Текст книги "Избранное"
Автор книги: Борис Ласкин
сообщить о нарушении
Текущая страница: 9 (всего у книги 43 страниц)
– Надо бы нам ребят познакомить. – Тетерин указал в сторону, где, несколько освоившись, но еще не обретя солидности, галдели и возились первоклассники.
– Познакомятся и без нашей помощи. А впрочем, они уже, кажется, знакомы…
И в самом деле – Валерка Кузнецов что-то рассказывал, и его внимательно слушали Майка Тетерина и девочка из второго подъезда.
– Вы живете где-нибудь поблизости? – спросил Тетерин.
– Нет. Здесь бабушка живет, Алешина мама. А мы строимся в районе Химки-Ховрино. Вернемся в Москву и переведем Валерия Алексеевича туда, в другую школу. Но это будет через год, не раньше. А пока придется его оставить у бабушки, и мне ужасно жалко. Ты понимаешь, мальчик сейчас в таком возрасте, когда он еще очень нуждается в матери…
«Почему я ни разу не слышал этого от Ирины?» – подумал Тетерин, испытывая привычное чувство досады, которую у него вызывала подчеркнутая увлеченность Ирины своей занятостью, дававшей, как ей казалось, право слишком часто не думать ни о ком, кроме себя, и ни о чем, кроме своих дел. А может быть, он зря придирается и виной всему ее профессия – всегда у всех на виду…
– Это, конечно, правильно, – сказал Тетерин, отвечая не столько Ларисе, сколько собственным мыслям, и неожиданно спросил: – Хороший город Токио?
– Хороший, – сказала Лариса. «Ты сейчас думаешь о другом, но раз ты задал вопрос, я тебе с удовольствием отвечу». – Город интересный, и люди интересные. Прекрасно работают, вежливы предельно, кланяются при встрече и при прощании. Валерка это там перенял и теперь то и дело кланяется бабушке, а уж та довольна, сам понимаешь…
«Я ее про Токио, а она про сына».
– Говорят, японцы едят сырую рыбу…
– Да. И утверждают, что это страшно вкусно. Берут палочками ломтик сырого тунца, макают в соевый соус и – в рот.
– И ты ела?
– Представь себе. Но мне это блюдо, откровенно говоря, не очень нравится, а Валерка и Алексей в восторге.
«Опять она про сына, а теперь еще и про мужа».
– Техника у японцев на высоте, – сказал Тетерин, делая новую попытку перевести разговор на отвлеченную тему, – электроника, радио. Оптика превосходная…
– Да. Я хочу тебе показать, – Лариса открыла сумку и достала из нее глянцевый квадратик цветного снимка, – вот, это фотографировал один наш товарищ, советник по культуре, у него японский аппарат…
Даже не взглянув еще на снимок, Тетерин твердо знал, что он увидит, и секундой позже убедился, что не ошибся.
На фоне цветущей сакуры и белоснежной вершины Фудзи стояли трое – Лариса, Валерка и рослый молодой человек. Мама и сын были серьезны, а молодой человек – муж и отец – улыбался, как бы говоря своей улыбкой ему – Тетерину: «Так уж здорово получилось, что эта женщина – моя жена».
– Замечательно, – сказал Тетерин, и было не ясно, что ему больше понравилось – красота пейзажа, качество снимка или запечатленная на нем семья Кузнецовых.
– Хорошо, правда? – спросила Лариса, и Тетерин без труда понял и о чем она спрашивает, и как она ждет от него доброго слова в адрес человека, с которым по счастливому согласию навсегда связала свою судьбу.
«Симпатичный у тебя супруг», – мог сказать Тетерин и не погрешил бы против правды. Еще он мог улыбнуться и сказать: «Здоровая советская семья». Он нисколько не сомневался, что слова его доставили бы Ларисе удовольствие и радость. Но Тетерин, рассматривая снимок, всего лишь одобрительно кивнул: «Очень хорошо», а потом, чувствуя, что Лариса все еще ждет от него каких-то других слов, деловито уточнил:
– Тут многое зависит от качества бумаги.
Лариса молча взяла у него из рук снимок и спрятала его в сумку. «Как всегда – о чем угодно, только не о главном, – подумала она со смешанным чувством обиды и жалости. – Уж не ревнуешь ли ты меня к Алексею?» Эта мысль заставила ее улыбнуться.
– Ты прав, от качества бумаги зависит многое, – сказала она, продолжая улыбаться, мысленно говоря ему, что она разгадала его, и не сердится на него, и сочувствует ему, но почему сочувствует – этого она, пожалуй, и сама не сумела бы объяснить.
К ним быстро подошла Валеркина бабушка.
– Ларочка, детей уже разобрали по классам!..
– Знакомьтесь, Анна Гавриловна, – сказала Лариса, – это Тетерин, мы когда-то вместе учились…
– Очень приятно. – Анна Гавриловна бросила на Тетерина отсутствующий взгляд и взяла Ларису за руку: – Пойдем!..
Дети чинно стояли на площадке перед зданием школы. Против каждой группы малышей переговаривались провожающие.
Тетерин оказался рядом с Ларисой. Их детям выпало учиться вместе – в первом «А».
Он подмигнул Майке, потом повернулся к Ларисе, желая сказать ей что-нибудь вроде того, что все идет своим чередом и в жизнь вступает новое поколение, но это его желание вытеснила простая мысль: «Она увлечена своим мальчонкой, и ей не до меня».
Тетерин опять посмотрел на дочь, словно бы ища у ней сочувствия.
Подавшись вперед, Майка стояла с подружкой из второго подъезда, а позади, высоко подняв гладиолусы, замер Валерка – маленький тамбурмажор.
Директор школы, бородатый молодой человек, произнес речь, и в наступившей тишине громко и весело зазвенел звонок.
– Лариса, поздравляю тебя, – сказал Тетерин. – Ты слышишь?
– Слышу. Спасибо, – ответила она, не оборачиваясь, провожая глазами уходящих ребят.
А школьный звонок все звенел и звенел. Казалось, ему никогда не будет конца.
1968
ДИПЛОМАТВы, наверно, заметили – в жизни иной раз случаются очень интересные совпадения. Вот как раз об этом расскажу я вам одну небольшую историю.
Есть у меня знакомая девушка. Антонина. Тоня. Не знаю, как в дальнейшем сложатся наши отношения, но, думается, все будет хорошо.
А началось с того, что Тоня на меня здорово обиделась. Я был виноват, что правда, то правда. Раз опоздал на свидание, другой раз закрутился, опять она меня зря прождала, а характер у нее такой взрывоопасный, что, того и гляди, взлетишь на воздух. Честно сказать, мне это в ней нравится. Я люблю определенность характера: тогда только человек искрит, когда проявляется настоящее чувство.
И вот получаю я от нее записку:
«Володя! Я подумала и решила – лучше нам больше не встречаться. У тебя будет много свободного времени, и ты сможешь укрепить память. Это все, что я могу тебе сказать. Не звони и не приходи».
Я позвонил, отец ответил, что Тони нет дома, но я ясно слышал ее голос. Недели полторы прошло, встречаю ее на улице, она делает вид, что меня не замечает. Думаю: ладно, подожду, может быть, она проявит мирную инициативу.
И вот приходит ко мне мой друг-приятель Бурчалкин Вениамин Иванович. Моторный парень, все время в действии, как движок, – тр-тр-тр-тр, минуты не может прожить в спокойном состоянии. Рассказал ему о своих переживаниях. Веня говорит: «Пустяки! Выступлю как посредник». Я говорю: «Не надо, ты только дров наломаешь». Веня говорит: «Не смеши меня, Володя. Я ведь на заводе работаю исключительно из любви к технике. Меня уже давно дожидаются в Министерстве иностранных дел. Подробностей не сообщай, они меня не интересуют. Главное я усек: ты обидел человека, проявил невнимание. Нужно наладить ваши контакты. Для меня это задача простая, как таблица умножения. Давай адрес своей Тонечки. Если других порочащих поступков за тобой не числится, ты в порядке».
И тут меня взяло сомнение. Думаю: только хуже будет. Она ж меня на смех поднимет. Скажет: не парень – тряпка, сам не решился прийти, прислал товарища.
А Веня нажимает: «Я сейчас в хорошей форме, это у меня будет разминка перед уходом на дипломатическую работу».
Ладно, думаю, была не была, даю ему адрес.
Веня говорит: «Ожидай радостного сообщения. Брейся, надевай белую сорочку. Привет!»
И ушел.
А сейчас я вам расскажу, что в итоге получилось.
Пришел Веня по указанному адресу, ничего не перепутал – улица Сосновая, дом двадцать шесть, квартира восемь. А Смирновы – Тонины родители, братишка ее и она – все только что переехали в новый дом. На Сосновой у них было тесновато, и они получили трехкомнатную квартиру. Но я этого еще не знал, и Тоня мне ничего не сказала из суеверия, чтоб не сорвалось. А туда, в квартиру восемь, въехала новая семья. Помните, я про совпадение говорил? Туда въехали тоже Смирновы, фамилия распространенная, бывает.
А дальше я в точности приведу Венин рассказ.
«Значит, так. Получил задание. Прибыл по адресу. Открывает мне дверь мужчина средних лет. Ну, думаю, увы, маленько опоздал, она уже замуж вышла. Но с ходу ни о чем спрашивать не стал. Решил – начну издалека, как дипломат.
Говорю мужчине: «Здравствуйте!» И женщине, которая появляется, тоже говорю: «Здравствуйте!» И сразу делаю намек: «Вижу, что ваша семья не вся в сборе». «Да, – говорит, – только дочки нашей нет дома». Я говорю: «И хорошо. Перед вами чрезвычайный и уполномоченный посол. Прибыл с целью восстановить мир. Мне Володя поручил извиниться за свое недостойное поведение в отношении вашей дочки».
Мужчина головой качает: «А почему ж он тоже не пришел? Он ведь не маленький, ходить вроде бы умеет». Я говорю: «Он просто стесняется, поскольку виноват, но я имею полномочия сообщить обиженной стороне, что Володя к ней очень хорошо относится. Он хочет с ней дружить». «Оно и видно», – говорит мужчина. «Так не дружат. – Это уже женщина говорит. – Ваш Володя плохо воспитан».
Тогда я думаю: надо пошутить. Я говорю: «Да, по линии воспитания имеют место отдельные недостатки. Это у него осложнение после кори – память немножко ослабла, но ничего, это пройдет».
Мужчина говорит: «Дело здесь не в памяти. Он должен помнить, что существуют какие-то правила поведения. Ведь это надо же – положить ей в карман лягушку!.. Знаете, как она перепугалась!..»
Я говорю: «Володя мне об этом ничего не сообщил», а сам думаю: действительно, довольно-таки странный выбрал способ ухаживания. «Когда, – спрашиваю, – он позволил себе такую глупую шутку?»
Мужчина говорит: «Недавно, в Подрезкове, в лесу. А эта история в столовой? Облил ее компотом. Наверное, решил, что это очень остроумно».
Я молчу, а сам думаю: оказывается, не все он мне сообщил. Похоже, у них случались крупные ссоры, если даже доходило до таких мероприятий.
Я говорю: «Вряд ли он нарочно. Сами знаете, какая в столовой бывает сутолока».
Женщина говорит: «Она пришла вся в слезах».
Я говорю: «В масштабе жизни это мелочь. Не о чем говорить. Уверяю вас, она уже давно забыла про этот компот!..»
Мужчина говорит: «Ваш Володя считает, что ему все дозволено».
Я говорю: «Случай с компотом он от меня скрыл».
«Ах, вот как? – удивляется мужчина. – А про почтовую марку рассказал? Вы знаете, что он сотворил? Когда дочка спала после обеда, он наклеил ей на лоб четырехкопеечную марку, а потом, когда это увидела Анастасия Павловна и спросила, зачем он это сделал, ваш Володя заявил: «Я хотел еще адрес ей на лбу написать, чтоб ее домой принесли, если она вдруг заблудится». Что вы на это скажете?»
Я чувствую – или я с ума сошел, или ты «с приветом», такие откалываешь фокусы. Я говорю: «Не обращайте внимания. Когда люди друг дружку любят, они всегда играют. Они как бы возвращаются в детство…»
Женщина говорит: «А чего им возвращаться? Они пока что из него не вышли. Ваш Володя тоже на пятидневке? Он в садике пять дней в неделю, кроме субботы и воскресенья?»
Я спрашиваю: «В каком садике?»
«В детском садике, в каком же еще?»
Тогда я говорю: «Одну минуточку… Вы Смирновы?» – «Смирновы. А вашего Володи фамилия Пальцев?» «Его, – говорю, – фамилия Кондаков. Владимир Алексеевич…»
Я говорю: «Виноват», а мужчина закрывает лицо руками и начинает раскачиваться, как журавлик над стаканом с водой, игрушка есть такая. «Товарищ посол, – говорит, – вы не туда пришли. Те Смирновы, видимо, проживают по другому адресу». «Понимаю, – говорю, – похоже, что я малость ошибся. Пойду к тем Смирновым».
А мужчина смеется: «Скажите Владимиру Кондакову, что за компот и за лягушку он ответственности не несет».
Тут уж и я тоже смеюсь: «А за почтовую марку?» – «И за марку тоже».
Когда Веня все это рассказал мне, а затем и Тоне, у нас с ней довольно быстро наладились хорошие отношения.
Веня считает, что главная заслуга принадлежит ему.
«Лично я, – сказал он, – свою миссию выполнил. На то я и дипломат!»
196?
СЧАСТЛИВЫЙ КОНЕЦСперва я вам расскажу, как родилась идея написать этот короткий рассказ.
Как-то вечером, когда я сидел и работал, в комнату вошла моя дочь – ученица восьмого класса.
– Отец, – сказала она, – позволь мне коротенько осветить одну мысль. Было бы очень, понимаешь ли, неплохо, если бы ты отложил на время юмор и со всей принципиальностью, со всей прямотой заострил вопрос об улучшении развития жанра фантастики, внеся свой личный вклад в это, понимаешь ли, важное дело.
– Что с тобой? – спросил я у дочери. – Почему ты так странно выражаешься? Откуда у тебя эти неуклюжие обороты речи?
– Могу коротенько осветить, – сказала дочь, – у нас только что кончилось собрание, и я…
– Не продолжай. Я все понял. Вернемся к твоей просьбе. Ты хочешь, чтобы я сочинил фантастический рассказ?
– Да. Вопрос стоит именно так.
– Хорошо, – сказал я, – попробую. Но это не будет фантастикой в чистом виде. Это будет рассказ с элементом фантастики.
Я некоторое время подумал, потом сказал:
– В рассказе будут два действующих лица. Два человека и собака. Впрочем, нет, будет еще и третий человек. Обязательно третий человек, потому что, если его не будет, рассказ печально кончится, а это не в моей манере. Я не люблю печальных концов.
Первым действующим лицом будет мужчина не совсем молодой и совсем не старый. Фамилия его будет, скажем… Тютин. Что же касается его профессии, то я его сделаю оратором и не столько по призванию, сколько по давней склонности, более всего похожей на зуд, – выступать, произносить речи на собраниях, совещаниях, симпозиумах, форумах, летучках, планерках, пятиминутках и т. д. и т. п.
Вторым действующим лицом этой вполне современной истории будет известный русский писатель Иван Сергеевич Тургенев. Да-да, тот самый И. С. Тургенев, который, между прочим, сказал: «…ты мне один поддержка и опора, о великий, могучий, правдивый и свободный русский язык!»
В рассказе И. С. Тургенев будет выведен не как писатель, выдающийся мастер русского языка, а как человек, имеющий второе призвание как охотник.
Охотнику Тургеневу будет сопутствовать его охотничья собака по кличке, скажем, Трезор.
Третьим действующим лицом… Впрочем, третье действующее лицо появится в самом конце нашего рассказа и представится самолично.
И еще одно объяснение, в котором, по правде говоря, нет особой нужды, но все же…
Обещанный элемент фантастики будет состоять в том, что одним из действующих лиц короткого повествования о событии наших дней явится покойный писатель-классик.
А теперь слушайте рассказ, который может оказаться более кратким, чем вводная часть, или, проще сказать, преамбула.
Был прекрасный летний вечер. К сожалению, я не помню, ходят ли на охоту по вечерам. Для верности скажем так: было прекрасное раннее утро. Совершив приятную прогулку по берегу реки, Тютин решил искупаться. Разделся и, слегка поеживаясь от утренней прохлады, прыгнул с песчаного бережка и поплыл. «Славное нынче утро, – думал Тютин, сильными взмахами рук рассекая тихую воду, – стрекоза пролетела, а вон реактивный самолет в небе белый след оставил».
То ли устал Тютин, то ли не рассчитал сил своих, но начал бедняга тонуть.
И надо же было случиться, что шел в тот час по берегу красивый, рослый старик с румяным лицом. Старик нес в руке ружье, рядом шла охотничья собака.
Если бы Тютин больше читал, он бы, разумеется, сразу вспомнил портрет писателя И. С. Тургенева, помещенный в первом томе его полного собрания сочинений. Но Тютин значительно меньше читал, чем говорил. И потому вместо того чтобы поднапрячься и крикнуть: «Иван Сергеевич, помогите, тону!» – крикнул: «Товарищи, разрешите мне коротко остановиться!»
– Постой-ка, Трезор, – сказал Тургенев, – этот господин вознамерился что-то сказать.
Остановился охотник, села собака, а терпящий бедствие Тютин тем временем говорил, побулькивая и выплевывая теплую речную воду:
– Разрешите мне коротко остановиться и поставить вопрос ребром. Ситуация, товарищи, складывается так, что, находясь под влиянием не изученной в должной мере водной среды, я имею тенденцию углубиться в этот вопрос с возможностью последующего невыхода наружу. Не буду долго останавливаться на истории вопроса, так как налицо чересчур высокое потребление воды на душу населения и речь моя имеет тенденцию утратить необходимую для народа разборчивость…
– Ты понимаешь, Трезор, о чем изволит говорить этот господин? – спросил Иван Сергеевич у своей верной собаки.
Трезор пожал ушами.
А тонущий Тютин, вместо того чтобы огласить окрестности кратким и исчерпывающим восклицанием «Тону! Спасите!», хлебнув новую порцию воды, продолжал:
– Современная обстановка складывается в таком аспекте, что с каждым новым погружением я добиваюсь все большей и большей глубины. Таким образом, товарищи, у меня уже сложилась реальная перспектива нырнуть последний раз только в одном направлении, а именно туда…
– Не понимаю, решительно не понимаю, что желает выразить словами этот господин, – сказал Иван Сергеевич и, тихонько свистнув собаке, пошел вдоль берега и скрылся в кустах.
Итак, Тургенев ничего не понял.
И утонул бы незадачливый герой рассказа, кабы не счастливый случай.
По соседству катался на лодочке некий молодой человек, понаторевший на профсоюзной работе и знавший толк в канцелярской речи. Услышав совсем уже неразборчивые рулады Тютина, молодой человек направил лодку куда надо и сказал:
– Моя фамилия Мармуев. Если вы, товарищ, так резко ставите вопрос, то назрела острая необходимость оторвать вас от губительного влияния засасывающей вас среды. И моя задача на сегодняшний день состоит в том, чтобы поднять вас на более высокий уровень. Я кончил, – сказал молодой человек и вытащил Тютина еще живым.
Убедившись, что моему герою больше ничего не угрожает, я с сознанием исполненного долга завершаю на этом свое реалистическое сочинение с легким налетом фантастики.
1968
СИЛЬНАЯ РУКАНе знаю, откуда во мне столько робости? Она и только она заставляет иной раз выбирать «путь, чтобы протоптанней и легше». В этом стыдно признаться, но, если, скажем, до моего свидания с начальством кто-нибудь замолвит обо мне словцо, я обретаю крылья для полета, вооружаюсь уверенностью в собственных силах.
Говорю я об этом с единственной целью убедить вас, что я понимаю свой недостаток – желание на всякий случай подстраховаться, почувствовать где-то возле пояса надежный тросик лонжи, вроде той, с которой порхают под куполом цирка воздушные акробаты. Чем тоньше лонжа, тем лучше. Восхищенные зрители не замечают ее, номер выглядит эффектней…
То, о чем я хочу рассказать, произошло сравнительно недавно. Я не могу еще разобраться в своих ощущениях, но все же не считаю, что одержал победу. Правильней будет сказать, что я лишь вкусил ее первые горьковатые плоды.
Не стану утомлять вас подробностями. Скажу коротко – мне необходимо было получить согласие начальника перевести меня, в пределах нашего же учреждения, на другую работу, которая бы больше соответствовала и моим знаниям и возможностям. Казалось бы, все просто? Нет. Нужно отважиться на серьезный разговор с начальством. Нужно пойти к нему на прием, просить, добиваться, а это, как говорится, выше моих сил.
Есть у меня приятель, мы когда-то вместе учились, дружили. Сегодня он весьма заметный человек, он известен всей стране. Я не буду называть ни профессии, ни имени его, ни фамилии. Впрочем, имя я могу назвать – Константин, Костя. В детские годы его звали Котькой. Живой, коренастенький, веселый, он слегка заикался, и мне всегда казалось, что это добавляло ему обаяния. Сейчас, как я вам уже сказал, Костя у всех на виду. Он изменился, это понятно. Стал меньше заикаться, маленько полысел, но в чем-то остался прежним Котькой.
В тот вечер я был во Дворце спорта. Армейские хоккеисты играли с Воскресенским «Химиком». И вот во время перерыва, когда я стоял в фойе, кто-то, неслышно подкравшись сзади, закрыл мне ладонями глаза. Это были мужские ладони. Я подумал несколько секунд и твердо сказал: «Котька!»
Человек опустил руки, я обернулся и, к собственному удивлению, увидел, что не ошибся, – передо мной стоял Костя.
– Как это ты сразу угадал?
– Интуиция, – сказал я.
Мы поздоровались, обменялись впечатлениями об игре, а потом Костя спросил:
– Ты что завтра делаешь во второй половине дня?
– Догуливаю отпуск.
– Запиши мой домашний адрес.
– Зачем мне записывать? Я его помню.
– Забудь. Мы уже месяц как переехали. Завтра жду тебя в четыре часа, посидим в мужском обществе, выпьем по рюмке коньяка и решим все жизненные проблемы.
– У тебя будут гости? – спросил я.
– Да. Зайдет один товарищ.
– Кто?
– Ты. Меня жена бросила. На неделю. К маме отбыла в Ригу. Давай, давай, пиши адрес, не теряй времени.
На следующий день перед встречей с Костей я даже и не помышлял говорить с ним о моем деле. Я просто шел к старому товарищу посидеть часок-другой, потолковать, и, честно признаюсь, мне было любопытно снова поглядеть на него и лишний раз убедиться, что уж для меня-то он наверняка остался прежним Котькой…
Потом у него дома, когда мы полюбовались Москвой с балкона двенадцатого этажа, осмотрели новую, еще не обжитую квартиру и по-холостяцки расположились на кухне, после второй рюмки я не удержался и рассказал ему, сколько треволнений вызывает у меня предстоящий разговор с начальником.
Костя лично его не знал, что несколько осложняло дело. Не для Кости, разумеется. Для Кости это не имело никакого значения, потому что его-то мой начальник не мог не знать.
– Если ты даже сам решишь проявить инициативу, – сказал я, – и позвонишь ему, он, конечно, сразу смекнет, что ты это сделал по моей просьбе, а я стою рядом и с трепетом жду, что он ответит.
Костя пожал плечами и перевел разговор на другую тему. Пришел друг-однокашник и вместо задушевной беседы и воспоминаний о далекой юности не нашел ничего лучшего, чем намекнуть, сколь важную роль в его судьбе может сыграть один его, Костин, телефонный звонок…
– Чего ты вдруг замолчал? – спросил Костя.
– Ругаю себя.
– Молча?
– Это же приличней, чем вслух… В общем, считай, что я тебе ничего не говорил.
– Пу-пу-пуру-пу-пу… – негромко пропел Костя.
– Я Лиду Морозову встретил. Знаешь, она за кого замуж вышла?
– За кого? – спросил Костя.
– За советника нашего посольства не то в Объединенной Арабской Республике, не то в Абиссинии, не помню… В общем, где-то в тех краях.
Костя помолчал.
– Ты что же, в самом деле считаешь, что мой звонок может оказать на него влияние? – неожиданно спросил Костя.
Мне показалось, что он немного кокетничает. Он, вероятно, ждал, что я скажу: «Как же твой звонок может не оказать влияния?»
– Поговорим о чем-нибудь другом, – сказал я. – Зимой ходил на лыжах?
– Ходил несколько раз…
Костя колебался, я это видел.
– Мы как-то в Звенигород ездили, – сказал я, – там и равнина, и горки. Дивные места…
– Ладно, – сказал Костя, – ты знаешь номер его телефона?
– Все-таки хочешь ему позвонить?
– Да.
– А может… не стоит?
– Стоит. Как его зовут?
– Анатолий Андреевич. Вот номер его телефона, но он…
– Что?
– Он догадается, что разговор был при мне.
– Не догадается.
Мы прошли в кабинет. Костя снял трубку и набрал номер. Ему ответила секретарша Зоя Алексеевна.
– Будьте добры, соедините меня, пожалуйста, с Анатолием Андреевичем. Кто просит? Его просит… – Костя назвал свою фамилию и после паузы сказал: – Здравствуйте, Анатолий Андреевич! Извините, что побеспокоил. Дело в том, что под вашим руководством работает один мой старый-престарый товарищ…
Я стоял у окна и чувствовал, что краснею, а Костя говорил просто и свободно:
– Встретились мы с ним, посидели, расспросил я его о работе, о планах на будущее и узнал, даже не узнал, а, можно сказать, выпытал, что есть у него мечта переключиться на другой участок.
– В нашем же учреждении, – тихо подсказал я.
Костя понимающе кивнул.
– В вашем же учреждении. Да. Человек он способный. Что?.. Да, вы правы, есть у него этот недостаток – робок до смешного. Если представляется какая-то реальная возможность ему помочь, очень прошу вас, Анатолий Андреевич, сделайте это во имя нашей с ним старинной дружбы. Спасибо. Спасибо… – Костя посмотрел в мою сторону и подмигнул. – У меня еще одна просьба. Мне бы не хотелось, чтобы он узнал о нашем разговоре. Человек он самолюбивый, сразу взовьется, скажет – зачем ты вмешиваешься? Кто тебя просил? И так далее, и тому подобное… Вы меня поняли?.. Ну и прекрасно. Будьте здоровы.
Костя положил трубку.
– Все. Надо было бы тебя сейчас сгонять за коньяком, но поскольку ты у меня в гостях…
– Коньяк за мной, – сказал я. – Как он с тобой говорил?
– Нормально. Ты когда к нему собираешься?
– Завтра. Как говорится, по свежим следам.
– Так ты же еще в отпуске.
– Какое это имеет значение?
– Прямо от него приезжай ко мне. Расскажешь, как и что.
– Будет сделано! – сказал я.
На следующий день я отправился к начальнику.
Зоя Алексеевна была любезней, чем всегда, и мне не пришлось томиться в приемной.
Анатолий Андреевич был вежлив, тактичен и не подал виду, что у него состоялся тот разговор. Он пошутил, спросил, что новенького, после чего выслушал меня крайне внимательно, не перебивая, согласно покачивая головой.
– Хочу довести до вашего сведения, – сказал он непроницаемо серьезно, – что о вас очень хорошо говорят… – он сделал паузу, хоть и короткую, но вполне достаточную, чтобы я снова оценил его тактичность, – о вас очень хорошо говорят в отделе.
– Приятно слышать, – сказал я. Мне было легко. Я чувствовал ободряющее натяжение лонжи.
Пока Анатолий Андреевич говорил о своем согласии с моими доводами, я вдруг подумал о том, что без Костиного звонка, без его сильной руки мое моральное удовлетворение от беседы с начальником было бы более полным…
– О чем задумались? – услышал я голос начальника. – Мне кажется, вы рассеянны.
– Что вы, Анатолий Андреевич, я вас внимательно слушаю, – ответил я, и мне стало даже весело от мысли, что в этом кабинете я могу позволить себе быть рассеянным.
Через десять минут все было решено наилучшим образом.
Спустя полчаса я приехал к Косте с бутылкой армянского коньяка.
Мы уселись в кабинете, и Костя потребовал, чтобы я доложил о результате визита к начальнику со всеми подробностями. «Среди человеческих недостатков, – подумал я, – честолюбие занимает не последнее место. Ты хочешь получить удовольствие от сознания того, насколько солиден твой вес и сильна рука. Слушай и радуйся. Это твое право».
– Значит, мой звонок все-таки сыграл некоторую роль? – спросил Костя, и я впервые услышал в его голосе почти нескрываемое самодовольство.
Я притворился, что не заметил этого, и ответил:
– Сам понимаешь.
– Ксения уже знает, что у тебя все в порядке?
– Нет. Я не был дома и даже не позвонил.
– Сейчас же позвони, – строго сказал Костя, – спустись, рядом с подъездом есть будка телефона-автомата.
– Я могу и отсюда… – начал я, и меня вдруг пронзило ощущение мгновенного броска куда-то, назад, в юность, в компанию наших ребят с Котькой во главе.
– Отсюда ты пока позвонить не сможешь, – сказал Костя. – Уже неделю этот телефонный аппарат выполняет чисто декоративную функцию. Он еще не работает. Его обещают включить не раньше вторника.
Я молчал. Я долго молчал и смотрел на Костю, как человек, внезапно разбуженный среди ночи.
– Какая же ты неблагодарная личность, – без тени улыбки на лице сказал Костя, – я сделал для тебя такое дело, я поговорил с твоим начальством при помощи неработающего телефона, и ты не бросаешься мне на шею с громким криком «Спасибо!». Давай-ка, брат, выпьем по рюмочке за человеческое достоинство, за скромность, за бодрость духа и за старую дружбу!..
1967
