Текст книги "Избранное"
Автор книги: Борис Ласкин
сообщить о нарушении
Текущая страница: 21 (всего у книги 43 страниц)
До чего нескладно все получилось. И главное – день-то начался хорошо. Позавтракал с супругой, газету прочитал и не спеша в поликлинику пошел бюллетень закрывать. Провернул я это мероприятие в пятницу, на работу мне выходить в понедельник, значит, в резерве два дня. Хорошо? Хорошо. Удачно? Очень даже удачно.
Иду я домой в отличнейшем настроении и решаю: раз такое дело – заверну в шашлычную.
Зашел. Заказал купаты и бокал сухого вина. Сижу, угощаюсь, вижу, за соседним столиком компания расположилась. Один – чернявый, еще двое мужчин и женщина-блондинка. Люди мне незнакомые, закусывают, ведут беседу про жилищный кооператив, про какие-то ставки. Потом чернявый говорит: «Если сегодня нормально отработаем, мы в порядке». А женщина-блондинка спрашивает: «Сколько в зале мест?» Чернявый говорит: «Пятьсот».
Тут я смекнул: не иначе артисты. В городе второй день афиши висят – концерт эстрадной бригады.
И надо же, прямо из шашлычной отправился я в кассу и взял два билета на концерт. Развлечемся, думаю, с супругой Марусей, скоротаем вечерок.
Знал бы я, что со мной приключится на концерте, я бы лучше съел эти билеты.
Пришли мы в Дом культуры, а там уже народу полно. Не часто нас приезжие артисты своим вниманием балуют. Нас больше область обслуживает и самодеятельность.
Начался концерт, и вскорости всем стало ясно: праздника искусств ожидать не приходится. Художественный чтец довольно-таки слабо выступил, солист на балалайке отработал, певица-блондинка вышла с микрофоном. Я ее моментально узнал, видел днем в шашлычной. Голос у нее как ветер в трубе.
Я ее слушаю и зрителей разглядываю. Мы сбоку сидим, нам все видно. Замечаю, многие сотрудники наши тоже присутствуют. Клягин из планового отдела со всем семейством. Каширина из бухгалтерии с мужем, майором милиции.
Продолжаю я свой обзор и вижу: в третьем ряду сидит лично товарищ Блинцов Яков Ермолаевич – наш управляющий – и с ним супруга.
Вот, думаю, удача. Он тоже, возможно, меня увидит, как я содержательно провожу вечер, нахожусь, как говорится, в мире прекрасного. Но хорошо, если так. А если он строго посмотрит: я еще на бюллетене, мне бы болеть в домашних условиях, а я развлекаюсь в общественном месте. Нет, такого быть не может. Не в состоянии Яков Ермолаевич запомнить, кто из его сотрудников здоров, а кто на бюллетене. У него голова другим занята.
С той минуты, как углядел я управляющего, настроение у меня сразу пошло на подъем. И концерт показался вроде не такой уж и плохой. Что ни говорите, близость начальства вдохновляет.
А концерт продолжается. Выходит конферансье и объявляет:
– Центральный номер нашей программы. «Волевые опыты». Создатель этого уникального номера и его исполнитель известный артист-ученый Эдуард Шельменский!
Конферансье сделал ручкой, заиграла музыка, и вышел артист-ученый Эдуард Шельменский. Я его тут же узнал. Это был не кто иной, как тот чернявый, что питался в шашлычной.
Вышел он в белом халате, в чеплашке и в полумаске из марли.
Мне Маруся шепчет:
– Это он, наверное, от гриппа. Для профилактики.
Я говорю:
– Вполне возможно.
А сам я другое думаю: «Не хочет, чтоб его лицо чересчур примелькалось». Но, по правде говоря, у меня такой зрелой мысли тогда еще не было. Она впоследствии возникла, в воскресенье утром.
Сперва артист-ученый сказал небольшую речь. Я ее в точности запомнил.
– Уважаемые зрители! То, что вы увидите, не является примитивным усыплением. Я работаю по совершенно новой системе, которая базируется на последних достижениях телепатии и кибернетики. Я, как индуктор, посылаю волевые импульсы реципиенту. Хочу предупредить: граждане, у которых в квартире напряжение в сети сто двадцать вольт, к опытам не допускаются во избежание перегрева и короткого замыкания, так как индуктор излучает напряжение двести двадцать…
Он это все говорит, а в зале многие переглядываются: мол, не иначе нам предстоит увидеть нечто необыкновенное по линии телепатии и кибернетики.
– Сейчас, – говорит артист-ученый, – я предложу вашему вниманию опыты, в которых столкнется моя воля индуктора с волей реципиента. Приглашаю желающего подвергнуться испытанию!..
Только он это сказал, и прямо в ту же секунду выходит из зала мужчина и подымается на сцену, и я в его лице узнаю одного из той теплой компании.
Артист-ученый с ним здоровается, будто впервые его видит, сажает на стул, достает из кармана такую штуковину, как у врача в поликлинике, выслушивает его и говорит ему строгим голосом:
– Внимание! Вы думаете, что находитесь на концерте и отдыхаете. А я убежден, что ваши мысли сейчас направлены на то, чтобы взлететь в небо. И вот вы уже не человек, вы птица, но не орел и не сокол, а петух. Слышите? Вы петух. Летите!
И, можете представить, этот подопытный его дружок начинает хлопать руками и орет «кукареку!». Бегает по сцене, подпрыгивает и кукарекает.
Проделывает он эти птичьи номера, а артист-ученый обращается в зал:
– Как видите, реципиент проявил очень слабую волю. Я навязал ему свою значительно более сильную и легко выиграл поединок.
Оборачивается он к петуху и говорит:
– Выключаю свою волю!
Услыхав эти слова, петух сразу превратился в того, кем был до опыта. Стоит, виновато улыбается и головой качает: мол, сам даже не понимаю, что со мной стряслось. Спускается он со сцены и ходу из зала.
Артист-ученый поясняет:
– У этого гражданина так называемый комплекс неполноценности. Вы видели, он смутился и покинул зал. Это бывает. А теперь продолжим. Кто следующий?..
– Я! Я следующий!..
Я встал и – на сцену. «Черта с два, – думаю, – навяжешь ты мне свою волю. Про что захочу, про то и буду думать!»
Когда я на сцену вышел, артист малость подрастерялся. Не ожидал. Он, наверное, надеялся, что выйдет свой человек, делай с ним любые фокусы, поскольку он в доле. А тут перед ним посторонний товарищ.
Артист говорит:
– У вас какое дома напряжение?
– Какое надо, – говорю, – двести двадцать.
Тогда артист говорит:
– Я завяжу вам глаза, чтобы не распылялась ваша зрительная энергия и не рассеивалось внимание.
Я говорю:
– Пожалуйста. Дело ваше.
Выслушал он меня, как того, первого, усадил на стул, глаза мне платком завязал и спрашивает:
– Ваше имя и отчество?
– Семен Семенович.
– Если не возражаете, я буду беседовать с вами в образе вашей супруги…
Я говорю:
– Хорошо, Маруся, я согласен.
Слышу – в зале смех. Мне интересно, как на мое поведение товарищ Блинцов реагирует. Смеется или неудовольствие проявляет, но, к сожалению, я этого не вижу.
Артист говорит:
– Сеня! Ты меня слышишь?
Я говорю:
– Слышу, Маруся.
– Ты с работы пришел, Сеня, или с прогулки?
Тут я сразу соображаю, что насчет прогулки он мне свою волю навязывает. А мне совершенно ни к чему. Мне ж интересно открыться управляющему с самой наилучшей стороны. И тогда я в ответ артисту проявляю свою силу воли.
– Безусловно, – говорю, – я как следует потрудился, сделал, что положено, и пришел домой, к семье.
А артист нажимает, гнет свою линию:
– А может, ты там отдыхал?
Я говорю:
– На работе, Маруся, отдыхают одни только лодыри. Лично для меня работа – это все!.. Я люблю свою работу. Почему? Прежде всего потому, что у нас в учреждении исключительно хороший руководитель товарищ Блинцов Яков Ермолаевич. Он людей знает и каждого работника может оценить. Побольше бы таких замечательных руководителей!..
Слышу, в зале шумок. Потом узнаю голос управляющего:
– Ну, хватит, хватит!
Артист говорит:
– Прошу полной тишины. Сеня, ты дома, на отдыхе, не хочешь ли ты спеть?
«Ага, – думаю, – опять ты меня на отдых склоняешь. Ладно, пойду тебе навстречу, заодно проявлю свои культурные возможности. А то, если откажусь, у тебя твой номер сорвется, поскольку не удалось тебе навязать мне свою волю, чтобы я в присутствии руководства проявил себя как любитель погулять».
Я говорю:
– Хочу спеть…
И пою:
Не слышны в саду даже шорохи,
Все здесь замерло до утра…
В зале, конечно, оживление, а Шельменский быстренько мне глаза развязал и говорит:
– У вас большая сила воли. Я хотел отвлечь ваши мысли от служебных дел, но у меня это получилось только в самом конце опыта. Спасибо.
А я думаю: «Это вам спасибо». Вернулся я на место. Пока шел по проходу, ни на кого не смотрел, вдруг слышу:
– Ну, Семен Семенович, силен ты!
Но это сказал не управляющий. Это Мигунов из отдела сбыта реплику бросил.
Концерт был в пятницу, да? А в воскресенье утром газета вышла, а в газете рецензия. Вернее сказать, не рецензия, а фельетон. И там весь концерт полностью описан.
Все пересказывать не стану, одно только место приведу:
«Доколе наш город будет подвергаться набегам «диких» бригад и ансамблей откровенных халтурщиков».
А дальше говорится про артистов, и в особенности про Эдуарда Шельменского. Оказывается, он деятель – пробы ставить негде. Ловчила и жулик, каких поискать.
Вся эта гоп-компания, безусловно, скрылась и, скорей всего, уже держит путь в новом направлении.
Так что они-то все уехали.
А я остался со своей сильной волей.
И теперь вы мне только одно скажите: с каким лицом я в понедельник на работу выйду?
Я вас спрашиваю. А?..
1973
СИГНАЛБудь я посмелей, прямо сейчас узнал бы номер и позвонил лично министру связи. Сказал бы: здравствуйте, товарищ министр. Говорит некий Попов. Вы меня, конечно, не знаете, но это значения не имеет. Звоню вам с целью сигнализировать об отдельных недостатках в работе почты. Я оторву вас всего на пять минут и скажу, что двигало моим пальцем, когда я набирал ваш номер телефона.
Работаю я в Межстройремконторе. Приглашает меня управляющий и говорит:
– Семен Семенович! Вот письмо, которое я получил с утренней почтой. Чтобы нам зря не терять время, я вас ознакомлю, товарищ Попов, с этим, прямо скажу, малоприятным письмом: «Уважаемый товарищ управляющий! Я долго думала – писать или не писать, а потом решила – напишу, открою глаза руководству конторы. Как женщина и, возможно, будущая мать, хочу описать личность вашего сотрудника С. Попова…»
Не стану подробно излагать письмо неизвестной мне женщины, скажу только, что она обвинила меня в том, что, находясь на работе, я больше работаю языком, чем головой и руками, что я дружу с теми напитками, которыми торгуют с одиннадцати до семи, и что некоторые женщины, в том числе и она, не раз меня предупреждали, что моей аморалке рано или поздно придет конец.
Когда управляющий зачитал письмо, я сразу заинтересовался:
– Кто автор? Внизу подпись – «В. С.». А кто такая В. С.?
Управляющий говорит:
– Не знаю, товарищ Попов. Вам видней.
Я говорю:
– «В. С.» – одни инициалы. Можно считать, что это – анонимка.
Управляющий говорит:
– А если это женская скромность? У нас разговор с глазу на глаз. Меня интересует, последует ли с вашей стороны немедленное опровержение?
Я немного подумал и говорю:
– Хорошо. Пожалуйста. Могу коротко ответить. Чтоб это дело не затягивать, пройдем по пунктам. Насчет того, что я много работаю языком, это, безусловно, намек, что я в рабочее время люблю рассказывать товарищам кинофильмы и телепостановки. А если я иной раз преподношу анекдоты, то исключительно с целью вызвать у членов коллектива здоровый смех и бодрость, которая в итоге повышает трудовые показатели. То же самое с кроссвордами. Когда их заполняешь, проявляется работа головой. Я тут полдня гадал – город в Индии, шесть букв, третья буква «м». Оказался Бомбей.
Теперь по линии напитков. Это она, наверно, имеет в виду тот факт, когда я в пивном баре случайно упал со стула, верней, сел мимо. Это любой человек может промахнуться. Я это и старшине милиции сказал, когда меня провожали из бара. Это раз. И второе – не надо грубо искажать факты, пивом торгуют с утра до вечера, это каждый ребенок знает. А насчет крепких напитков, то, когда наши меня встретили, я шел с юбилея одного друга, который свой юбилей отмечал как раз в обеденный перерыв. А если В. С. имеет в виду штраф, то было бы ей известно, что меня оштрафовали не за то, что я был на юбилее рядом с магазином гастроном, а за то, что я перебежал улицу в неуказанном месте.
А теперь перейду к так называемой аморалке. Я ж не мальчик и все отлично понимаю. Ей наболтала разные глупости одна женщина. Не хочу называть ее имя. Она интеллигентный человек, работает в зоопарке, в бухгалтерии. Когда мы познакомились, она еще смеялась, потому что я довольно-таки удачно сострил. Я ей так сказал: «Я вижу, вы зверски устали от зверей и потому тянетесь в компанию людей». А то, что я не сообщил ей, что женат, то я просто не хотел утомлять ее излишней информацией. Вот так. А охладеть или, проще говоря, остыть любой человек может… А тот случай в доме отдыха «Березка» вообще не типичный. Была встреча, ряд совместных танцев, поход за грибами. Полезное мероприятие – свежий воздух, уголок фенолога. Об этом даже в газетах пишут.
Пока я давал свое опровержение, управляющий молчал, глядел в окно и скручивал в трубочку конверт.
А в заключение я сказал:
– Думаю, теперь вам ясно. Вы понимаете, что всем ее обвинениям грош цена!..
Управляющий раскрутил конверт, посмотрел на него, потом на меня и вдруг спрашивает:
– Как именуется наше учреждение?
Я говорю:
– Могу напомнить – Межстройремконтора.
– Совершенно точно. А как называется учреждение, в которое вход с улицы Чехова?
Я пока еще не понял, почему он задает мне такие вопросы, и отвечаю:
– Межремстройконтора.
Управляющий говорит:
– Значит, у нас сперва «строй», а потом «рем», а у них наоборот – сперва «рем» и уже потом «строй»… Все-таки плохо, когда одна организация полностью дублирует вторую.
Я говорю:
– Да. Были такие разговоры.
Управляющий говорит:
– Выходит, опять надо вернуться к этому вопросу…
Он говорит, а у меня такая мысль: «Жалеет, что пригласил и вызвал на откровение. Самому стало неудобно. Теперь хочет перевести разговор на другую тему».
А управляющий протягивает конверт.
– Прочитайте повнимательней, что здесь написано.
Я читаю: «Улица Чехова, 7/15. Межремстройконтора. Управляющему».
И тут у меня вдруг наступает полное просветление ума.
Я говорю:
– Почта ошиблась. Не в ту контору письмо доставила. Значит, это все не про меня, а про совершенно другого Попова!
А управляющий слегка улыбается и говорит:
– Да. Произошла ошибка. Теперь я вспоминаю, у них тоже работает Попов. Сергей Александрович. Главный инженер и, насколько мне известно, весьма достойный человек.
Я говорю:
– Так-то оно так, но письмо есть письмо. Давайте я его запечатаю и исправлю ошибку почтовых работников.
А управляющий задумчиво на меня посмотрел и говорит:
– Ошибки нужно исправлять.
Когда я вышел от него, я себе так сказал: будь я посмелей, узнал бы номер и позвонил лично министру связи насчет того, что надо улучшать работу почты. Я бы сказал: здравствуйте, товарищ министр! С вами говорит некий Попов…
1974
А ЕСЛИ ЭТО ЛЮБОВЬ?– Здравствуйте!..
– Здравствуйте!..
– Извините, я начну с маленькой просьбы. Нет, нет, это не то, что вы думаете. Только не кладите трубку! Выслушайте меня и не перебивайте.
– Говорите, но, если можно, короче.
– Хорошо. Я хочу задать вам один вопрос. Дорогая Лариса, скажите…
– О, уже узнали, как меня звать…
– Узнал. Так вот, Лариса, у меня к вам очень банальный вопрос. Только не смейтесь, а просто ответьте – вы верите в любовь с первого взгляда?
– Здравствуйте, я ваша тетя…
– Я знал, что вы так отреагируете.
– Не слышу. Говорите громче.
– Я спрашиваю – верите ли вы в любовь с первого взгляда? Случалось ли вам вдруг увидеть человека и почувствовать – это он или, как в данном случае, это она? Именно с ней я буду счастлив, с ней я буду шагать по жизни, коротать вечера, делиться своими радостями и печалями…
– Какие все мужчины одинаковые. Сейчас-то вы, наверно, не радостью со мной хотите поделиться, а печалью…
– Лариса! Не превращайте серьезный разговор в шутку. Когда я увидел ваше милое лицо, ваши чудесные волосы, ваши строгие глаза, я сказал себе – Миша, это она!..
– Извините, я вас перебью. Если бы вы знали, как на меня сейчас смотрят люди…
– И пусть смотрят! Я понимаю, чего они от вас хотят. Нетрудно догадаться… У меня возникла забавная мысль… Вы, конечно, видели «Бесприданницу» Островского. Там тоже Лариса. Помните, как она пела «Нет, не любил он…»?
– Миша, вы знаете, сколько мы уже разговариваем?
– Но дайте же мне сказать!.. Лариса, ваша тезка уже готова была уйти к богатому…
– К Кнурову, что ли?
– Возможно. Тогда Карандышев, у которого билось в груди горячее сердце…
– Это уже другая пьеса – «Горячее сердце».
– Да, конечно… Карандышев решает: если не мне, то и никому другому – и убивает вашу тезку.
– К чему это вы мне рассказали?
– Так. К слову пришлось… Лариса, вы меня не слушаете. Вы сейчас кому-то сказали: «Можете вы минутку подождать?» Он может, может подождать, может уйти, уехать, исчезнуть. А я не могу уехать от вас, хотя у меня дела, у меня в сентябре защита кандидатской диссертации.
– Кандидатской? Один мой хороший знакомый – доктор наук.
– Зачем вы мне это сказали?
– Да так. К слову пришлось.
– Дело же не в ученой степени, поймите! Дело в человеке и в том, что он чувствует… Было бы у нас время, я прочитал бы вам стихи Андрея Вознесенского, Риммы Казаковой, других поэтов… Лариса, пойдите мне навстречу!..
– Да? Я тут кое-кому пошла навстречу, знаете, что потом было?.. Извините, Миша, но, к сожалению, у нас с вами ничего не выйдет.
– Но почему? Почему?
– Опять двадцать пять. Вы знаете почему… Еще раз вам говорю – не садитесь на подоконник!
– Что, что?
– Это я не вам. Вы взрослый человек, почти что кандидат наук… есть же стулья… вы должны понять, для меня все одинаковы, все кандидаты…
– Зачем вы так говорите?
– Если я всех отставлю ради вас, представляете, что со мной будет?
– Мы будем счастливы.
– Вы-то конечно. Вам что. Я даже еще не знаю – что у вас.
– Ерунда. Не о чем говорить.
– Ну, а все же.
– Прогорела выхлопная труба и барахлит карбюратор. Всех дел на час работы.
– Миша, все! Кончаю разговор. Нашу станцию техобслуживания и так уже в газете прославили на всю область. Ничего не могу сделать. Сходите к директору, он скоро будет.
– К директору? Где он?.. Да-а… Ах, Марина, Марина, как жестоко я в вас ошибся. Прощайте!..
1974
ДУНЯКлевцов с надеждой смотрел на мотор: вдруг заработает сам, без его помощи. Хорошо, что мотор отказал именно здесь, на лоне природы. Можно разобраться, что к чему, и ехать дальше, а пока есть возможность насладиться пением птиц.
Что же, однако, случилось? Машина вроде бы в полной исправности, а ехать не хочет. Интересно почему? А потому, что, оказывается, в баке ни капли горючего. Докатался. Придется сидеть и ждать. Раньше или позже, но найдется же шофер, готовый поделиться бензинчиком.
Клевцов проводил взглядом пролетевший с ревом самосвал, достал сигарету, закурил и увидел девочку.
Она медленно шла вдоль деревьев, держа на руках запеленутую куклу, и что-то говорила, говорила. Рядом никого не было, и Клевцов понял, что слова ее обращены к кукле.
Но вот девочка заметила стоящую на обочине машину и незнакомого человека.
– Здравствуйте.
– Привет, – кивнул Клевцов.
– Машина сломалась, да?
– Горючее кончилось.
Прижав к груди куклу, девочка вздохнула, и Клевцов расценил ее тяжкий вздох, как выражение сочувствия.
– Как твою куклу зовут, если не секрет?
– Она не кукла, она моя дочка. Ее зовут Лючия.
– Очень приятно, – улыбнулся Клевцов. – А тебя как зовут?
– Дуня. А вас?
– Анатолий Андреевич.
– Очень приятно, – сказала Дуня и села на пенек. – Знаете, ее почему зовут Лючия? Потому что она не русская. Дедушка ее привез из Италии.
– Ах, вот как. Значит, у нее не только мама, у нее и дедушка есть?
– Это мой дедушка, – пояснила Дуня, когда Клевцов присел на соседний пенек. – Дедушка ездил в Италию, он ветеран войны.
– Вот теперь мне все понятно. Как твоя дочка себя ведет?
– Лючия не хотела уходить из дому. Мы тут живем очень близко. Только мы сели, мама говорит: «Пойди, Дуня, погуляй с дочкой». А я говорю: «Мы тоже посмотрим». А мама говорит: «Не нужно вам это. Отправляйтесь».
– Погода хорошая, почему не погулять, – сказал Клевцов.
– А я хотела остаться, и Лючия тоже хотела… Когда приехал дяденька в белом плаще, мама говорит: «Вот опять он явился. Я чувствую, что сейчас будет жуткая сцена».
– А папа что сказал?
Дуня горестно вздохнула.
– Папа говорит: «Полина, возьми себя в руки» – и ушел в другую комнату…
– Ясно-понятно, – сказал Клевцов и в надежде отвлечь Дуню от ее переживаний спросил: – А твоя Лючия петь умеет?
– Не знаю. Она еще не пробовала… Этот дяденька в плаще говорит: «Вы видите меня в последний раз», а мама говорит: «Ой, ой, что же это теперь будет?» – а папа говорит маме: «Собери вещи и беги за ним».
– Не надо мне это рассказывать, – сказал Клевцов, чувствуя неловкость, как человек, случайно оказавшийся свидетелем семейной сцены. «Совсем еще пичужка, а переживает, – подумал он, – и родители хороши, что мать, что отец. Но ничего, в таком раннем возрасте все плохое быстро забывается».
– А вы знаете, как по-итальянски «до свидания»?
– Понятия не имею, – сказал Клевцов. «Вот она уже думает о другом. И хорошо. И прекрасно. Я человек посторонний, а был бы знаком с ее родителями, сказал бы им: можно, конечно, спорить, ссориться, даже разводиться, но при этом никогда нельзя забывать о детях. У меня пока еще детей нет, но я уверен, что я прав».
Дуня с любопытством смотрела на своего собеседника, на его озабоченное, ставшее строгим лицо, на его губы, которые шевелились, как будто он что-то говорит, но не вслух, а про себя.
– Аривидерчи, – сказала Дуня.
– Что? – не понял Клевцов.
– По-итальянски «до свидания».
Клевцов улыбнулся.
– Это тебе Лючия сказала?
– Мне это дедушка сказал.
Клевцов увидел медленно идущий самосвал. Высунувшись из кабины, на него выжидательно глядел шофер – вихрастый малый.
– Извини, Дуня, я сейчас… Друг! Горючим не богат?
– Какой может быть разговор на женском собрании? Сделаем, – с готовностью сказал шофер.
Пока шла заправка «Запорожца», Дуня о чем-то негромко и доверительно говорила Лючии. А Клевцов продолжал думать о том, как нуждается Дуня в душевном тепле, которого она лишена дома, где явно не ладят родители, и единственное, на что хватает у них здравого смысла, это лишь на то, чтобы в минуты очередного объяснения удалить ненужного свидетеля – эту девчушку с большими глазами и не по-детски печальную.
Когда самосвал уехал, Клевцов включил зажигание. «Может, побыть еще с Дуней, рассказать ей напоследок что-нибудь веселое? Нет, не стоит вмешиваться в чужую жизнь. Интересно, скоро ли окончится семейный конфликт и она сможет вернуться домой?»
– Починили машину? – спросила Дуня.
– Да, все в порядке. Мне надо ехать, Дуня. Так что давай прощаться.
Дуня выпростала из-под одеяльца руку Лючии и протянула ее Клевцову.
– Лючия говорит вам – аривидерчи.
– Аривидерчи, – сказал Клевцов, – пока!
Он подержал двумя пальцами пластмассовую ручку куклы, потом пожал ладошку Дуне, отметив при этом, что рука «мамы» не намного больше «дочкиной». – До свидания, Дуня. Все будет хорошо.
– Знаете, это когда будет? Наверное, через полчаса.
«Детская наивность», – подумал Клевцов, садясь в машину.
– А может, через пять минут, – продолжала Дуня, – когда мама досмотрит по телевизору про этого дяденьку в белом плаще и про тетеньку, которая…
Дуня вдруг замолчала, потому что случилось нечто очень странное – у ее знакомого глаза стали совсем круглыми, он схватился руками за голову, начал смеяться и сказал:
– Вот это номер! Сейчас умру!
Дуня качала головой и улыбалась. Нет, когда люди так хохочут, они не умирают.
«Запорожец» плавно набирал скорость. Клевцов оглянулся.
Дуня влезла на пенек. Теперь она казалась высокой. Она стояла, подняв над головой куклу, и на прощание махала ему рукой, долго-долго, пока не исчезла за поворотом.
1974
