Текст книги "Избранное"
Автор книги: Борис Ласкин
сообщить о нарушении
Текущая страница: 18 (всего у книги 43 страниц)
Не знаю, как вы, а я с малолетства испытываю чувство глубокого уважения к людям, причастным к технике. Простой электромонтер способен сотворить волшебство. По мановению его руки кромешная тьма сменяется ослепительным светом, и окружающий мир, временно утративший реальность, вновь открывается во всей своей красе. И совершает сие не старец в колпаке звездочета, а молодой человек в кожаной куртке и в кепке с кнопочкой. Поразительно и непостижимо!
Я занимаюсь лингвистикой. Это не наука, витающая в облаках. Она связана с историей и с этнографией, с философией и с логикой, но не с техникой. Техника совсем иная сфера, существующая как бы сама по себе – яркая, всемогущая и, увы, недоступная моему пониманию.
Помню, как наш водопроводчик дядя Аким после первой же встречи со мной быстро смекнул, с кем он имеет дело. Появляясь по поводу мелких аварий, он каждый раз говорил мне нечто совершенно непонятное. Например, для того чтобы исправить смеситель в ванной, говорил он, ему нужно перетянуть внутреннюю тягу и заменить карбюратор аккумулятором. Эта операция, по его словам, требовала расходов. И я торопливо совал ему трешники и пятерки, открыто признаваясь в своей технической отсталости.
Я вам это рассказываю потому, что совсем недавно в моей жизни произошло очень важное событие.
Все началось с того, что один из моих друзей, Михаил Страхов, поведал мне об «электронной свахе».
Если я ничего не перепутал, принцип ее действия примерно такой. В электронно-вычислительную машину закладываются данные – сведения о невестах, и все это поступает в запоминающее устройство. Затем приходит жених и высказывает свои запросы, которые фиксируются на перфокарте. Затем происходит немыслимое техническое таинство, и машина «выдает» невесту с теми параметрами, каковые были угодны жениху. Например, ему желательно, чтобы невеста была блондинкой с голубыми глазами, чтоб рост у нее был сто шестьдесят пять сантиметров, образование среднее, интерес к домашнему хозяйству и умение играть на мандолине.
Когда я все это выслушал, скажу вам честно, я не поверил своему другу. Я ему сказал:
– Ты завел этот разговор с единственной целью – напомнить мне о том, что я с головой ушел в свою лингвистику, а между тем мне уже давным-давно пора обзавестись женой.
– Ах, так? Значит, ты полагаешь, что я это выдумал? – спросил Михаил.
– Нет, почему. Я просто считаю, что нельзя верить каждой публикации, особенно такой, – сказал я. – Я убежден, что ты ее вычитал где-нибудь в отделе курьезов.
– Если тебя шокирует термин «электронная сваха», обойдемся без него, – сказал Михаил. – В техническом смысле ты человек отсталый. Это известно.
– Что же? – спросил я.
– Я могу предоставить тебе полную возможность убедиться, что я сказал чистую правду. Я познакомлю тебя с Леной. С Еленой Кашириной. Она работает в вычислительном центре, Лена откроет тебе глаза на современную технику.
– Допустим, – я иронически усмехнулся, – предположим.
– Смеяться будешь потом.
Прошло несколько дней, и Михаил познакомил меня с Леной.
Поскольку вершиной моего технического образования является устройство электрического звонка, легко себе представить, как фундаментальны мои познания об устройстве электронно-вычислительной машины. После того как Лена сказала мне, что ее машина производит миллионы операций в секунду, я покачал головой, надул щеки и начал беззвучно смеяться, не подумав о том, что такое легкомысленное поведение способно вызвать у моей новой знакомой предположение о моей умственной неполноценности.
Но все обошлось вполне благополучно. К счастью, оказалось, что описание фантастических возможностей чудо-машины вызывает подобную реакцию у многих людей, которые, как и я, далеки от современной техники.
…А сейчас хочу рассказать о другом, о самом главном.
В позапрошлую субботу я был у Лены. Мы сидели вдвоем, грызли орешки, пили болгарский рислинг, и я вспомнил свой разговор с Мишей Страховым об «электронной свахе».
– Я все-таки не верю, что может где-то существовать такая система, – сказал я.
Лена пожала плечами:
– Вполне реальная вещь.
– Ну да!.. Ромео передает в запоминающее устройство параметры Джульетты.
– Это, конечно, трудно себе представить, – сказала Лена.
– Разумеется, – сказал я. – В те времена человечество не знало электроники.
– Дело не в этом, – сказала Лена. – В данном случае любовь была сильней самой совершенной электроники. Ромео встретил Джульетту и полюбил ее…
Мы помолчали.
Лена, улыбаясь, смотрела на меня. Потом она взяла листок бумаги, ручку и сказала:
– Будем считать, что в машине, на которой я работаю, уже запрограммированы сведения о ста невестах…
– Хорошо, – сказал я. – Будем считать, что это так.
Лена объявила правила игры, и тогда я сказал:
– Диктую. Возраст – двадцать шесть лет. Волосы каштановые. Глаза серые. Рост – сто шестьдесят восемь – сто семьдесят. Интеллигентна. Любит музыку. Умеет плавать, но боится воды…
– Не так быстро, – сказала Лена, – я не успеваю записывать.
Но я уже заметил, что она ничего не пишет, а только делает вид.
– Продолжаю. Она обладает чувством юмора. Должна уметь варить овсянку, а если нет, то как минимум сосиски. Понимает в поэзии… Умеет дружить…
Улыбаясь, Лена медленно сложила листок, потом еще раз и еще, пока у нее не получился белый тугой квадратик.
Я вам уже говорил, что я испытываю глубокое уважение к людям, причастным к технике.
Отныне у меня к ним не только уважение, но и любовь.
Но самое смешное в том, что и меня, кажется, любят.
1973
АРТИСТВсе случилось внезапно, как это чаще всего и бывает. Утром на репетиции Бармин вдруг почувствовал – его качнуло, и он ощутил мгновение странного забытья. Минутой позже он объяснил это обыкновенной усталостью. Просто надо маленько отдохнуть, уехать в Подрезково, походить на лыжах, поразговаривать с птицами и вообще отключиться.
После репетиции он выпил в буфете чашечку кофе, съел бутерброд с сыром и умчался на студию звукозаписи. Там все прошло очень удачно, без единой накладки. Он читал сатирический монолог и через толстое сверкающее стекло поглядывал в аппаратную на режиссера. Он видел улыбку на его лице и одновременно видел себя, свое отражение. Получалось совсем как в кино. Там это, кажется, называется «наплыв».
Со студии звукозаписи он поехал в редакцию, где состоялась давно затеянная пресс-конференция на тему «Смех – дело серьезное». Сотрудник отдела литературы и искусства извинялся, что не заготовил все запросы. Но получилось даже лучше, непринужденней. На многие из вопросов, которые ему задавали, он уже не раз отвечал самому себе после очередной премьеры и в поединках с критиками, которые, как известно, знают абсолютно все – и что сегодня нужно зрителю, и что смешно, и что не смешно.
По дороге домой он думал о том, что существуют на свете люди, которые довольны всем, что они делают. Есть, например, у него приятель-драматург. После премьеры на вопрос, как прошел спектакль, он скорбно разводит руками и говорит: «Тридцать девять раз». Сие означает, что после спектакля тридцать девять раз давали занавес. Не тридцать, не сорок, а тридцать девять раз. Это звучит конкретно и поэтому убедительно.
Уверенно ведя машину, Бармин щелкнул зажигалкой и затянулся. Кстати, давно бы надо бросить курить. Он давал обещания, усмехаясь цитировал Марка Твена: «Бросить курить проще простого. Я делал это сотни раз». А вообще, серьезно говоря, с куревом надо кончать. Хорошо бы приурочить это полезное мероприятие к какой-нибудь дате. Вот скоро ему стукнет шестьдесят, и в этот день он скомкает пачку сигарет и мужественно выбросит ее. Навсегда.
Ткнув окурок в пепельницу, он поморщился. Что-то кольнуло. Но это не сердце. Не те симптомы. Скорей всего, печень. Были сигналы, но ничего. Обходился уколами. Как-то приехал рыжий доктор из «неотложки». Он удивился, когда узнал Бармина: «Оказывается, и комики болеют». Сказал он это с единственной целью завязать беседу. Ему было очень интересно. Сменится и дома расскажет жене: «Сегодня был вызов, как думаешь, к кому?»
Доктора бывают разные. Один хлопает пациента по плечу, шутит: «Батенька, да вы типичный симулянт!» – и лукаво подмигивает. Это приятно и как-то обнадеживает. А доктор деловитый, неулыбчивый вызывает у больного подозрение, не иначе – дело труба, финита ля комедия. А ежели доктор чересчур резвится и даже рассказывает анекдоты, тут одно из двух – или все очень хорошо, или наоборот – все очень плохо, а доктор притворяется, хотя на самом-то деле ему совсем не весело. Наивная хитрость.
Доктор из «неотложки» держался спокойно, и Бармину захотелось, чтобы он повеселел. Для этого не пришлось особенно трудиться. Едва он выходил на просцениум, застенчиво и словно бы виновато улыбаясь, зрительный зал встречал его шумными аплодисментами. Каждый отвечал ему улыбкой на улыбку, предвкушая то, что ему предстояло испытать. Такая улыбка как разминка для гимнаста. Дальше пойдут иные нагрузки, придется посмеяться в полную силу, а то и похохотать до слез.
– Насколько я понимаю, в моей драме главное действующее лицо – печень, – сказал Бармин.
Доктор кивнул:
– Автору виднее.
Близоруко щурясь, он уже выписывал рецепт.
Бармин заглянул ему через плечо и вздохнул:
– Все понятно. Однозвучно звенит аллохольчик…
Доктор засмеялся:
– Это надо запомнить. Значит, не колокольчик, а аллохольчик. – Он покачал головой и, помедлив, сказал: – У меня к вам вопрос. Вы извините, может быть, это наивно, то, что я хочу спросить, но мне любопытно узнать, если это, конечно, не секрет… Я вас в концерте слышал в прошлом году и раза три видел вас по телевизору… Скажите, все, что вы исполняете, это вам другие пишут, вы это не сами сочиняете?..
– Увы. Не сам.
– Да? – В голосе доктора явственно прозвучало сожаление. – Но вот у меня, у моей супруги и вообще у многих, с кем я беседовал, создалось такое впечатление, что все то, что вы произносите как артист, говорите именно вы, от своего лица. Это ваши мысли, ваши заботы…
– Как вам сказать… – Бармину все больше и больше нравился доктор. – Было бы неплохо, если бы вы в свободное время написали статью об искусстве эстрады.
– Я же предупредил, то, что я скажу вам, покажется наивным, – быстро сказал доктор, и было заметно, что он обиделся.
– Вы зря обижаетесь, – улыбнулся Бармин. – То, что вы сейчас сказали, – для меня высшая похвала. Уверяю вас. Меня мало радует, когда говорят или пишут, что я бережно донес авторский текст и мастерски исполнил фельетон или монолог. Доктору, как вы знаете, говорят только правду. Так вот, я вам скажу, что я работаю с увлечением только тогда, когда и я и автор одинаково думаем, когда нас волнуют общие проблемы, общие радости и печали…
Доктор посмотрел на часы.
– Я понимаю вас. Жаль, у нас мало времени. Будет случай, мы еще побеседуем…
– С большим удовольствием, – сказал Бармин. – Особенно если повод для новой нашей встречи будет не такой, как нынче.
– Не возражаю, – улыбаясь, сказал доктор уже в дверях.
* * *
Записка лежала на полу. Бармин вошел в квартиру и увидел – на темном паркете белый квадратик. Это Варино изобретение. Она сказала: «Приходя домой, ты, как всегда, целиком и полностью погружен в свои мысли. Тебе даже в голову не придет взглянуть на столик, к тому же он всегда завален конвертами, повестками, приглашениями. А тут все просто – на полу записку нельзя не заметить».
Бармин поднял бумажку. Характерный Барин почерк, каждая буква отдельно.
«Кеша! Я ушла развлекать Алешку. Обед на плите. Тебе остается только зажечь газ. После обеда обязательно отдохни. Звонил Александр Семенович, говорит, что у тебя усталый вид и ты последнее время неважно выглядишь. Даже посторонние люди это говорят. Ц. В.».
Ц. В. – Целую. Варя.
Бармин снял пиджак, надел пижамную куртку. «Интересно, а если бы Александр Семенович не позвонил, она бы сама это заметила?»
Он зажег газ, прошел в ванную и, когда мыл руки, внимательно посмотрел на себя в зеркало. Да, вид не так чтобы очень. Нет, оказывается, все-таки не он самый сильный человек планеты.
По идее – мастер сатиры и юмора должен олицетворять душевное здоровье и пышущий оптимизм. А он? Ничего похожего. Ну, хорошо, допустим, что это так. Но человек, так сказать, внутренне веселый вполне может выглядеть озабоченным, серьезным, даже грустным. Тем неожиданней его мгновенные перевоплощения на сцене. Никакого грима, свое лицо, но как оно меняется – было грустным, стало озорным, наконец просто смешным.
Пока на плите доходил до нужной кондиции грибной суп, Бармин просмотрел почту. Прислали приглашение принять участие в работе жюри телевизионной передачи КВН. Необходимо принять участие, он обещал, а сутки, по некоторым данным, – это всего двадцать четыре часа… Было несколько добрых, приятных писем от зрителей, среди них одно забавное. Человек ушел на пенсию и желает поделиться с народом своим богатым запасом веселых житейских впечатлений: «Хочу развивать среди окружающего населения моменты хорошего настроения». Бармин улыбнулся – у него с пенсионером общие творческие цели – развивать атмосферу хорошего настроения.
Он пообедал. Убрал за собой. Подставил сперва глубокую, затем мелкую тарелку под сильную струю горячей воды. Прогрессивный метод мойки посуды. Удобно, быстро, надежно.
После обеда он прилег отдохнуть. Совет Вари не просто совет, это и руководящее указание. Он не спеша, со вкусом закурил, взял газету, включил торшер и сразу же выключил – слишком яркий свет, и вообще, пожалуй, лучше немного подремать или полежать с закрытыми глазами и постараться ни о чем не думать.
В квартире было тихо. Неожиданно послышались мягкие звуки рояля. Откуда?.. Ага, понятно – радио на кухне. Пусть себе играет, пусть. Как-то спокойней на душе, когда издали доносится музыка, а если исполняется что-то знакомое, тогда совсем хорошо – слушаешь и мысленно опережаешь движение мелодии: сейчас будет это место – та-ри-ра-рам… И потом это – та-ри-ра-ра…
Была бы полная тишина, он непременно стал бы прислушиваться к самому себе. В таких случаях иногда начинает казаться, что тебе слышны глуховатые толчки сердца и даже медленный ток крови. Впрочем, это, конечно, чистая фантазия. Ток крови можно еще как-то вообразить, но не услышать.
Была бы дома Варя, они поговорили бы о том о сем, и затем Варя обязательно вышла бы на главную тему, от которой, как от ствола, тянутся затейливые ветви. Начала бы она с того, что он себя совершенно не щадит, и даже посторонние люди говорили ей, что лично они видели, как он на протяжении одного спектакля меняет две, а то и три сорочки. Так нельзя. Это работа на износ. Он должен подумать о себе, о Варе, о Кольке, о Наташе, у которой есть муж Вадим и сын Алешка. Мальчику седьмой год, он того и гляди отвыкнет от мамы с папой, они с утра до вечера пропадают в театре, репетируют и играют, играют и репетируют.
Он бы терпеливо слушал и кивал, улыбался ей своей кроткой, обезоруживающей улыбкой, а Варя, трагически воздевая руки к потолку, произносила бы знакомые слова: «Боже мой! У людей мужья как мужья. Почему мне так не повезло в жизни? Почему, когда я нахожусь рядом с тобой, мне кажется, что я включена в сеть высокого напряжения. Пойми же, я рассчитана на сто двадцать семь вольт, а меня включили в двести двадцать. Сколько это может продолжаться? Я тебя спрашиваю!»
– А может, она права? В самом деле, сколько это может продолжаться?..
Началось это давно. Они уже сыграли серебряную свадьбу. Было многолюдно и очень весело. Оказалось, у них масса друзей. Произносились тосты, говорили разные слова. Варя танцевала с Колькой, а он с Наташей. Наташа старшая, в ней такая милая женственность, а Колька – тот весь из углов и при этом страшно похож на обоих, на отца и на мать.
Бармин потянулся за сигаретой. Будь здесь Варя, она не преминула бы сказать: «Тебе кланяется завод «Компрессор». На их языке намеков это означало – из окна видна труба завода, которая порой изрядно дымит. В ответ на Барину реплику Бармин удержался бы, не закурил, но обязательно ответил бы: «Спасибо. А тебе кланялся Макаренко». Имелся в виду известный воспитатель «трудных» ребят, автор «Педагогической поэмы».
До чего же они привыкли друг к другу. И то, что в их долгой совместной жизни иной раз случались ссоры и было не все так уж благополучно, не отдаляло, а, как ни странно, еще больше сближало их. Кто-то из друзей однажды сказал: «На зеркально гладкой дороге машина чувствует себя неуверенно, ею трудно управлять, а если дорога ровная, но при этом слегка шероховатая – усиливается сцепление, машина на любой скорости проходит виражи, надежно тормозит и меньше рискует свалиться в кювет». Тогда же вспыхнула шумная и довольно бессмысленная дискуссия – кто машина и кто дорога, но, поскольку мнения разделились, дискуссия эта так и осталась неоконченной.
Зазвонил телефон. Бармин снял трубку.
– Я вас слушаю…
На другом конце провода послышался приглушенный шепот, и после короткой паузы раздался громкий детский голос:
– Здорово, дед!
Бармин улыбнулся и ответил преувеличенно дряхлым скрипучим фальцетом:
– Здравствуй, внучек!.. Как живешь-поживаешь?
– Отлично поживаю, – доложил Алешка, с готовностью включаясь в привычную игру, – а как ты себя чувствуешь, дед? Ноют старые кости?
– И не говори. Ноють и ноють. Спасу нет. Не иначе – к дождю.
– Зимой дождя не бывает, – сказал Алешка. – Бабушка спрашивает, ты пообедал?
– Было дело.
– А чего ты ел?
– На первое – жареного бегемота, а на второе – не помню.
Алешка засмеялся:
– Вкусно?
– Очень даже вкусно. А ты мне скажи, внучек, что вы там делаете?
– Бабушка мне читает «Винни-Пух».
– Это хорошо. Скажи, чтоб она запомнила содержание, потом мне расскажет, я тоже сильно интересуюсь.
– Будет сделано, – сказал Алешка. – Передаю трубку бабушке. Пока!
– Ну как ты там? – спросила Варя.
– Нахожусь на заслуженном отдыхе, – ответил Бармин и вдруг почувствовал слабую глубинную вспышку боли.
– Ты чего молчишь?
– Я думаю, – ответил Бармин. Он, не вставая, включил торшер и сунул руку в тумбочку, пошаривая склянку с таблетками.
– О чем же ты думаешь?
– О разном…
«Надо бы налить грелку. Тепло обычно помогает». Он проглотил таблетку и понял, что слишком долго молчит. Еще, чего доброго, Варя смекнет, что ему стало худо. Тут же примчится вместе с Алешкой, одного его оставить нельзя. Начнутся переживания и никому не нужная паника.
– Кеша…
– Я думаю о странностях любви, – сказал Бармин. Боль не оставляла его. Она усиливалась. – Если я что-нибудь придумаю по этому вопросу, я вам позвоню. Привет!..
Он положил трубку, но почти сразу же снова зазвонил телефон.
«Догадалась», – подумал Бармин и, сняв трубку, сказал:
– Я тебя слушаю, уважаемый Винни-Пух…
В ответ раздался вежливый смешок.
– Это не Винни-Пух. Говорит Юрий Ильич. Вы, вероятно, отдыхаете, Викентий Романович. Не стану мешать. Я исключительно только хочу напомнить, что мы вас сегодня ждем.
– Да-да, конечно. Обязательно…
– Спасибо. Отдыхайте. Всего доброго!
Бармин положил трубку. Он совсем забыл. И как это сегодня некстати. Если приступ не состоится и все пройдет – хорошо, он заедет и, конечно, выступит. А если ему станет хуже? Что тогда?..
* * *
Он написал записку:
«Варя! Мне нужно было уехать в одно место, и я срочно уехал. Я потом позвоню. Не волнуйся, все будет в порядке. Ц. В.».
Ц. В. – Целую. Викентий.
Он положил записку на пол. Варя вернется, сразу же ее увидит, прочтет и, конечно, начнет волноваться. А собственно, чего ей волноваться? Он ведь частенько срывался – то на поздний концерт, то на ночную съемку. Зря он написал «не волнуйся». Чаще всего это пишут и говорят как раз в тех случаях, когда есть повод для волнения.
Ничего! Он позвонит из больницы и скажет: «Варя! Угадай, откуда я с тобой говорю?» Она, разумеется, не угадает. Тогда он спокойно и, если удастся, так небрежно, вроде бы между прочим, скажет: «Значит, так. Случился небольшой приступ печени. Совсем небольшой, почти незаметный. Я позвонил, и, можешь представить, приехал один мой знакомый. Его фамилия Зайцев. Он приехал в машине «перевозка больных». Но это не потому, что я такой уж больной. Это вышло чисто случайно. Я чувствую себя значительно лучше, так что ты не волнуйся. Я тебе завтра позвоню, и ты сюда прикатишь, мы поговорим, погуляем…»
Варя это выслушает, но она не поверит, что все обстоит именно так. Она поймет, что в его словах много вранья – и приступ вовсе не небольшой, а, наверно, серьезный, и ни о какой совместной прогулке завтра даже и речи быть не может.
Бармин лежал одетый, прикрытый одеялом, серым с зелеными полосами. Машина шла не быстро, за окнами проплывали фонари, огни светофоров.
Доктор Зайцев сидел рядом на откидном стульчике. Он приветливо улыбался и ободряюще подмигивал.
– Зачем мы едем в больницу? – Бармин уже третий раз спрашивал об этом, но так и не получил ответа. И правильно. Незачем задавать праздные вопросы. – Зачем мы едем в больницу? – снова спросил Бармин.
– Так уж и быть, скажу. Не хотел, правда, говорить, но разве от вас скроешь. Мы едем с вами заниматься фигурным катанием.
– Но мы же не взяли коньки, – сказал Бармин. Он оценил шутливый настрой доктора Зайцева.
– На сей раз обойдемся без коньков.
Зайцев это сказал серьезно, даже строго, давая понять Бармину, что он не склонен к пустой болтовне. У него в машине больной. Печоночник.
Некоторое время Бармин лежал молча, воскрешая в памяти события минувшего вечера – и неожиданный приступ, и новую встречу с рыжим доктором, и предотъездную суету.
И тогда он вспомнил телефонный звонок Юрия Ильича. Как же ему быть?.. Его же сегодня ждут на праздничном вечере в театре. Это его любимый театр. Мальчишкой он бегал туда на все спектакли. В школе театра училась его Наташа. Ту же школу недавно окончил Колька. Дети пошли по стопам отца. Его судьба связана с этим замечательным театром. Он дал слово сегодня выступить. Он выйдет на сцену согбенным стариком, он это хорошо делает, хотя сохранил по сей день легкость походки и спортивную подтянутость.
Итак, он выйдет на сцену и по-стариковски, путая все на свете, скажет приветственное слово. Может получиться смешно. А может быть, он сделает что-нибудь совсем другое…
– Где мы едем? – спросил Бармин.
– В каком смысле?
– По каким улицам?
У него уже созрело решение, и он лихорадочно думал о том, как бы ему не озадачить милейшего доктора Зайцева своей просьбой, которая ему безусловно покажется легкомысленной и нелепой.
– Больной интересуется маршрутом, – громко, адресуясь к водителю, сказал Зайцев.
– Выедем на площадь, оттуда по Арбату, на Кутузовский и прямо.
– Значит, мы поедем по Арбату… Поедем по Арбату…
Бармин взглянул на ручные часы.
– Десять сорок пять, – подсказал Зайцев.
– Доктор!.. Я… Я расскажу вам занятную историю, – приподнявшись и опираясь на локоть, торопливо начал Бармин. – Два года назад мы с театром были в Будапеште, имели успех, венгры понимают толк в юморе… И вот после пятого или шестого спектакля я заболел и не успел оглянуться, как меня уложили в клинику. Провел я там неделю, почувствовал себя лучше, вот примерно как сейчас… А я дал обещание выступить по телевидению, и тут как раз за мной приехали с телевидения… Я начал свое выступление так… Я немножко говорю по-венгерски… Я сказал: «Дорогие друзья! У меня к вам большая просьба, случайно не проговоритесь доктору Гидашу, что я сегодня выступаю. А то мне от него здорово нагорит!..» И представляете себе, когда я через три дня выписался из клиники, люди, которые меня узнавали на улицах Будапешта, прикладывали палец к губам и улыбались. Я понял, что они обещали мне сохранить мою тайну…
Зайцев слушал с большим интересом, одобрительно покачивал головой, и Бармин подумал: «Все. Вполне достаточно. Он уже морально подготовлен».
– Действительно, занятная история, – сказал Зайцев и нахмурился: – Вы почему сели? Вам что, неудобно лежать?
– Доктор! Прошу вас, вы меня только, пожалуйста, не перебивайте!.. Попросите водителя остановить машину, не доезжая перекрестка. Я должен выйти максимум на десять минут!..
– Что?!
– Если хотите, вы можете меня сопровождать как врач…
Зайцев в изумлении смотрел на Бармина.
– Вы, наверно, шутите?
– Нет! Я не шучу… Товарищ водитель, мы здесь на минуточку выйдем, – сказал Бармин.
Водитель затормозил и остановил машину у тротуара.
– А что случилось? Больному плохо стало?
– Мы сейчас вернемся с доктором. – Бармин благодарно пожал руку Зайцеву и вышел из машины. Зайцев вышел следом за ним. – Доктор! Не смотрите на меня так сурово. Я в полном порядке!..
Они вошли в подъезд театра, впереди Бармин и за ним Зайцев. Изумление все еще не покинуло его. Он шел и прикидывал, что в случае чего он скажет: «Мы задержались по просьбе больного. Очень уважаемый человек. Пришлось пойти навстречу».
Водитель – мужчина немолодой – много лет работал на «перевозке» и научился ничему не удивляться. Задержались бы люди у гастронома, он бы все понял. Такое, очень редко, но все же случалось. Но чтобы по дороге в больницу пойти в театр, такого в его практике не бывало.
Оставшись в одиночестве, водитель закурил и включил транзистор «Сокол».
Он покрутил ручку настройки, миновал грозное хоровое пение, торопливую фразу спортивного комментатора насчет хоккея, и потом он услышал аплодисменты.
…Примерно минут через пятнадцать возвратились оба его пассажира.
Больной спокойно улегся на койку, а доктор бережно прикрыл его одеялом и опустился на свой стульчик.
– Поехали! – скомандовал Зайцев. Машина тронулась.
– Вы много потеряли, – сказал водитель. – По радио концерт передавали. Артист выступил просто-таки замечательно. Такой грохот стоял!.. В конце ему хлопали, кричали, а он почему-то больше не вышел. Небось зазнался. Или на другой концерт убег.
– Возможная вещь, – сказал Зайцев и осторожно покосился на Бармина.
А Бармин вытер платком лоб и зажмурился, боясь, как бы доктор не догадался, что она снова напомнила о себе, глухая боль где-то справа в подреберье…
– Как мы себя чувствуем? – бойко, с несвойственной ему интонацией спросил Зайцев.
– Хорошо! – не открывая глаз, коротко ответил Бармин, и «хорошо» это значило больше, чем ответ больного на вопрос доктора.
Машина выехала на Кутузовский проспект и прибавила скорость. Свет фонарей ритмично, как удары пульса, выхватывал из полутьмы лицо усталого, но, судя по улыбке, счастливого человека.
1973
