фамилия начинается на букву «М»?
– Не надо! Не надо скромничать! – замахал рукой Гринько.
– Правильно. Вы нам открылись, как обратная сторона Луны, – добавила Нина Астраханская.
Манякин опять помолчал, усмехнулся и словно бы нехотя сказал:
– Я не думал, что это интервью появится в газете… Я вижу, вас удивили мои слова, да?
– Не могу скрыть, – признался Юрцев.
Манякин перешел в атаку:
– Вы сомневаетесь, что для меня работа – главное дело жизни?.. Я просто-таки не понимаю, для чего было устраивать громкую читку в таком ироническом духе…
– Действительно, – отозвался Гринько, но при этом почему-то улыбнулся.
– Нормальный процесс, – сказала Нина Астраханская. – А я еще голосовала на месткоме, чтобы эту путевку дали Мите Разбегаеву. Он бы уехал на юг, забыл бы о родном коллективе…
– Еще раз вам говорю – не надо иронизировать, – строго сказал Манякин. – Бывают такие моменты, когда охота откровенно побеседовать не с тем, кто с тобой каждый день рядом, а с совершенно посторонним человеком.
– Вообще-то, конечно, – кивнул Юрцев. – Держите. – Он протянул Манякину обрывок газеты. – Коллектив приветствует вашу исключительно высокую сознательность и преданность нашему общему делу.
Манякин взял и бережно сложил обрывок газеты, которая, хотя и не полностью, но все же достаточно ярко осветила всем и каждому его, Манякина, деловое и общественное лицо.
К концу рабочего дня интервью стало в лаборатории основной темой разговоров. Мнения разделились. Одни считали, что человеку захотелось показаться лучше, чем он есть на самом деле. Другие, таких было меньшинство, выразились в том смысле, что не умеем мы порой по достоинству оценить человека, а когда он предстает в столь выгодном свете, мы удивляемся и разводим руками – кто бы мог подумать?
Во вторник Манякина вызвал начальник и тоже поинтересовался этим самым интервью. Сперва Манякин отказался, проявив тем самым похвальную скромность, но потом все же уступил и попутно внес ясность, указав, что это не что иное, как отдельные его мысли, записанные корреспондентом.
Уже на следующий день многим бросилось в глаза, что Манякин заметно преобразился – стал серьезней и значительней. Лицо его обрело усталую озабоченность, а взгляд – углубленность. Манякин, конечно, понимал, что ничего такого особенного в интервью им сказано не было, но сам факт его появления в газете, безусловно, заслуживал внимания.
В четверг в обеденный перерыв в буфете появился Юрцев. У него было лицо, какое бывает у человека сделавшего большое научное открытие.
– Товарищи! – сказал он, подходя к столику, за которым сидел и Манякин. – Имею важное сообщение. – Он подтянул стул и сел на него верхом. – Взял я сегодня из ящика грушу, и, можете представить, она была завернута в обрывок той же самой газетной страницы. В конце интервью Манякин предстал перед нами, можно сказать, во весь рост в совершенно новом качестве. Действительно, мало мы знаем друг друга. Попросим Манякина достать из кармана свой исторический обрывок газеты, если он у него с собой, и прочитать вслух самую последнюю фразу…
Манякин пожал плечами:
– Может, хватит?.. Мне кажется, там все ясно…
– В том-то и дело, что не все. Это очень важно. Прочитайте самую последнюю фразу.
Достав из кармана аккуратно сложенный обрывок газеты, Манякин вздохнул и, покачав головой, прочитал:
– «Помолчав, словно бы стесняясь своей откровенности, М. смотрит на море, на щедрое южное солнце и вдруг встает. Отряхнув песок и легким движением поп…»
– Стоп!.. А теперь слушайте дальше, – сказал Юрцев, – «…и легким движением поправив волосы, М. улыбнулась и весело побежала к морю…»
– Что, что? – спросила Нина Астраханская. – Побежала?
– Да. Она весело побежала к морю, – повторил Юрцев. – Но это еще не все. Оглашаю финал: «В памяти моей надолго остался светлый образ М. – отличной производственницы, прекрасной спортсменки, молодой матери. Успеха вам в труде и счастья в личной жизни!..»
– Кому «вам»? – спросил Ростислав Иваныч. – При чем здесь молодая мать?..
И тут наступила пауза.
Мы молча смотрели друг на друга.
Манякин сделал попытку улыбнуться:
– Ну что… здорово я вас всех разыграл?
– Море смеялось, – сказал Юрцев. – Заседание продолжается. Давайте обедать. А молодой матери самое время идти кормить ребенка.
– Неостроумно, – сказал Манякин и, уже покидая буфет, бросил:
– Если вы шуток не понимаете…
Больше мы ничего не услышали – за Манякиным закрылась стеклянная дверь.
1974
ЗАГАДКАДорогая Вера, не обижайся, что долго не писал. Я жив, здоров и отдыхаю нормально. За меня не переживай – у нас в доме отдыха произошли перемены в лучшую сторону. Я сейчас тебе опишу, как это все получилось.
На прошлой неделе я чисто случайно познакомился на лечебном пляже с одним гражданином. Прибыл он сюда не как я – по путевке, а диким способом. Разговорились, оказалось, товарищ работает в зоологическом музее, он мастер по чучелам, зверей разных делает, птиц. Фамилия его – Харламов, звать – Олег Борисович, тихий такой, скромный товарищ.
Пригласил я Харламова поиграть в шахматы, у него оказался второй разряд, пришел, сидим в беседке, сражаемся, вдруг вижу – шагает директор нашего дома отдыха. Остановился: «Как вам отдыхается, товарищи?» Я говорю: «Средне, так себе». Чувствую: мои слова ему не понравились, он на Харламова кивает: «А товарищ, по-моему, всем доволен. Я не ошибаюсь?» А Олег Борисович сделал ход и кивнул: «Не ошибаетесь. Но я не у вас, не здесь отдыхаю». И коротко ответил, и по делу.
После ужина опять я с директором столкнулся, он спрашивает – с кем я в шахматы играл? Я говорю: «С Анатолием Карповым». – «Нет, кроме шуток, с кем?» Мне смешно стало – чего он допытывается? Я говорю: «Этот товарищ может запросто из кого угодно чучело сделать». Директор прищурился: «Как вас понять?» «А как хотите, – говорю, – так и понимайте».
На другой день опять Харламов пришел, опять мы сели в шахматы играть, и тут же директор появился. Похоже, сильно его заинтересовал Олег Борисович. Постоял директор, сперва поглядел на доску, какая у него позиция сложилась, потом говорит: «Извините, что отрываю от острого поединка. Хочу доложить. Ваша справедливая критика не оставлена без последствий. Я принял самые срочные меры как по линии обслуживания, так и кормежки».
Говорит это все директор, но не ко мне он обращается, а к Олегу Борисовичу, а тот головой кивает, а сам улыбается: «Лично я вас не критиковал. Почему вы это мне говорите? Я здесь человек посторонний». А директор ему: «У нас, дорогой товарищ, нет и не может быть посторонних. Мы все одна большая семья. Есть у вас путевка или нет, не имеет значения. Чтоб вам с партнером не разлучаться, могу дать указание оформить вас в нашем доме отдыха. Как раз неплохая комната освободилась с видом на море». Харламов говорит: «Большое спасибо, но мне там у себя жить удобней. А к вам, если не возражаете, буду периодически заглядывать». Директор говорит: «Прошу! В любой момент добро пожаловать! Я почему вам предложение такое сделал? У меня одна только забота, чтоб каждый трудящийся у нас как следует отдохнул, набрался бы свежих сил и новых прекрасных впечатлений».
Директор удалился, а я Харламову говорю: «Насчет свежих сил покажет будущее, а насчет впечатлений кое-что имеется. Такое, – говорю, – у меня сложилось впечатление, что дирекция почему-то засуетилась, а в чем дело, пока непонятно».
День один миновал, и что же мы видим: белье постельное новое, меню совершенно другое, кнели паровые как ветром сдуло, воздух и тот другой стал.
Тут я как-то лежу, читаю болгарский детектив, стук в дверь – на пороге директор. Улыбка во весь рот, принес цветы в кувшине, ставит на стол, говорит: «Добрый день. Привет! Извините, что беспокою в неположенное время. Есть один вопрос: ощущаете у нас изменения в положительную сторону?» Я говорю: «Безусловно, ощущаю, и не один я». – «А где же ваш партнер?» Я плечами пожал – не знаю. Тогда директор так, вроде бы между прочим, спрашивает: «Вы не подскажете: кто он, этот товарищ, и откуда он к нам пожаловал?» Я спрашиваю: «Почему это вас так интересует?» – «Нипочему. Просто так». Тут мне смешно стало, я говорю: «Вообще-то я в курсе, но сказать не могу». – «Почему?» Я говорю: «Не имею права». – «Чего ж скрывать? Мы же свои люди. Одна большая семья». Я говорю: «Ладно, скажу, только пусть это останется между нами». Директор – палец к губам, блокнотик сует и шариковую ручку. Я по сторонам оглянулся, как в детективе, и говорю шепотом: «Хотите знать, кто этот человек и откуда он? Читайте». И написал: «Олег Борисович Харламов. Советский Союз».
Директор прочитал и головой покачал: «Мало». Я говорю: «Этим все сказано. После прочтения сжечь».
Директор еще раз прочитал и вдруг в лице изменился, пожал мне руку и тихо говорит: «Ясно. Спасибо за сигнал. Я и сам это понял». «Что вы поняли?» – спрашиваю. «То, что надо. Я ж не мальчик. По заглавным буквам читать умею».
Подмигнул он мне и исчез, а я лежу и думаю: за что он спасибо сказал? Какой он сигнал имел в виду? Что он прочитал по буквам?..
Уже несколько дней, как в доме отдыха чистота, порядок, в столовой свежие овощи из подсобного хозяйства, в комнатах цветы – одним словом, дело пошло на подъем. А я все понять хочу, какой он от меня сигнал получил. Я только и написал: «Олег Борисович Харламов. Советский Союз».
Знаешь, Веруня, у меня какая мысль появилась: может, Олег Борисович что-то от меня скрыл, он, может, не по чучелам работает, а совершенно по другой линии – в прокуратуре или еще где, и в итоге получилась загадка с одним неизвестным.
А пока что я начал помаленьку собираться домой. В пятницу встречай – поезд восьмой, вагон тринадцатый.
А пока до свидания.
Твой Семен.
P. S. Скоро и Олег Борисович тоже вернется, я тебя с ним познакомлю. Сходим в зоологический музей, если, конечно, он там работает, в чем, по правде говоря, я не вполне уверен.
1975
