Текст книги "Избранное"
Автор книги: Борис Ласкин
сообщить о нарушении
Текущая страница: 4 (всего у книги 43 страниц)
Если бы Алексей Иванович Пузырев не заболел гриппом, он так ничего бы и не узнал.
Но болезнь сделала свое дело – грипп уложил Алексея Ивановича в постель. Полежал Алексей Иванович денек, другой, потом поднялся, и стало ему скучно. Жены не было дома, а Гриша еще не возвращался из школы.
«Гоняет небось по школьному двору, а ты сиди здесь один, как памятник».
Печальные размышления неожиданно прервал звонок. Это явился Гриша.
– Гриша, – сказал отец, – иди сюда. Делу время – потехе час. Давай срочно чем-нибудь с тобой займемся. Можем в «морской бой», а можем и в шашки партию сгонять.
Гриша рассеянно взглянул на отца:
– Что ты говоришь, папа?
– Давай, говорю, приступим к играм и забавам. А? Как ты на сей счет?
Гриша вздохнул.
– У меня времени нет, папа, можешь ты понять? Хорошо тебе. Делать-то нечего, вот ты и придумал шашки.
Зазвонил телефон. Гриша снял трубку:
– Слушаю. Я. Это ты, Юрка?.. А ты что, не успел записать? Ну, пиши. Значит, на завтра: по литературе – лирика Пушкина и наизусть выучить «Я помню чудное мгновенье». Записал? Дальше. По истории – культура и просвещение Русского государства в двенадцатом веке. Что? Тринадцатый не надо. На завтра только один век задали. Записал? Теперь дальше. По химии – сернистый газ и сернистая кислота. Потом серный ангидрид и серная кислота. Там немного, всего восемь страниц.
Пузырев-старший со смешанным чувством благоговения и испуга смотрел на Гришу, который тем временем бойко перечислял номера примеров из алгебраического задачника.
– Записал? Значит, итого десять примеров. А по немецкому языку всего один параграф на сорок третьей странице. Ферштеези?.. А? В футбол? А кто пойдет в три часа на сбор металлолома? Ах, ты забыл? А ты не забывай. Ну, ладно, все. В воскресенье поговорим, если время будет.
Гриша положил трубку и посмотрел на отца:
– Ну как, папа, хватает?
– Это что же… на один день задали?
– На один день.
– Может, тебе помочь?
– Чем ты мне поможешь? Стихотворение вместо меня выучишь?
– Нет, зачем стихотворение? Я могу этот, как его… Серный ангидрид в двенадцатом веке, то есть в этом, как его… в Русском государстве.
Гриша улыбнулся.
– Ну, ладно. У тебя больше ничего ко мне нет?
– Да вообще-то… – начал Алексей Иванович и замолчал. Ему вдруг показалось, что перед ним стоит не его Гришка, а сам товарищ Белокопытов – начальник главного управления. – Да вообще-то мне надо бы с тобой поговорить.
– Будет время – поговорим.
– А… когда примерно? – робко спросил Пузырев-старший и вдруг поймал себя на том, что ему стало немного неловко говорить сыну «ты».
– Когда поговорим? Сейчас тебе скажу. Скажу тебе сейчас. Тебе сейчас скажу. Давай в среду на будущей неделе. Часика в четыре. А?
– Слушаюсь. Значит, я прямо тогда зайду к тебе. Или, может, лучше предварительно позвонить?
– Да, лучше позвони с работы, и мы уточним. Мало ли что.
– Слушаюсь. Понимаю.
– Ну и прекрасно. А сейчас, папа, я пойду, ты уж меня извини.
– Пожалуйста, пожалуйста, я же понимаю. Не маленький.
Гриша направился к себе в комнату, но остановился на пороге.
– Разболтались мы, а я совсем забыл. Еще ведь по черчению кое-что есть. Отец, у меня к тебе просьба…
– Слушаю.
– Подготовь мне, пожалуйста, доску и готовальню.
– Хорошо.
– Вот. А кончишь дело, пойди погуляй. А то что-то мне, папа, твой цвет лица не нравится.
Гриша прошел к себе, а Пузырев-отец достал готовальню и положил чертежную доску. Через несколько минут послышался голос Гриши:
– «Я помню чудное мгновенье, передо мной явилась ты…» И тушь, папа, достань, в шкафчике, где книги… «Как мимолетное виденье…» Там цветная, ее оставь, только черную… «Как гений чистой красоты».
Зазвонил телефон. Пузырев-старший снял трубку:
– Слушаю. Кого? Гришу? Нельзя. Григорий Алексеевич занят. У него… это… совещание по вопросам культуры и просвещения в двенадцатом веке. Позвоните на той неделе. В среду. Впрочем, нет, лучше позвоните во вторник вечером, и вам скажут, сможет ли он в среду. При чем тут шутки? Кто говорит? Это его секретарь говорит.
Пузырев-старший положил трубку и отправился на кухню. Он поставил чайник, сделал бутерброд, достал варенье и проследовал с подносом в комнату, где под грузом домашних заданий томился его сын.
– Прошу прощения, Гриша, – сказал Алексей Иванович и поставил на стол поднос.
Раскачиваясь, как мусульманин, совершающий молитву, повторял Гриша: «Я помню чудное мгновенье, передо мной явилась ты» – бессмертные пушкинские строки.
– Доска готова. Готовальня готова. Тушь готова. Завтрак готов, – с четкостью флотского старшины доложил отец.
Гриша устало кивнул.
– «Я помню чудное мгновенье…»
– Вот бутерброд, а вот варенье, – неожиданно сказал в рифму Пузырев и покинул комнату.
1946
СТРАШНАЯ МЕСТЬНачнем с того, что я не женат. Сам факт этот, может быть, и не имеет особого общественного значения, однако скажу вам, что с проблемой женитьбы дела мои обстоят очень неважно.
И не потому это происходит, что такой уж я безнадежный жених. Нет, дело совсем не в этом. Весь секрет заключается в том, что мне просто не везет.
Вот на прошлой неделе я познакомился с одной очаровательной женщиной – и вы, наверное, думаете, что все было хорошо. Нет!.. Само знакомство было таким, я бы сказал, необычайным, что женщина эта, когда меня видит, отводит глаза и улыбается…
Дело было так. Я приехал в Москву в командировку и поселился в гостинице. В первый же вечер ко мне в гости пришел Саша Каневский – старый мой друг и веселый человек.
Приходит Саша. Мы сидим беседуем, пьем потихоньку пивцо, одним словом, душевно коротаем вдвоем вечер. И вдруг замечаем, что уже два часа ночи. Саша говорит:
– Знаешь что, Володя, я, пожалуй, остаюсь у тебя ночевать.
Я говорю:
– Оставайся, пожалуйста, но, вообще-то говоря, администрация гостиницы этого не разрешает.
– Подумаешь, – говорит, – администрация! Ерунда. Я остаюсь.
Ну, если так, думаю, ладно. Стелю я Саше на диване, сам ложусь на кровать и вдруг слышу, какие-то голоса доносятся из коридора. Потом опять тихо стало.
Тогда я говорю Саше:
– Если постучат в номер, бери свои манатки и полезай сразу в шкаф. Сиди тихо и на голоса и стуки не отзывайся. Тебя нет. Понимаешь? Нет тебя.
– Хорошо, – говорит Саша. – Если что – я сразу в шкаф.
– Ну, – говорю, – спокойной ночи.
Не успел я и дыхание перевести, смотрю – Саша спит.
А я лежу и вспоминаю, сколько раз меня Сашка разыгрывал. Сейчас, думаю, устрою я ему номер, страшную месть.
Встаю тихонько, надеваю на руки полуботинки и на цыпочках выхожу за дверь. В коридоре почти темно, одна лампочка горит. Тогда я стучу полуботинками по полу, потом в дверь.
Слышу – в номере возня. Тогда я говорю:
– Товарищ дежурный, вы ошиблись, у меня в номере посторонних нет!
– Ладно. Спокойной ночи! – отвечаю я сам себе басом и случайно толкаю дверь.
И тут происходит кошмарная история. Захлопывается замок, и я остаюсь в коридоре.
Ох, думаю, господи, что же это будет?.. Я тихонько стучу. Никакого впечатления. Стучу сильней – тот же эффект. Сашка, видимо, сидит в шкафу и исполняет мое указание – не реагировать ни на какие стуки.
Положение у меня критическое, сами понимаете. Идти в таком виде к администратору, тем более что администратор женщина, – невозможно.
Тогда я становлюсь на колени и шепчу под дверь:
– Открой. Это я, Володя. Я просто пошутил.
Никакого ответа. Тогда я говорю полным голосом:
– Открой дверь, Саша!
Прислушиваюсь. Скрипнула дверца шкафа, снова полная тишина.
– Саша, – кричу я, – открой! – И стучу в номер.
Вдруг вижу – идет по коридору женщина. Подходит и очень удивленно смотрит на меня.
– Чего случилось, гражданин?
Я с ходу забываю про всю историю, смотрю на нее и чувствую, что не в силах оторвать от нее глаз. Я говорю:
– Кто вы? Можно узнать?
Она говорит:
– Я дежурная по этажу. А вы кто такой? В чем дело?
Я говорю:
– Дело в том… Извините меня за мой… своеобразный костюм. Я вышел пройтись по коридору и случайно захлопнул дверь…
– Вы, простите, что же, на руках ходили по коридору?
Тут я замечаю, что я до сих пор стою в полуботинках, надетых на руки.
– Вы в каком номере живете?
Я говорю:
– Вот в этом.
– А как ваша фамилия?
– Галушкин. Вы откройте мне, пожалуйста, номер, я вам могу предъявить документы…
Она достает из кармана связку ключей и отворяет номер. Я прохожу, зажигаю настольную лампу и вижу – на моей кровати под одеялом лежит Саша.
Дежурная смотрит на меня с подозрением и обращается к Саше:
– Простите за беспокойство, как ваша фамилия?
Тут этот негодяй Сашка делает официальное лицо и говорит:
– Моя фамилия Галушкин. А в чем дело?.. Кто этот товарищ?
Я говорю:
– Товарищ дежурная, он шутит. Это не он Галушкин, это я – Галушкин.
А Саша возмущается:
– Какой он Галушкин? Посмотрите на него. Может данный человек быть Галушкиным?
Я говорю:
– Что за шутки?.. Сейчас не время.
А дежурная уже смотрит на меня, как на конокрада:
– Кто же из вас все-таки Галушкин? Вы?
Я говорю:
– Конечно!
Она говорит:
– Предъявите, пожалуйста, паспорт.
Я говорю:
– Паспорт? Это можно! Сию минутку.
Я протягиваю руку к стулу, на котором висел мой пиджак, и вижу, что пиджака нету. И брюк, соответственно, тоже.
А Сашка ехидно заявляет:
– Где же ваш паспорт, гражданин «Галушкин»? Это просто неудобно – врываться в ночное время в чужой номер и вдобавок присваивать себе чужую фамилию. Будьте добры, товарищ дежурная, проводите этого самозванца куда следует…
Я говорю:
– Ах, так… Пусть он предъявит вам документы!
Сашка поднимается на локтях и говорит с интонацией драматического актера:
– С удовольствием. Меня удивляет поведение администрации, которая не может отличить проходимца от честного человека.
Видя, что дело принимает такой оборот, дежурная говорит Саше:
– Гражданин Галушкин! Еще раз извините за беспокойство. А вас, – обращается она ко мне, – я прошу пройти со мной.
Тогда Сашка говорит:
– Возьмите в ванной мой купальный халат. Пусть он идет в халате. Не может же он в таком виде по вестибюлю гулять!
Тут дежурная подает мне мой же халат и говорит:
– Прошу!..
– Проследите, товарищ дежурная, – говорит Сашка, – чтобы он вернул халат, а то это очень подозрительный тип…
Я выхожу с дежурной и думаю: хлебнешь ты у меня, Сашенька, горя. Сейчас я вернусь…
Идем мы с дежурной по коридору, я хочу завести непринужденный светский разговор, а девушка не отвечает. Она с испугом смотрит на меня и идет на почтительном расстоянии.
Приходим мы к администратору. Та, конечно, сначала бледнеет от испуга, удивляется, но, в общем, довольно быстро устанавливает мою личность.
Я бросаю нежный и торжествующий взгляд на дежурную (ее зовут Люба) и бегу к себе. Поднимаюсь в номер, смотрю – никого нет. Сашка успел уйти, а на столе лежит записка:
«Безумец! Если бы ты мог видеть себя в зеркале, ты бы получил огромное удовольствие. На кого ты поднял руку? Ты хотел разыграть меня! Мне жаль тебя. Твоя одежда лежит за креслом. Позвони вечером, куда-нибудь сходим. Будь здоров, Галушкин! Саша».
Наутро я показал записку Любе. Она, конечно, смеялась, но страшное впечатление, которое произвел на нее полуодетый человек в небрежно надетых на руки полуботинках, все же не могло изгладиться из ее памяти.
Короче говоря, все мои дальнейшие попытки ухаживать за Любой успеха не имели.
Сашке я пока не звоню. Я готовлю ему ответный удар.
1946
НОЧНОЙ РАЗГОВОРНаташа вернулась домой поздно. Она открыла дверь своим ключом и на цыпочках прошла в комнату. Сбросив на ходу плащ, Наташа включила свет и села за письменный стол. Кончился день. Славный и веселый день, и его было просто необходимо описать Павлу. Павел был очень далеко, в Арктике, в бухте Спокойная.
Наташа подняла глаза. Над столом висела его фотография. У Павла было суровое выражение лица.
– У вас нет никаких оснований так строго на меня смотреть, – обратилась Наташа к фотографии, – а если у вас плохое настроение, я найду себе другого собеседника…
Она взглянула чуть левей. Рядом с окном на книжной полке стояло другое фото. Здесь Павел был снят на трибуне стадиона «Динамо», и на лице его сияла блаженная улыбка.
– Вот с вами мне значительно легче разговаривать, – сказала Наташа и поставила фотографию прямо перед собой.
Павел всегда подтрунивал над ее сумбурными письмами, и Наташа решила на этот раз удивить его толковым, обстоятельным письмом.
Прежде всего нужно написать о главном – в пятницу она получила диплом и в этот же день заказала себе круглую печать «Врач Н. Н. Петрова».
Потом нужно красочно описать сегодняшний день на даче у Оли Маношиной, где все они – молодые врачи – шумно и весело праздновали окончание института, где Олин отец, маститый хирург Василий Пименович, декламировал стихи собственного изготовления, которые начинались так: «Поздняя осень, врачи улетели…»
Дальше обязательно надо написать о том, куда она, Наташа, решила просить направление в министерстве. А может быть, об этом не писать, а просто взять да и нагрянуть?.. Да, пожалуй, так будет лучше. Вместо этого можно написать всякую чепуху, вроде того, что они до упаду танцевали, а потом она съела три порции мороженого и сразу лишилась голоса.
Наташа написала первую строчку. В эту минуту кто-то постучал в дверь и в комнату вошла Мария Игнатьевна – соседка по квартире.
– Наталья Николаевна, добрый вечер. Тут вам извещение какое-то принесли. Вас дома не было.
Наташа прочла извещение и ахнула. Через сорок минут состоится телефонный разговор с Павлом. Ей нужно явиться на переговорный пункт. Через сорок минут.
Спустя полчаса Наташа появилась на телефонной станции. Она отдала в окошко извещение и села на диван. В небольшом светлом зале стояли застекленные кабины, откуда слышались громкие голоса.
В ближайшей кабине огромного роста человек в кожаном пальто и в сбитой на затылок шляпе громовым басом кричал в телефонную трубку:
– Со штатами все в полнейшем порядке. Слышишь?.. Насчет стройматериалов был у Затевахина. «Вы, – говорит, – завысили заявку». А я говорю: «Вы у нас на объекте были? Чем, – говорю, – в кабинете сидеть, вы бы к нам разок слетали…» В общем, все сделал. Вылетаю двенадцатого. Что? Кого?.. Жену?.. Жену твою видел. Сын? Сын у тебя орел. Вчера во дворе в футбол играл, два стекла высадил. С рамой. Очень способный мальчик. Весь в отца. Что? Что Москва? Москва, брат, замечательная. Но это уж я при встрече расскажу, а то я кричать устал. Да. Ну, бывай здоров. Привет всем.
Человек в шляпе повесил трубку и вышел из кабины. Вытирая платком лоб, он обратился к Наташе:
– Поговорил!.. Красота – слышимость. Даже отдельные слова разобрать можно.
Наташа улыбнулась, и тут же на лице ее появилось озабоченное выражение.
– Гражданин! У меня к вам просьба.
– Пожалуйста. Чем могу служить?
– Вы слышите, какой у меня голос? Мне сейчас с мужем говорить, а он так далеко – в бухте Спокойная. Я боюсь, что он меня не услышит. Если вы не очень торопитесь, помогите мне. Поговорите за меня.
– Пожалуйста. Только вряд ли ему мой бас особое удовольствие доставит.
– Ничего, уверяю вас, ничего.
– Бухта Спокойная, девятая кабина! – раздался из динамика властный голос телефонистки.
Наташа прошла в кабину. Человек в шляпе остановился у ее двери.
– Я слушаю, – громким шепотом сказала Наташа и улыбнулась.
Сквозь помехи и разряды она услышала голос Павла:
– Наташенька, здравствуй!
– Здравствуй, Павлик!
– Почему ты не отвечаешь?.. Кто это говорит?
– Это я, Павлик, я – Наташа!..
Она сделала знак человеку в шляпе:
– Объясните ему, пожалуйста, что я простужена, у меня нет голоса.
Человек в шляпе взял трубку.
– Как его зовут, вашего мужа?
– Павел.
Человек в шляпе откашлялся и пробасил в трубку:
– Павлик!.. Алло!.. Вы меня слышите?
– Да, да, слушаю.
– Ваша жена с вами отказывается говорить. Почему? А у нее голос пропал. Я за нее буду говорить. А?.. Кто я такой?.. Я работник Дальстроя Никитин. Я тут чисто случайно. Меня ваша жена попросила, и я сейчас у нее временный диктор. Да не временный Виктор я говорю, я говорю – диктор!..
Наташа быстро взяла трубку и услышала встревоженный голос Павла:
– Она что, заболела?.. Что-нибудь случилось?
Наташа передала трубку Никитину и прошептала:
– Я совершенно здорова. Я прекрасно себя чувствую.
– Я совершенно здорова! – сообщил Никитин. – Она прекрасно себя чувствует.
– Спросите, как он.
– А как вы себя чувствуете? Хорошо?.. Он себя тоже хорошо чувствует.
– Я получила диплом с отличием, – сказала Наташа.
– С вас причитается!.. Я получила диплом с отличием! – передал Никитин.
Наташа схватила трубку. Она долго слушала Павла, потом, вручив трубку Никитину и покраснев от смущения, сказала:
– Передайте: мой любимый зяблик, я уже все решила.
Никитин крякнул, вздохнул и с неожиданной нежностью в голосе сказал:
– Любимый зяблик мой… Зяблик, я говорю! Граждане, не скопляйтесь у кабины!.. Ведь интимный разговор происходит. Взрослый человек – зяблика не знаешь! Ну, птичка такая маленькая – зяблик. Зиновий, Яков, Борис, Леонид, Иван, Кострома. Зяблик!..
Он обернулся к Наташе:
– Послушайте, он зяблика не принимает… Подберите какую-нибудь другую птичку, попроще. Воробей, скажем, или там синичка.
Наташа пожала плечами. Она не заметила, что все ожидающие очереди с интересом внимают этой несколько необычной интимной беседе.
– Ну, скажите без зяблика. Я просто все решила.
– Зяблик отменяется! – облегченно сказал Никитин в трубку. – Ваша жена все решила.
Наташа взяла трубку и сразу ее вернула.
– Скажите ему: ну, конечно, конечно!..
– Ну, конечно! – закричал Никитин. – Что за разговор! Раз человек решил, значит, все в порядке.
Он закрыл ладонью трубку.
– А что вы решили?
– Я приеду туда, к тебе, – тихо сказала Наташа.
– Жди меня!.. Скоро приеду к тебе. Нет, не я. Это жена ваша к вам приедет. Понятно?
– Спросите: как там у них, холодно?
– Как с погодой? – осведомился утомленный Никитин.
Взяв трубку, Наташа услышала голос Павла. У них довольно прохладно, но ничего – климат хороший, жить можно. Здесь Наташа вспомнила, что она врач.
– Передайте ему, пожалуйста: если он простудится или обморозится, пусть применяет спирт.
– О-о!.. Это мы знаем! Применяем.
– Погодите. Я не все сказала. Пусть он растирается спиртом.
– Первый раз слышу. Сейчас передам.
Никитин усмехнулся и сказал в трубку:
– Павел! Новость!.. Если простудишься – сразу применяй спирт. А?.. Да, лучше всего в чистом виде. Граммов полтораста – двести на прием. В зависимости от наличия. Да не от наличия простуды, а от наличия спирта. И все как рукой снимет. Что?.. Нет, это не жена, это лично я вам советую.
Он передал трубку Наташе. Она слушала, улыбалась и кивала.
– Передайте ему, только, если можно, чуть тише говорите: что я позавчера видела его во сне. Будто мы где-то гуляем, кругом цветы и река… А он несет меня на руках и что-то поет…
– Задача ясна, – согласился Никитин и, подув в трубку, сказал: – Павел, картина такая. Ваша жена вас во сне видела. Будто мы где-то гуляем и вы меня, то есть, виноват, вы ее на руках несете и поете эти… массовые песни.
Наташа засмеялась и взяла трубку. Вокруг кабины стояла уже толпа. Но Наташа никого не видела. Она слышала голос Павла. Он счастлив. Он будет ее ждать. Там страшно интересно. Там настоящие дела. Там ее так встретят!..
Наташа передала Никитину трубку.
– Передайте: наше время кончается. До скорого свидания. Целую тебя в твой курносый нос!..
– Минуточку!.. Не всё сразу. – Никитин закричал в трубку: – Наше время кончается. До скорого свидания. Целую тебя в твой курносый нос… В нос, в нос! Вас супруга в нос целует. Ясна ситуация?..
– Передайте: жди меня в декабре.
– Ждите супругу в декабре. Да. Все. Пожалуйста… Минуточку, минуточку, девушка, не разъединяйте. Павел! У меня к вам просьба. У вас там есть прямая связь с бухтой Тикси? Есть? Отлично!.. А то я со своей базой говорил, забыл сообщить. Передайте, пожалуйста, радисту Хромову, он уж там полгода сидит работает, что он стал папашей… Что?.. Какая мамаша? Я говорю – папаша. А? Дочь! Да. Что?.. Какой вес? Кого? Хромова?.. Ах, дочки?.. Сейчас гляну, у меня где-то записано… – Никитин достал записную книжку: – Вот он, вес. Двести килограммов. Что?.. Крупноват ребенок?.. Ох, виноват! Это не то. Это огородные семена. Вот он, вес. Три кило триста. Что?.. Нормальный вес. Хороший. Я сам больше не весил в свое время. Ну, ладно, бывайте здоровы! Привет!..
Никитин повесил трубку и в полном изнеможении вышел из кабины.
1951
ОДНАЖДЫ ВЕСНОЙТелеграммы были самые разные. И деловые, и поздравительные, и ласковые. Они кончались словами: «Привет, жму руку», «Целую». Последних было почему-то особенно много. Потом еще попадались слова – «лапочка», «солнышко», «зайчик».
Люба часто удивлялась – сколько существует на свете смешных и ласковых слов.
Если телеграмма была очень забавной, Люба на мгновение поднимала глаза на автора телеграммы и почти всегда встречала застенчивую улыбку.
Когда началась война, Люба попросилась на фронт, но ее не пустили, и она по-прежнему принимала телеграммы, которые вдруг стали совсем другими. Война жила в ее телеграммах. Их было по-прежнему много, но слова были новые.
Когда фронт был близко, под Москвой, к Любиному окошку подбегали офицеры в полушубках, с обветренными лицами. Они улыбались Любе и давали телеграммы. Адреса были дальние – Свердловск, Челябинск, Иркутск. Эти телеграммы были очень хорошие. Одну из них, в Ташкент, Люба даже запомнила наизусть:
«Победа будет за нами, желаю здоровья, целую, когда приедете – обязательно привезите дыню».
Телеграмма очень утешила Любу. Сводки были суровые и тревожные, а парень в полушубке уже требовал дыню.
Потом телеграмм, похожих на эту, стало больше и больше, и Люба уже не запоминала их.
В конце апреля сорок пятого Любе исполнился двадцать один год. К ней пришли подруги. Они пили чай, сладкое вино и веселились. Настроение было такое, что и не передать! До полной победы оставалось несколько дней. Это чувствовалось во всем, даже в телеграммах.
И Победа пришла!
В памяти Любы навсегда сохранился майский вечер, когда над городом гремел салют из тысячи орудий. Разноцветные лучи прожекторов скрещивались в небе, и казалось, что над всей Москвой построена огромная беседка. Люди стояли под ее сводами тесно, плечом к плечу, и, вероятно, от такой веселой тесноты беседка, сотканная из лучей, представлялась Любе маленькой, возведенной только для нее.
Сколько было в эти дни телеграмм!..
Они лежали горой на ее столе. Телеграфные аппараты стрекотали без умолку, передавая счастливое слово «победа».
Так начались мирные дни. Тысячи телеграмм принимала Люба. Она мельком прочитывала их и видела, как в телеграммах воскресала жизнь. Города, искалеченные войной, начали поднимать плечи. Над пепелищами деревень зазвенели топоры.
Люба не выезжала из Москвы, но все, что происходило далеко, за сотни километров, она видела у себя, в телеграммах. «Люди выехали», «Железо отгружено», «Архитектурный проект утвержден», «Поздравляем восстановлением завода, выпуском первого трактора» – такие телеграммы давали все чаще и чаще.
А потом, когда в Кремле заседала сессия Верховного Совета, в телеграммах появилось слово «пятилетка». Оно стало встречаться так часто, как в недавнем прошлом слово «победа». К Любе приходили инженеры и хозяйственники. У них было мало времени. Один просил ускорить погрузку автопокрышек, другой требовал смету, третий сообщал цифры, целые колонки цифр.
Люба принимала телеграммы, и ей хотелось помочь каждому – и этому со сметой, и этому с погрузкой автопокрышек. Но люди, видимо, мало на нее рассчитывали. Они давали телеграммы и исчезали так же быстро, как появлялись.
Как-то раз в ее окошко заглянул военный. Она заметила погоны капитана и приятное, неуловимо знакомое лицо. Впрочем, ей это, быть может, только показалось. Капитан дал ей какую-то телеграмму. Люба медленно считала слова и старалась вспомнить, где и когда она видела этого человека.
А капитан долго смотрел на склоненную голову Любы, и если бы кто-нибудь поглядел на него со стороны, он бы непременно заметил, что капитан любуется этой маленькой девушкой, сосредоточенной и быстрой.
– Пять двадцать пять, – сказала Люба и встретила его взгляд.
Капитан уплатил, взял квитанцию, чуть улыбнулся, сказал «спасибо» и ушел.
Люба приподнялась, проводила его глазами и вдруг поймала себя на мысли о том, что ей хочется, чтобы он забыл взять сдачу, чтобы… чтобы он просто вернулся.
На другой день он пришел опять. Люба улыбнулась. А он почему-то смутился и спросил:
– Можно сдать телеграмму?
– Да, конечно, – сказала Люба, – пожалуйста.
Тогда капитан взял бланк, подумал и написал несколько строк. Люба приняла телеграмму и стала считать слова, подчеркивая их пером. В телеграмме было написано:
«Я совсем одинокий, ответьте, есть ли у меня надежда. Алексей».
Люба прочла адрес – Малая Молчановка, дом 8…
– Вы забыли указать фамилию адресата, – сказала она, не глядя на капитана.
– Фамилию? – капитан помедлил. – Иванова.
Он получил квитанцию и ушел.
– Иванова, – повторила Люба, – странно как… И я Иванова. Но адрес, – она вздохнула, – адрес совсем другой…
Она снова перечитала телеграмму и вдруг совсем неожиданно подумала о себе. Ей уже исполнилось двадцать два года. Она уже очень давно работает, принимает телеграммы, помогает людям признаваться в любви, побеждать разлуку, верить, надеяться… Но все это другим.
Она держала в руках телеграмму: «Я совсем одинокий…»
Капитан пришел через два дня. Он поздоровался с Любой и подал заранее написанную телеграмму:
«Неужели вы мне даже не ответите. Я жду. Алексей».
Адрес был тот же.
Люба приняла телеграмму, и капитан ушел. Он оглянулся на ходу, и лицо его снова показалось Любе знакомым.
И тогда ей пришла в голову мысль. Она взяла чистый бланк и решительно написала несколько слов…
Капитан зашел на следующий день. Он подал телеграмму и сразу протянул ветку мимозы.
– Спасибо, что вы!.. – сказала Люба и покраснела.
В телеграмме было написано:
«Я понимаю, мы почти не знаем друг друга, но я все равно хочу надеяться. Алексей».
Люба считала слова и чувствовала, как стучит у нее сердце. Потом, после его ухода, она поняла, что взволновало ее. «Они» были мало знакомы. «Они» почти не знали друг друга. А он… он хороший человек, но, видно, совсем без самолюбия!..
И тогда Люба вдруг решила: она это сделает, может быть, это нелепо и вовсе не ее дело, но она должна поговорить с этой девушкой!..
…Вечером Люба пошла на Малую Молчановку. Она долго стояла у дверей квартиры, не решаясь позвонить. Она услышала, как внизу кто-то хлопнул дверью.
– Глупо как, еще застанут меня у дверей, – сказала вслух Люба и позвонила.
Прошло несколько секунд, и дверь отворилась. На пороге стоял капитан.
– Здравствуйте, – приветливо сказал он. – Вы пришли… Как я вас ждал…
– Здравствуйте, извините, – сказала Люба, чувствуя, что от смущения она забывает слова, – я хотела… Я…
– Заходите же, – сказал капитан, – я очень рад.
– Я пришла к Ивановой… Но, если вы…
– К Ивановой?! – Капитан вышел на площадку. – Здесь Иванова не живет.
– Как не живет? Малая Молчановка…
– Вас зовут Люба, да? – сказал капитан. – Прошу вас, зайдите. Я вам все расскажу. Только не делайте такого сердитого лица.
Продолжая удивляться, Люба вошла в квартиру. Капитан предложил ей стул. Люба села.
– Объясните мне все. Я ничего не понимаю, – повторила она.
– Посмотрите на меня внимательно, – улыбнулся капитан, – вы меня не помните?
Люба посмотрела на него. В глазах у капитана играли веселые огоньки.
– Помните, в сорок первом году вы засмеялись, когда я попросил, чтобы мои старики привезли мне из Ташкента дыню?..
– Ох, – с радостным изумлением сказала Люба, – так это были вы!.. Теперь я все помню!
– Ну вот, теперь слушайте дальше. Я недавно снова увидел вас, но знаком-то я все-таки с вами не был. И тогда вдруг в шутку послал эту грустную телеграмму на свой адрес. А потом и еще одну. И вот, когда я послал вторую и решил уже, что шутка моя успеха иметь не будет, принял я решение прийти к вам признаться и просто познакомиться…
– Ну, и что же вы? – тихо спросила Люба.
– На следующее утро я неожиданно получил вот это…
Капитан достал из кармана вчетверо сложенную бумажку. Это была ее телеграмма:
«Нельзя быть такой жестокой, вас любит хороший человек. Приветом Люба».
– Когда я получил вашу телеграмму, в которой вы меня назвали хорошим, я догадался, что вы как раз и есть хорошая…
– Почему же это вы догадались? – спросила Люба. Ей все больше и больше нравилась необыкновенная затея капитана.
– А потому, что вы вмешались и вот решили помочь мне в таком затруднительном положении.
Люба улыбнулась:
– Вы знаете, когда вы еще про дыню телеграфировали, я уже тогда заметила, что у вас очень веселый характер…
Назавтра они встретились снова. Они гуляли вечером по Садовой, держась за руки и улыбаясь друг другу.
Они остановились у планетария и решили зайти. В планетарии была лекция об устройстве Вселенной.
И когда лекция кончилась, они вышли на улицу, абсолютно убежденные в том, что Вселенная устроена очень хорошо.
1955
