Текст книги "Избранное"
Автор книги: Борис Ласкин
сообщить о нарушении
Текущая страница: 8 (всего у книги 43 страниц)
1960-е годы
ПЕРВЫЙ, ВТОРОЙ, ТРЕТИЙКогда художественный руководитель закончил свою речь, в зале наступила тишина.
И в этой тишине до сознания участников заседания дошла чеканно ясная мысль, прошедшая красной нитью в речи художественного руководителя: эстрада задыхается без литературного материала. Дорогие авторы! Помогите! Для вас это небольшой расход умственной энергии, а для нас большая поддержка. Иными словами – дорогие граждане! Мамаши и папаши! Братья и сестры! Создайте, кто сколько может!..
– Товарищи! Почему же мы молчим? Почему мы дружно и весело не откликаемся на этот призыв?
Произнеся эту фразу, юный литератор, участник заседания, сделал паузу в надежде услышать ответное «ура». Однако «ура» не последовало. Круглолицый мужчина с седыми висками испытующе посмотрел на художественного руководителя и сухо спросил:
– Сколько?
– Меня шокирует ваша меркантильность, – сказал художественный руководитель.
– О чем вы говорите? – в свою очередь усмехнулся мужчина с седыми висками. – Меня интересует – сколько инстанций?
Не получив ответа на свой вопрос, ветеран решительно поднял руку.
– Итак, – сказал он, – послушайте все, что недавно приключилось со мной.
Движимый желанием послужить эстраде, я сочинил небольшую сценку, посвященную одной нравственной проблеме.
В кабинете, куда я робко вступил, меня встретил Первый редактор.
– Привет! – воскликнул он и обнял меня. – Как хорошо, что вы пришли! Как хорошо, что вы для нас написали! Как хорошо, что вы написали хорошо!..
Последнюю фразу Первый редактор произнес после недолгой паузы, которая была вызвана тем, что он здесь же, в моем присутствии, прочитал сценку.
– Вам нравится? – обрадовался я. – И у вас нет замечаний?
– Почему же у меня нет замечаний? – обиделся Первый. – У меня есть замечания. Небольшие… Мне кажется, вам нужно точнее выписать образ Матвея и уточнить обличающее начало в линии Еремей – Маргарита. В будущую среду жду вас. Не говорю вам – прощайте. Говорю вам – до новой встречи!
Всю неделю я трудился с прилежанием первого ученика. Второй вариант сценки я принес в знакомый кабинет, где меня радушно встретил незнакомый мне Второй редактор.
– Салют! – сказал мне Второй. – Не удивляйтесь. Жизнь идет вперед. Товарищ, который здесь сидел, работает в нашей же системе, но он пошел на повышение. Рад вас видеть. Как хорошо, что вы для нас написали, и, как я слышал, хорошо написали…
Через четверть часа Второй пожал мне руку:
– Здорово! Ярко! Остро! Своеобычно!
– Замечаний нет? – спросил я, поскольку у меня уже был некоторый опыт.
– Есть! – ответил Второй с лихостью флотского старшины.
Пока Второй собирался с мыслями, я принял решение: «Не буду ершиться. Буду покладистым малым. В этом – залог успеха».
– Замечания у меня небольшие, – сказал Второй. – Нужно, думается мне, поглубже выписать образ Масюрина, но не за счет Еремея, который ясен, а за счет Маргариты, в которой пока просматриваются черты, больше свойственные Матвею, чем Еремею. Надеюсь, вы меня поняли?
– Так точно! – доложил я. – Будет сделано! Когда мне приходить?
– С нетерпением жду вас в будущую среду, – сказал Второй.
Третий редактор, которому в рабочем порядке передал меня Второй, оказался веселым парнем. Он при мне прочитал сочинение и, всласть нахохотавшись, долго смотрел на меня. Угадав по выражению его лица, что он с трудом подавляет в себе желание заключить меня в объятия, я встал и спросил:
– Замечания будут?
– Нет! – сказал Третий. – Замечаний нет. Есть просьба. Не могли бы вы мягко, я бы сказал, пунктирно ввести в ткань этого вашего произведения актуальнейшую тему полового воспитания? Если вы следите за газетами…
– Слежу, – сказал я. – Будет исполнено. И я даже знаю как. Я уже думал на эту тему. Матвей будет воспитывать Маргариту, а она будет передавать свой опыт.
– Умница! Вам хватит недели?
– В самый раз. Буду у вас в ту среду.
Четвертый редактор, к которому поступила моя рукопись, оказался женщиной – пожилой, миловидной, в грибоедовских очках.
– По-моему, это то, что нам нужно… Не вполне, правда, органична здесь проблема полового воспитания… – сказала она.
– А мне про это велели, – сказал я.
– Что значит – велели? Вы же автор. У вас должна быть своя позиция. Свое мироощущение. Свое видение. Своя манера, наконец. Лично я бы на вашем месте убрала Матвея, и тогда проблема отпала бы сама собой, поскольку некого будет воспитывать. И во-вторых, Маргарита. На вашем месте я бы заменила ее образом хорошего парня, умельца, землепроходца, рудознатца…
– Заменю, – сказал я. – Введу умельца. Уберу половое воспитание, потому что, когда они не воспитанные, они выглядят как-то самобытней…
В следующую среду я принес новый вариант. К тому времени я уже слабо соображал и плохо видел, потому что первая же фраза, которую я произнес в кабинете, протягивая рукопись, была встречена негромким смехом.
– То, что вы женщина, – сказал я, – лишает меня возможности…
И, только услышав смех, я разглядел в кресле самого первого редактора, который к этому времени успел уже стать Главным.
Бегло просмотрев мою сценку, Главный редактор сказал:
– Я вижу, что вы неплохо потрудились. Но мне кажется, родной мой, что этого еще недостаточно…
– Правильно, – согласился я. – Пока вас не было, у меня родились новые мысли. Матвей будет сектантом-трясуном, а Маргарита – инструктором по конному спорту…
– Не надо нервничать, – сказал Главный.
– Это не все, – сказал я. – Нравственные проблемы я заменю чисто производственными и в связи с этим место действия перенесу в детский сад…
Спустя десять минут я укусил Главного за ухо.
В сущности говоря, он имел полное основание подать на меня в суд. Но он не сделал этого. И знаете почему?
Он боялся проиграть процесс.
1969
АНКЕТА– Слушай меня внимательно, – сказал Вязов. – Если позвонит мама, сообщи ей, что вопрос с моим переходом практически решен. Понял?
– Понял.
– Смотри только не забудь.
Севка улыбнулся. Как же он может забыть, если это поручение отца, который уже давно оказывает ему безраздельное доверие. Вообще отец хороший человек, поискать таких. Подумать – всего неделю назад, когда мама с Зойкой уезжали в Саратов, все, можно сказать, висело на волоске. «Сева, едем с нами к бабушке, а?» – предложила мама, и тут папа заявил: «Нет, нет, он останется со мной. Мне нужен дома помощник и товарищ, с которым я могу в трудную минуту посоветоваться, и так далее и тому подобное». И все. В результате Севка остался с папой, и теперь они двое мужчин, живут дружно и весело.
– Я вернусь не поздно, – сказал Вязов. – В холодильнике молоко, сыр, масло. Хлеб – знаешь где. Поешь, посмотри телевизор. Но в десять отбой. Договорились?
– Будет сделано, – вздохнул Севка, – но ты возвращайся поскорей, а то мне скучно спать одному.
– Будет сделано.
– Папа, а ты куда идешь?..
Собственно говоря, он мог и не задавать этого вопроса. Если отец уходит, значит, надо. Севка хитрил – очень ему хотелось оттянуть неприятный момент, когда за отцом гулко захлопнется дверь и в квартире наступит неуютная и какая-то совершенно бесполезная тишина.
– По делу я иду, – сказал Вязов, – я же тебе говорил – перехожу на другую работу на завод, где Малыгин работает.
– Какой Малыгин?
– Если я отвечу на все твои вопросы, мне уже надо будет не на новую работу переходить, а на пенсию.
Севка засмеялся. Это папа сострил, потому что он, наверно, уже разгадал его хитрость.
– Молоко разогреть? – спросил Севка.
– Можно разогреть. Ты ведь обожаешь теплое молоко с пенками. Жить без него не можешь.
«Без молока я свободно могу обойтись, тем более без теплого. А вот без тебя, папа, я жить никак не смогу», – подумал Севка и протянул отцу руку.
– Пока!.. Только ты скажи, папа, насчет Валдая это точно? В пятницу поедем?
– Да. На плотине будем жить, в палатке. И рыбачить будем, и бриться не станем – бороды отпустим.
– Как лешие, да?
– Да. Еще вопросы будут?
Покраснев от натуги, Севка сжал в руке широкую ладонь отца. Лицо Вязова выразило неописуемое страдание. Это была их давняя, уже привычная игра.
– Что ты со мной сделал? – простонал Вязов. – Я же теперь работать не смогу.
– Ничего, сможешь, – сказал Севка и ободряюще подмигнул отцу. – Я еще хочу спросить…
– Ну-ну, давай спрашивай скорей, а то я опоздаю. Меня человек ждет.
– Папа, гладиаторы в цирке за деньги выступали?
– На общественных началах. – Вязов легонько щелкнул Севку по лбу и вышел.
«Сейчас выскочит на балкон, – подумал Вязов, спускаясь по лестнице, – хорошо с Севкой и совсем не трудно».
Уже неделю они были неразлучны. Гуляли, стряпали, прилежно драили паркет и обстоятельно беседовали на самые разные темы. И в эти дни, словно бы сызнова знакомясь с сыном, Вязов и удивлялся и радовался тому, что Севка меняется прямо на глазах. Мальчишка всем интересуется, рвется к самостоятельности и страшно гордится, если отец спрашивает у него совета и ведет себя с сыном на равных, как мужчина с мужчиной.
Выйдя из подъезда, Вязов поднял голову. Ну конечно, так и есть – Севка стоял на балконе и махал ему рукой.
Вязов вернулся около одиннадцати.
Самостоятельный Севка, не любивший темноты, уже спал. Он лежал на боку, поджав ноги. Правая рука его была отброшена за спину, как у дискобола. На указательном пальце синело свежее чернильное пятно.
«Моей ручкой писал, – подумал Вязов, – кстати, ее давно бы надо привести в порядок, течет, окаянная».
Возле Севкиной кровати на тумбочке лежала записка:
«Папа! Мама звонила, я ей все сказал. Зойка уже три раза купалась в Волге. Здорово, да?»
Вязов погасил свет и прошел в столовую.
Разговор со Стрельцовым окончательно убедил его в том, что он принял правильное решение. В КБ завода его ждет, вне всякого сомнения, интересная и по-настоящему перспективная работа. Одним словом, решено. Догуляет свои дни, порыбачит с Севкой на Валдае и начнет с пятнадцатого…
Вязов подошел к столу. Там лежала анкета, которую он взял на заводе в отделе кадров.
Анкета была заполнена Севкиной рукой.
«Ну ты подумай, испортил анкету. Хорошо, я захватил два экземпляра».
Вязов с любопытством взял в руки анкету.
Он читал медленно, качая головой и улыбаясь.
Фамилия, имя, отчество – Вязов Всеволод Васильевич.
Год, число, месяц и место рождения – 1959, 22 октября, город Москва.
Национальность – русский.
Социальное происхождение – неизвестно.
Семейное положение – сын, брат и еще внук.
Партийность – член КПСС с 1917 года, с 7 ноября.
Состоит ли членом ВЛКСМ? – Пока еще не состою, но вступлю и буду состоять.
Образование – отличное, школа 152 Ленинградского района.
Какими иностранными языками владеете? – Пока не владею, но буду владеть.
Ученая степень, звание – ученик.
Какие имеете научные труды и изобретения? – У меня были труды на школьном огороде (прополка и поливка из шланга). Сейчас изобретаю автомат для газировки. Это будет такой автомат, что, когда попьешь, нажмешь кнопку – и копейка сразу вылетит обратно, и можно пить опять сколько хочешь. Только это изобретение секретное.
Место работы (исполняемая работа с начала трудовой деятельности). – Сперва я работал на Братской ГЭС включателем, потом работал на космодроме, потом старшим мастером шоколадного цеха на фабрике «Красный Октябрь» и кинооператором. Сейчас я временно не работаю, потому что еще учусь.
Бывали ли за границей? – Много раз. Был помощником Рихарда Зорге в Токио. Был в Париже, где участвовал в международном футбольном матче центром нападения (запасным). Был в Лондоне, где жил Оливер Твист. Я бы еще много написал, где я был, но здесь мало места.
Участие в выборных органах. – Когда меня выбирают, я всегда участвую.
Какие имеете правительственные награды? – Ордена боевого Красного Знамени и Красной Звезды, и медаль «За отвагу», и другие награды за успехи в учебе и спорте (стометровка – 10,2).
Служба в Советской Армии. – Я командовал «катюшами», летал на истребителях под командованием трижды Героя Советского Союза Александра Покрышкина и сбил двадцать фашистских самолетов, а до этого еще участвовал в штурме рейхстага. И ходил в разведку.
Воинское звание – генерал-лейтенант ракетных войск и духового оркестра на Красной площади.
Отношение к воинской обязанности – хорошее. Я был в тылу врага и возглавлял антифашистскую организацию. После работы взрывал вражеские эшелоны с техникой и боеприпасами.
Домашний адрес – Верхняя Масловка, дом 5, квартира 69.
Прочитав анкету, Вязов аккуратно сложил ее вчетверо, достал листок бумаги и написал:
«Люба! У нас все хорошо. За меня не беспокойся. Я живу под руководством тов. В. В. Вязова. Это легендарная личность. Пересылаю тебе его анкету. Скажи Зойке, что она может гордиться своим старшим братом. Целую обеих. Привет маме. Василий».
Вязов вложил письмо и анкету в конверт и написал на нем саратовский адрес.
За окном совсем по-летнему тепло. Сейчас он выйдет, опустит письмо и пройдется перед сном.
Вязов заглянул к Севке.
Слегка утомленный своей бурной трудовой жизнью и славным боевым прошлым, Вязов-младший спал, тихонько посапывая, отбросив назад обе руки, как человек, готовый к прыжку.
1968
ОТДЕЛЬНЫЙ ПРЕДМЕТЯ вам сейчас кое-что расскажу, но только мне нежелательно, чтоб нас посторонние слышали. Пусть это будет между нами.
Лично сам я работаю продавцом в мебельном магазине. В каком именно, не имеет значения.
Что я могу сказать про свою работу? Работа у меня исключительно нервная. Почему? А потому что все население только и делает, что ходит к нам в магазин с целью приобрести мебель. Один придет, увидит столик для телевизора и на нем бирку «Продано», скажет: «Ах, как жаль, что уже продано!» Поглядишь на такого покупателя и тихонечко скажешь: «Сделаем». Выпишешь ему столик и в итоге имеешь благодарность. Я тебе, ты мне. Нормально, спокойно, по потребностям.
Но не все такие культурные бывают посетители. Другой увидит бирку «Продано» и сразу такой шум подымает, просто кошмар: «Кому продано? Когда продано? Только что было не продано, а сейчас уже продано. Где директор? Где у вас жалобная книга?»
От таких ненужных криков к концу рабочего дня просто-таки звереешь и на людей начинаешь кидаться на нервной почве.
Аккурат на прошлой неделе в пятницу заявляется покупатель. Здоровый такой, в очках. Гляжу – ходит, смотрит, пальцами до мебели касается. Я, конечно, на него ноль внимания. Зачем он мне нужен? А он углядел полку комбинированную румынскую и ко мне:
– Товарищ продавец, что это такое?
Я говорю:
– Разве не видите, кровать. – Это я шутку даю. Нас в торге инструктировали, чтоб мы больше с покупателями шутили для ихнего настроения и для плана.
Тогда этот очкастый говорит:
– Вы остроумный человек. Как же эта полка составляется?
– Руками.
– А если точней? Я ему говорю:
– У вас что, глаз, что ли, нет? Тут же все видно.
Тогда он вопрос ставит:
– А можно ее приобрести?
– Одну ее?
– Да.
– Нельзя.
– Почему?
– Потому что кончается на «у».
– Не понимаю.
– Полка продается исключительно с гарнитуром.
– А отдельно не бывает?
Я говорю:
– Почему? Бывает и отдельно. Отдельно жена и отдельно теща. – Это я опять шутку даю для настроения.
Пошел он по магазину, увидел полку артикул сто семь и просит:
– Выберите мне, пожалуйста, полочку. Только без дефектов.
Я говорю:
– Полки перед вами, смотрите сами, какая хорошая, какая плохая.
Он говорит:
– Ладно. В таком случае беру вот эту…
Я говорю:
– Да? Мы прямо с утра не спали, все думали, кому нам эту полку продать вне гарнитура. Это же часть кабинета.
– Ну и что?
– Нет нам расчета отдельными предметами торговать. У нас план.
Гляжу, очкастый вроде растерялся.
– В таком случае выпишете мне полированный столик журнальный.
Я выписываю. Их у нас навалом. Он с чеком приходит:
– Прошу вас – запакуйте.
Я говорю:
– Зачем? Это уже будет излишество. Берите свою вещь и шагайте домой к любимой супруге.
Ничего он не сказал, взял столик и отчалил. А я еще подумал – бывают же такие люди настырные. Толокся в магазине, сто вопросов, сто ответов, а в итоге всей его покупке цена – пятнадцать рэ.
Теперь слушайте дальше. Был этот очкастый в магазине в пятницу, а в субботу с самого утра заболел у меня зуб. До того прихватило, хоть на стенку лезь.
Отпросился с работы и пошел в зубную поликлинику.
Пришел, меня без очереди пустили, как с острой болью. Сел я в кресло, и все у меня как в тумане, головой мотаю и белого света не вижу.
Сунул мне доктор чего-то в зуб, чувствую, вроде маленько полегчало, дух перевел.
И тут открываю я глаза, и кого же я перед собой вижу? Правильно вы угадали. Стоит передо мной в белом халате и в белой чеплашке тот самый очкастый. Он на меня смотрит, а я на него. Он щурится:
– Мне кажется, что я вас где-то видел. Только не могу вспомнить где. Вы никогда у меня раньше не лечились?
Я говорю:
– Нет, доктор, я у вас не лечился. Я вас вчерашний день в мебельном магазине обслуживал. Вы еще столик у нас взяли.
Тогда он говорит:
– А-а, да-да, совершенно верно. Вы меня обслуживали. Вчера вы меня, сегодня я вас… Откройте рот.
Я говорю:
– Что там у меня, доктор?
А он говорит:
– У вас что, глаз, что ли, нет? Тут же все видно. Придется удалить зуб.
Я говорю:
– Если надо – удаляйте. Только я просьбу имею – сделайте мне наркоз.
А он говорит:
– Зачем? Это уже будет излишество. Оставьте у меня свой зуб и шагайте домой к любимой супруге.
Я говорю:
– Все. Понял ваш намек. Но вы мне хоть укажите, из-за какого именно зуба я страдаю?
А он щипцы берет и говорит:
– Сейчас я у вас зубов надергаю, а уж ваше дело выбирать, какой хороший, какой плохой.
– Это как?
– А вот так. И хочу вас предупредить, чтоб вы были в курсе дела. Один зуб я у вас удалять не буду.
– То есть как?
– Только целым гарнитуром.
– Вы что смеетесь, что ли?
– Нам нет расчета отдельные предметы выдергивать. У нас план.
Я думаю – что делать? А он шприц взял и – раз иглой!
И можете представить – сразу у меня там все онемело. И маханул он у меня зуб ну просто-таки артистически.
Когда я уходил, он говорит:
– Ну как, полегче стало?
– Полегче.
– Вопросов нет?
Я говорю:
– Нет вопросов. Суду все ясно.
1968
ПАПА И МАМАМальчишка шел хорошо, просто великолепно. Маленький, подтянутый, в левой руке портфель, в правой – высокие гладиолусы. Руку с цветами он держал на отлете, и гладиолусы взлетали и опускались – раз-два, раз-два. Мальчишка чеканил шаг и был похож на тамбурмажора, идущего впереди оркестра.
За мальчишкой, почтительно соблюдая дистанцию, следовали две женщины – молодая, по-видимому мать, и пожилая – скорей всего, бабушка.
Тетерин невольно улыбнулся: «Этого бы деятеля да в открытую «Чайку», а мамашу с бабкой на мотоциклы и по осевой в школу, в первый класс».
Оглянувшись на дочку, Тетерин отметил, что та по-прежнему занята собой, новым своим платьем, белым нарядным передником и белым бантом.
– Что, волнуешься? – спросил Тетерин.
Майка тряхнула косичками.
– Не-а!
– Так я тебе и поверил.
Они свернули за угол и увидели вдалеке здание школы. Туда со всех сторон тянулись мальчишки и девчонки. Наиболее торжественно выглядели первоклассники. Одних вели за руку взрослые, другие же мужественно шагали сами, давая понять любому встречному, что они прекрасно знают, куда идут, и знают, на что идут.
Школьники старших классов шли не спеша, с той элегантной небрежностью, которая отличает людей уже вкусивших плоды просвещения.
Первый день сентября. Когда же был его, Валерки Тетерина, памятный первый день?.. Давно.
Он родился в тридцать восьмом, вскорости грянула война, и, когда ей пришел конец, Валерка увидел отца. Он, разумеется, видел его и раньше, но по малолетству не помнил его и только после победы разглядел отца по-настоящему.
Первого сентября тысяча девятьсот сорок шестого года отец сам проводил Валерку в школу. Отец был в военном, на груди его блестели ордена и медали. Ах, какой незабываемый путь прошли они тогда от дома до школы на Малых Каменщиках. А сейчас, сейчас даже и школы той уже нет. Теперь там остались только клены громадные и постаревшие. А новая школа стоит на другой улице, и номер у нее другой…
Вообще, конечно, было бы лучше привести сегодня Майку в ту, в его школу, к его бывшим учителям. Все бы они ахали, восхищались Майкой, и на родительском собрании он бы сидел в своем классе – человек взрослый, образованный, навсегда свободный от тревожной необходимости выходить к доске, доказывать теорему Пифагора и шарить по карте в поисках затерявшегося пролива.
В школьном дворе, куда они пришли с Майкой, уже стоял несмолкаемый гомон. Ветераны обменивались летними впечатлениями, и чаще других слышалось слово – «представляешь?». Первоклассники, притихшие от волнения, с нескрываемым любопытством разглядывали друг друга. Их папы и мамы, дедушки и бабушки, не теряя времени, давали своим питомцам множество ценнейших указаний типа: «Не балуйся!», «Не разговаривай на уроке» и (что произносилось негромко и доверительно) «Если почувствуешь, что тебе захотелось по-маленькому, подними руку и скажи – разрешите мне выйти».
Тетерин сверил свои часы с большими школьными. Выходит, не они одни с Майкой такие хитрые – почти все явились задолго до первого звонка.
Найдя свободную скамейку, Тетерин сел, достал из кармана яблоко, протянул дочке:
– Питайся.
Майка рассеянно взяла яблоко, рассеянно сказала «спасибо». Все ее внимание переключилось на непривычную, очень интересную обстановку, которая открылась ей с первых минут пребывания во дворе школы.
Тетерин хотел было напоследок преподать Майке что-нибудь сугубо назидательное, но, поразмыслив, решил – все, что надо, сказано, пусть смотрит и привыкает.
А Майка тем временем уже встретила знакомую девочку из второго подъезда и помахала отцу рукой – дескать, все в порядке, папа, как видишь, я тут не одна.
Утро выдалось теплым и ясным. Тетерин откинулся на спинку скамейки и увидел давешнего мальчишку с гладиолусами. Будущий ученик терпеливо выслушивал очередные наставления и утвердительно наклонял голову, что должно было означать – понимаю, понимаю, не маленький.
Беседу вела бабушка, а мама, открыто любуясь сыном, озорно, по-девчоночьи строила ему смешные гримасы.
Тетерин прищурился – молодая женщина показалась ему знакомой.
Он вынул очки, надел их, снова посмотрел на женщину, и в это мгновение она обернулась.
Сперва лицо ее выразило отчужденность, потом внимание, а затем нарастающий интерес.
– Товарищи, – всплеснула руками женщина, – кого я вижу!..
Тетерин растерянно снял очки и встал. «Она, конечно, она, Лариса Метельская. С ума сойти – Лариска». А женщина уже подошла к нему.
– Здравствуй, Тетерин, – сказала она просто и радушно, будто эту их встречу от предыдущей отделял день или два.
– Здравствуй, Метельская, – в тон ей сказал Тетерин.
– Плохо ты, однако, обо мне думаешь.
– Почему?
– Я уже давно не Метельская.
– Это я как-то сразу не сообразил, – сказал Тетерин. – Как же теперь твоя фамилия?
– Сейчас выясним. – Лариса обернулась к сыну: – Мальчик, как твоя фамилия?
Тамбурмажор укоризненно нахмурился – сколько можно репетировать одно и то же. Он помнит: если учительница спросит – как твоя фамилия, нужно встать и громко ответить.
– Мы Кузнецовы, – сказала Лариса, – и дух наш молод, как видишь…
– Куем мы счастия ключи, – продолжил Тетерин, и строчка из песни явственно прозвучала вопросом.
Лариса указала рукой на скамейку, и, когда Тетерин снова сел, она опустилась рядом.
Он не заметил, долго ли они молчали. Оба сидели, улыбаясь и изучая друг друга, совсем как первоклассники, перед которыми жизнь, доселе ясная, повернулась вдруг новой, неизведанной стороной.
«Ты почти не изменился, – думала Лариса, – у тебя все тот же настороженно-оценивающий взгляд, будто тебе сразу нужно принять решение и сказать – да или нет. А это непросто. Лучше повременить. А пока можно выдумать какое-нибудь очередное неотложное дело, и я должна буду понять, что тебе сейчас не до меня».
Тетерин продолжал смотреть на нее. «До чего же ты изменилась, – думал он. – Во-первых, ты очень похорошела. Я помню тебя в школьной коричневой форме, в нелепых сатиновых шароварах. А сейчас ты прекрасно одета, по моде причесана. И глаза у тебя совсем другие. Не прежние. Какая-то в них сила, уверенность, даже вызов. И потом – ты до удивления молодая. Я ведь старше тебя, я был в десятом, ты в восьмом, тогда мне казалось, что это много – два года. А сегодня наши дети ровесники… А помнишь, я сказал, что забыл в пальто авторучку, и ушел, и ты влетела в раздевалку и сделала вид, что тоже что-то забыла, а когда я спросил: «Что ты ищешь?» – ты сказала: «Тебя», и глаза у тебя были то ли отчаянные, то ли печальные, не знаю, но уж, во всяком случае, не такие, как сейчас».
К Тетерину подбежала Майка, видимо желая ему что-то сказать, но ее смутило присутствие посторонней женщины.
– Что? – спросил Тетерин.
Лариса проводила ее взглядом.
– Ну, рассказывай, Тетерин, как живешь?
– Хорошо живу, Метельская.
– Я не Метельская. Я Кузнецова.
– Для меня ты Метельская, – со значением произнес Тетерин, дабы Лариса поняла, что он предпочитает разговаривать с ней на прежних правах, как старший с младшей.
Лариса улыбнулась, но по ее улыбке можно было догадаться, что она не собирается уступать ему инициативу.
– Женат? – спросила Лариса.
– Кто за меня пойдет?
– А откуда же дочка? – спросила Лариса и снова подумала: «Ты все такой же, по-прежнему кокетничаешь: «Кто за меня пойдет? Пожалейте меня, несчастненького».
– Дочку я купил в магазине «Тысяча мелочей».
– Хорошая девочка. Больше таких не было?
– Такая была только одна.
– И как же ее зовут?
– Майка. А твоего?
Лариса ответила не сразу.
– Валерий, – сказала она и, помедлив, добавила: – В честь Валерия Чкалова. Был такой знаменитый летчик…
– Знаю, – сказал Тетерин и закурил. – Чкалов, Байдуков и Беляков. Первыми совершили беспосадочный перелет из Москвы в США.
– Да. В Соединенные Штаты Америки, – сказала Лариса.
Они помолчали.
«Валерий, – подумал Тетерин, – Чкалов Валерий, я – Валерий, и мальчишка Валерий. Все. Про это и говорить не надо и думать не надо. Ни к чему».
«Ты не считаешь, что это случайное совпадение, – мысленно сказала Лариса, – ты убежден, что, выбирая имя сыну, я вспомнила о тебе. Это правда. Вспомнила. Да. И знаешь почему? Потому что я тебя когда-то очень любила, а ты меня совсем не любил».
– Сынишка на тебя мало похож, – сказал Тетерин. – Больно суровый товарищ.
– Пламенный борец за свободу и независимость, – улыбнулась Лариса.
– А почему же отец с вами не пришел?.. Такой день ответственный.
– Отец далеко. Он в Токио.
– Да? – удивился Тетерин. – В командировке или как турист?
– Он корреспондент ТАСС в Японии.
– Понятно. Значит, он там, а вы здесь.
– Мы все были там. Я только месяц как приехала с Валеркой. Решили – пусть учится в Москве.
– Правильно, – сказал Тетерин. – В гостях хорошо, а дома лучше… Муж – корреспондент, а ты?
– А я домашняя хозяйка. Уборщица. Воспитательница. Стряпуха. Стенографистка. Машинистка. Шофер. Артистка. И жена в свободное от работы время.
– И ты – артистка?
– Почему «и ты»?.. Да это я шучу. Ты же помнишь, наверно, я всегда немножко пела. В прошлом году на ноябрьские дни в нашем посольстве был концерт. Выступали следующие товарищи – Тихон Хренников, Леонид Коган, Лев Оборин и Лариса Кузнецова.
Отвесив шутливый полупоклон, Лариса засмеялась, и Тетерин, продолжая удивляться тому, как интересно сложилась ее судьба, вдруг вспомнил выпускной вечер, концерт, Лариска Метельская поет какой-то романс, а он в зале с Кирой Саблиной – первой школьной красавицей, и Лариска со сцены видит их, сидящих рядом…
– А у меня жена актриса, – сказал Тетерин, – киноартистка.
– Правда? Наверно, очень знаменитая? – спросила Лариса.
«Внешне она стала другой, но что-то в ней все-таки осталось от прежней Лариски», – подумал Тетерин, и память услужливо вернула ему давний и, в общем, довольно дурацкий их разговор. Лариска встретила его у кино «Аврора» и по дороге домой (он не мог ее не проводить) сказала ему: «Большой твой недостаток, Валера, что ты прямо до ужаса любишь быть на виду. Некоторые уверены, и ты в том числе, что Кира Саблина – будущая звезда экрана (кстати, никакой она не стала звездой, она окончила медицинский и работает врачом по уху-горлу-носу), Кира – будущая знаменитость, не то что я – девчонка, у которой не только таланта, но даже самолюбия нет ни вот столечко». Теперь он уже не помнит, что он ей тогда ответил, но Лариса замолчала и до самого дома не сказала ни слова.
Вообще говоря, в чем-то она, конечно, была права. А может быть, это он сейчас так думает, сегодня, когда перед ним не Лариска Метельская, а Лариса Кузнецова, которая уже не робеет в его присутствии, а спокойно и с непонятным чувством превосходства смотрит ему прямо в глаза.
– Как фамилия твоей жены, – спросила Лариса.
– Беспалова. Ирина Беспалова. Ее сейчас нет в Москве, она в экспедиции… Она снималась в кинофильмах – «Первое свидание», «Человек ищет выход»…
– К сожалению, не видела, – сказала Лариса и поймала себя на мысли, что ей было бы приятней, если бы его женой оказалась более известная актриса.
– Картины имели успех, – продолжал Тетерин, – рецензии появились неплохие…
– Я же была в Токио. У нас там, к сожалению, эти фильмы не шли.
Она снова сказала «к сожалению», потому что Тетерин был, как видно, огорчен. Если бы она знала киноактрису Ирину Беспалову, он бы, вероятно, чувствовал себя уверенней, а так ему что-то приходится объяснять, вроде бы оправдываться.
– Я главного не спросила: ты-то что делаешь?
– И я в кино работаю.
– Неужели режиссер?
– Инженер. Специалист по звукозаписи.
– Оба в кино. Значит, у вас общие интересы, у тебя и у Елены…
– Ее зовут Ирина.
– Ой, прости ради бога.
«Нарочно ошиблась», – решил Тетерин.
– Так, насколько я понимаю, у тебя все хорошо, – сказала Лариса, – да?
– Все отлично, – сказал Тетерин и подумал: «Тебе хотелось услышать другое: «Мне было бы намного лучше, если бы мы с тобой не расстались. Когда-то я не оценил твою способность жить интересами человека, который тебе дорог и которого ты любишь». Ну-ну, усмехнись и спроси: «Почему же ты это понял только теперь, когда ты женат, а я замужем, и у нас дети-школьники, и назад дороги нет?..» Но, поскольку ты об этом не спросишь, мне не нужно будет и отвечать».
– Все-таки удивительно, – вздохнула Лариса, – люди столько лет не виделись, им бы впору говорить, говорить, а они больше молчат.
Тетерин пожал плечами.
– Молчим мы не потому, что нам нечего сказать, а потому что нам есть что вспомнить…
– Это верно, – тихо сказала Лариса, и Тетерин с пронзительной ясностью ощутил – Кузнецова куда-то исчезла, а осталась Метельская – влюбленная, славная, беззащитная Лариска из восьмого «А».
