Текст книги "Научная дипломатия. Историческая наука в моей жизни"

Автор книги: Александр Чубарьян

сообщить о нарушении

Текущая страница: 45 (всего у книги 54 страниц)

Сто лет одиночества.
Почему в мире замалчивают роль России в Первой мировой войне

19.11.2018, «Российская газета», Елена Новоселова

В мире отмечают столетие окончания Первой мировой войны. Под эту музыку некоторые бывшие союзные республики, припомнив парад суверенитетов, который длился два-три месяца, заговорили о столетии своей государственности. Есть ли для этого основания? На этот и другие не свободные от политики вопросы по-научному ответят участники международной конференции «Окончание Первой мировой войны и формирование нового мирового порядка: от Версаля до Мюнхена», которая открывается во вторник.

Сто лет назад политическая карта мира существенно изменилась. Не стало сразу четырех империй, появились новые государства. Все ли «новообразования» стали полноценными государствами?

Александр Чубарьян: Итоги Первой мировой, как известно, были подведены Версальским мирным договором, 100-летие которого будет отмечаться в следующем году.

Одно из важнейших последствий войны – крах и распад четырех империй: Австро-Венгерской, Российской, Османской и Германской. На их обломках были образованы многие новые независимые государства, в том числе Чехословакия, Югославия, Австрия и др. Вот они-то и начинают отсчет своей государственности с событий столетней давности.

100-летие отмечают и сегодняшние независимые государства, которые в тот период входили в состав Российской империи. Это Латвия, Литва, Эстония, Польша и, конечно, Финляндия. Российские ученые активно участвуют в международных конференциях, где с научной точки зрения обсуждается правомочность этих дат.

В частности, в Москве прошли круглые столы, в которых приняли участие представители всех заинтересованных государств.

Но сейчас мы столкнулись с таким феноменом: своей столетней историей и событиями конца Первой мировой стали активно интересоваться государства, которые входят в состав СНГ, а также Грузия и Украина. На нашу конференцию «От Версаля до Мюнхена» приехали почти все директора институтов истории стран постсоветского пространства. Будут доклады, в частности о формировании государственности в Белоруссии, республиках Центральной Азии, Кавказа, Молдавии, бывших в составе Российской империи. Поиск истоков государственности в послевоенном и послереволюционном времени, конечно, идет в русле поисков своей национальной идентичности. В 1918–1919 годах на окраинах России возникали республики, иные государственные образования.

Но эти проекты, как правило, были очень кратковременными и существовали в обстановке острой внутриполитической борьбы между большевиками и другими партиями за преобладание в этих регионах.

Есть ли основания у республики, просуществовавшей пару месяцев, отмечать сегодня столетний юбилей?

А.Ч.: Это предмет для дискуссий ученых, но никак не политиков. На конференции будет доклад «Проблемы подхода к типологии образования государственности на территории бывшей Российской империи».

И это, бесспорно, сложная тема. Поскольку у историков разные оценки становления национальной идентичности в соседних странах. Но игнорировать эти сюжеты мы не можем. Однако известно, что все эти процессы завершились в 1922 году созданием Советского Союза. Я думаю, что надо относиться к этому без излишней драматизации.

Но мы ведь знаем, что поиски идентичности заводили некоторые народы в совсем уж безумные дали. Где пределы вменяемости при оценке корней той же государственности?

А.Ч.: Еще в советское время начались попытки республик «удревнить» свою историю, найти какие-то более сложные процессы формирования государства. Эта тема является общей для всех наших стран, поэтому необходимо обсуждать ее спокойно, без нервов. Она содержит в себе и опасность преувеличения неких собственных национальных особенностей. Украина в этом смысле – отдельный и особый вопрос. Там это стало элементом острой антироссийской государственной политики.

Странам, о которых мы говорим, после окончания Первой мировой не удалось реализоваться в качестве суверенных государств, их государственные проекты оформились в виде автономных национальных республик в составе Союза советских социалистических республик.

Поэтому их стремление считать свою государственность от 1918 года вызывает у нас и интерес, и желание проводить дискуссии на эту тему. Речь же идет о закате Российской империи, коротком переходном периоде и едином государстве СССР.

На конференции мы выскажем нашу точку зрения на весь этот процесс.

Существует точка зрения, что Версальский мир породил фашизм.

А.Ч.: Ну, не так впрямую. Связь событий так называемого постверсальского мира в Европе не может быть оценена однозначно. В Версале было одобрено создание новых независимых государств, создана Лига Наций – первая международная организация, которая должна была препятствовать повторению глобальной войны. Но одним из главных пунктов, прописанных в Версальском договоре, было очень жесткое наказание, наложенное на немцев. Это и территориальные ограничения, и огромная репарация, и оборонные запреты.

Почти все политические силы Германии в дальнейшем выступали против решений Версальского мира, и это вошло в программы, которые исповедовали самые различные политические группы, в том числе и партия нацистская. Она под лозунгами несогласия с Версалем и пришла к власти в 1933 году. В этом смысле последствия Версальского мира оказались трагичными.

Александр Оганович, как вам кажется, почему мир очень неохотно вспоминает вклад России в победу Антанты? На это, в частности, обратили внимание участники церемонии, посвященной 100-летию завершения Первой мировой войны, на Парижском форуме мира. Между тем 2,3 миллиона погибших не заслуживают того, чтобы о них говорили через запятую.

А.Ч.: Дело в том, что подводить итоги Первой мировой в отношении России очень сложно. Страна в союзе с Антантой формально была в числе победителей. Но в результате революции, Гражданской войны и Брестского мира выглядела побежденной.

Потеря больших территорий, свержение государственного строя… Это трудно назвать победой. В советское время Первую мировую называли империалистической и пытались вычеркнуть из памяти народа, занижая тем самым вклад России в ее окончание. По всей Европе стоят очень почитаемые памятники жертвам Первой мировой.

В России до недавнего времени не было ни одного. И только несколько лет назад страна вернула эту войну в свою историю. И «вдруг» выяснилось, что у нас не было больших военных поражений, а наши наступления в значительной мере сковывали германские силы, что позволило союзникам во Франции на Марне одерживать победы.

Возвращаясь к вашему вопросу, я бы не сказал, что наше участие замалчивается. Во Франции очень чтут Русский Экспедиционный корпус, ухаживают за нашими могилами. Да, согласен, хотелось бы, чтобы западные страны-победительницы более объемно оценивали вклад России в Первую мировую.

Это было бы справедливо. Ведь, скажем, США, которые так преувеличивают свое участие в войне, вступили в нее уже на заключительном этапе, выиграли больше всех экономически, а потери их были невелики.

Вклад России в противостояние между Германией и Антантой был гораздо значительнее. Ну что ж, это наша задача – напомнить миру об этом.

«Показывают нас как вечно отстающую страну». Нужно ли переписывать историю?

25.11.2018, газета «Аргументы и Факты», Константин Кудряшов

В ООН ждут шеститомник новой «Всемирной истории» от отечественных ученых.

Узнал, что вышел новый отечественный шеститомник «Всемирная история». Что, старая «Всемирка» уже никуда не годится? Зачем раз от раза переписывать то, что было?

На этот и другие вопросы отвечает научный руководитель Института всеобщей истории РАН, академик, главный редактор шеститомника «Всемирная история» Александр Чубарьян.

– В бытовом обиходе часто приходится слышать, что историки только и заняты переписыванием одного и того же по сотому разу, – то ли в угоду власти, то ли просто так. Упускается из виду, что история – наука, в ней совершаются открытия, появляются новые теории, подходы и сюжеты, которые мы просто обязаны отразить и осмыслить.

Мы начали готовить «Всемирную историю» лет 15 назад, и главной задачей было – предоставить нашей стране и миру в целом обобщенную концепцию истории человечества. Подобных проектов существует немного. Мы не хотели, чтобы это было трафаретное издание, старались сделать его инновационным. И одной из самых важных задач видели следующее: показать российский взгляд на мировую историю и вклад нашей страны в общемировое развитие.

КТО ОСИЛИЛ «ВСЕМИРКУ»?

Какой этот современный взгляд?

– Мы старались преодолеть европоцентризм. Наш проект отражает прошлое всей планеты – есть Новая Зеландия, Австралия, Океания, Африка… История – как всемирно связанный процесс, с пониманием и признанием вклада каждой страны, вне зависимости от ее территории и состава населения. Причем начинаем мы вообще с происхождения человека.

– Извините, но что же в этом нового? Наша школьная программа примерно так и построена…

– Вот именно! Для нас это в порядке вещей! Россия – единственная страна, где в школах преподают всеобщую историю. Ее изучение начинается даже раньше, чем изучение отечественной. В других школах мира преподают только национальную. Наши дети лучше знают устройство мира. К нам обратилось министерство образования Франции с предложением совместно обсудить проблемы преподавания в их школах. По их словам, они хотят преодолеть невежество французских детей в изучении истории других стран и народов.

– Вы сказали, что таких проектов не так и много. Сколько же их? И какие страны их осилили?

– Это Англия с ее традиционной, Кембриджской историей мира. Есть еще мировая история, которую издает Германия. Американцы этим занимаются – у них то, что называется «История мировых цивилизаций». В далеком уже советском прошлом был, соответственно, советский проект… Знаете, я участвовал в большей части Всемирных конгрессов историков – с 1965 года. И я видел, что в мире существует некая недооценка отечественного понимания прошлого. До 1990-х годов это было связано с тем, что наш взгляд на устройство мира основывался на ортодоксальном марксизме-ленинизме. А потом многим казалось, что России вообще не до науки. Между тем наличие национальной исторической школы, которая способна дать свой взгляд на историю мира, – это вопрос государственного престижа. Для гуманитарной сферы это примерно то же самое, что обладание собственной космической программой, – показатель мощи и статуса. Недаром министр иностранных дел Сергей Лавров пригласил нас провести презентацию нашего труда в здании МИД.

ГДЕ НАС ДЕМОНИЗИРУЮТ?

– Получается, если пустить процесс на самотек или вовсе забросить, то с нами не будут считаться?

– Значительная доля правды в этом есть. Мы переживаем период активных нападок на Россию, которые распространяются и на нашу науку. Ее попросту недооценивают. Показывают нас как вечно отстающую по сравнению с Западом страну либо как вечного агрессора, который, дескать, угрожает цивилизации как таковой. Новая «Всемирная история» опровергает эти идеи и пресекает эти попытки. Нет, мы не выпячиваем свои достижения, мы просто о них говорим. Скажем, Иван III Великий, который всегда был в тени своего внука, Ивана Грозного, представлен как один из крупнейших деятелей прошлого. XIX век – золотой, как я считаю, в истории культуры – немыслимо без великой русской литературы, великой русской живописи и великой русской музыки. Самое проблемное время в XX веке – советское прошлое – многими демонизируется, особенно в бывших республиках СССР. Но я всегда говорю – мы поддерживаем ваши поиски национальной идентичности. Только не надо делать это за счет России.

Так что наша «Всемирная история» – это еще и площадка для диалога. Мы приглашаем зарубежных коллег обсуждать острые вопросы. Несмотря ни на какие санкции, к нам в прошлом году на конференцию по столетию революции приехали 30 ученых из США. В сотрудничестве заинтересованы Германия, Австрия, Польша, Израиль… В ООН уже запросили издание нашего шеститомника. Но все-таки этот труд рассчитан прежде всего на наше общество, поскольку главная его задача не поиск в истории взаимных претензий, а объединение.

История всегда многовариантна

23.11.2018, «В мире науки», Наталия Лескова

Академик Александр Чубарьян о том, почему историческая наука подобна «эффекту бабочки», почему в современной России вырос интерес к истории, но так и не научились сохранять исторические памятники

– Александр Оганович, вы выросли в семье замечательного библиотековеда, директора знаменитой Ленинской библиотеки. Выходит, ваша любовь к книгам была предопределена?

– У нас дома царил культ книги. Это ощущение я запомнил на всю жизнь. Папа действительно занимался библиотечным делом. Во время войны он был ранен, находился в госпитале в Ленинграде, и рана у него долго не заживала. Госпиталь был рядом с публичной библиотекой, и отец каждый день туда ходил на костылях. Сегодня выглядит символично, что он с войны привез диссертацию на тему «Техническая книга в эпоху Петра I». Он собирал все, что связано с книгами. Во время войны начал с почтовых открыток, посвященных книгам, писателям и т.д. Собирал марки, также посвященные юбилеям книг. Ну и миниатюрные книги – это было его главное хобби. Тогда это было очень популярно. У нас дома в коллекции до сих пор есть две самые маленькие миниатюрные книги – Библия на семи языках и Олимпийская хартия. Кстати, Н.С. Хрущев терпеть не мог миниатюрные книги и не разрешал издавать свои труды в миниатюре. А вот Л.И. Брежнев, наоборот, любил это.

– Наверное, отец хотел, чтобы вы продолжили его дело?

– Когда я окончил школу, встал вопрос, куда мне идти дальше. У меня была золотая медаль, так что поступать мог куда угодно. Я собрался в МГИМО, поскольку интересовался международными событиями. Но папа был человек гуманный, мягкий, и накануне подачи документов он мне говорит: «Может, все-таки пойдешь в классический университет?» Так я стал студентом исторического факультета МГУ. Потом поступил в аспирантуру Института истории Академии наук СССР и с тех пор работаю здесь. Уже почти 60 лет. Должности менялись от научного сотрудника и директора до научного руководителя, а место работы оставалось прежним. Директором института я стал в 1988 году и занимал эту должность 30 с лишним лет. Параллельно в течение 12 лет преподавал в Дипломатической академии и МГИМО.

– То есть страсть к политике все-таки осталась?

– Да. Когда я был молодым человеком, я составлял картотеку основных политических партий всего мира. Тогда не было такой возможности, как сейчас, – нажать кнопочку и получить все сведения. А мне было интересно. Есть такая организация, я возглавляю ее – Национальный комитет историков, который существует для поддержания международных связей. Я там работаю уже много лет, а еще был вице-президентом Международной организации историков мира, так что ездил беспрерывно на разного рода заседания, был на всех мировых конгрессах историков. В первый раз я выехал в 1965 году, совсем молодым. Многих моих нынешних учеников еще на свете не было.

– Александр Оганович, давайте поговорим об институте, где вы работаете всю свою научную жизнь. Ведь он создан очень давно, в первые годы советской власти?

– Институт был создан в 1936 году. Он назывался Институт истории и такое название сохранял вплоть до 1968 года, когда его разделили на два института – всеобщей истории, где мы сейчас беседуем, и российской истории. Институт всеобщей истории РАН фактически занимается всем миром. Первое время мы вообще не занимались Россией, но уже 25 лет как занимаемся, только не внутренней историей, а Россией в контексте мировой истории. Мы изучаем историю от античности до наших дней; как говорили в мое время – от Адама до Потсдама. В этом смысле у нас уникальный институт. Всегда были сильные отделы по истории Древнего мира, Средних веков. Думаю, это лучшие в России отделы. Хотя новая и новейшая история представлены достойно.

– У вас есть также отделы, изучающие историю стран Латинской Америки, США и Канады?

– Не только. Есть небольшой, но очень продуктивный центр африканской истории, есть проект «Восток – Запад» по азиатским странам. Что радует – в институте много молодежи. А вообще, новый этап в жизни института начался в канун перестройки, когда мы провели большую конференцию «Всеобщая история: обновление наших исторических представлений».

– Чем новые взгляды кардинально отличаются от прежних?

– Бессмысленно скрывать, что до конца 1980-х годов все наши учреждения были идеологизированы. Как и издания, особенно касающиеся новой и новейшей истории XX века. Кроме того, произошли большие перемены в мировой науке: появилась как одно из очень важных направлений микроистория – la vie quotidienne (фр. «история повседневной жизни»). Центр тяжести переместился с крупных, как в марксистское время, закономерностей на частную жизнь, в центре которой – человек.

Тема истории человека в окружающем мире стала сквозной на всех мировых конгрессах: болезни в истории, преступления в истории, голод в истории, детство, гендер в истории. Самые разнообразные темы – но все через призму личности человека.

Одновременно происходит возвращение к глобальным подходам. Я бы сказал, что произошел синтез микро– и макроистории. Очень популярна идея глобальной истории, и в связи с этим у нас возникла идея написания «Всемирной истории», которую мы сейчас закончили.

– Но ведь она издавалась в советское время?

– Да, в 13 томах. Но это были совершенно другие книги. Изменилось время, стало другим наше государство. А сейчас это первая российская «Всемирная история», которую мы представляем на суд нашей общественности и всего мира. Попутно у нас в институте укрепляются международные связи. Есть совместные комиссии с Германией, Австрией, Литвой, Латвией, развиваются активные контакты с другими странами – Польшей, Францией. Появилось новое направление: мы начали готовить учебные пособия для преподавателей средней школы совместно с другими странами. Например, с Германией – готовы уже два тома. Начали с XX века, потом XVIII век, сейчас заканчиваем XIX век.

С Австрией только что вышло совместное немецкоязычное издание в одном томе, которое австрийский президент вручил В.В. Путину, когда он находился с визитом в Вене. А он в ответ подарил наш русскоязычный вариант. Очень сложный проект у нас с Польшей. Отношения сейчас не лучшие, но проект функционирует. Мы издали «Вехи совместной истории России и Польши: преодоление исторических стереотипов, XIX век». Издали XIV–XVIII века. И сейчас у нас готовится завершающий том, XX век, что очень сложно, потому что у нас разные точки зрения. Но мы нашли подход: если у нас несовпадающие позиции, мы помещаем на одну тему две статьи– иностранного ученого и нашего. Но вообще и немецкие, и польские историки настаивают, чтобы был совместный вариант, поиски какого-то компромисса.

– А если с Украиной сделать такой проект?

– У нас есть российско-украинская комиссия историков. Формально она не ликвидирована, но фактически не работает, потому что украинская сторона на контакт не идет. У нас, конечно, есть контакты с украинскими коллегами, но на индивидуальной основе. Надо сказать, тенденция переписать историю там сейчас очень сильна, она превалирует. Но это, как правило, не профессиональные историки, не академическое сообщество. Были связи в основном с Институтом истории Национальной Академии наук Украины, и хотя они в русле общей политики не очень контактируют с нами, но в свое время написали десятки книг про Киевскую Русь, Великую Отечественную войну, и не каждый историк способен отказаться от своей точки зрения. Лично я жду, когда все-таки эта волна схлынет и нормальное общение возобновится.

– Расскажите, пожалуйста, о других интересных проектах института, новых открытиях исторического плана.

– Проектов множество. Очень интересен, например, проект по городам Причерноморья. Эту работу возглавляет член-корреспондент РАН А.И. Иванчик. Там много интересных находок. Есть большая теоретическая проблема, связанная со Средневековьем. То, что весь мир называет Средними веками, у нас – «русский феодализм». Сейчас стараемся вписаться в мировой контекст. Второй том «Всемирной истории» так и называется – «Средневековье», и в нем много интересных работ по средневековым городам. Оттуда и появилась микроистория, о которой мы уже упомянули.

Большая, хорошая тема по XVIII веку – это новые, очень важные изыскания. Век Просвещения, связанный с Францией и Германией, переписка Екатерины II с просветителями. А сейчас у нас вышел большой том, где представлены просветительские идеи в России, возникшие под влиянием Запада.

Если Петр I открыл Европу для России и Россию для Европы в плане бизнеса, то Екатерина II открыла интеллектуально. У нас вышли книги о ее связях с Францией. Это редкий феномен в истории: немка на русском престоле, принявшая православие, писавшая по-французски, стала одной из любимиц русской истории.

– Вы уделяете большое внимание образованию и даже открыли университет…

– Мы создали 24 года назад на базе Академии наук Государственный академический университет гуманитарных наук (ГАУГН). Каждый факультет базируется на профильном академическом институте. Студенты у нас «штучные», каждый – яркая индивидуальность. С третьего курса они начинают участвовать в научной жизни институтов. У нас нет штатных преподавателей. В институте создан образовательный центр, я его возглавляю. Кроме того, я по поручению Президента возглавлял группу по подготовке культурно-исторического стандарта для средней школы. И он внедрен, на его базе написаны учебники.

– По этому поводу пришлось встречаться с Президентом?

– Да, и это было очень интересное время. Мы многое обсуждали, президент вникал в детали. В частности, говорили о норманской теории. Всегда были идеологические споры по этому поводу. Одни исповедуют почвеннический подход, считают, что норманисты – не патриоты. Другие не соглашаются. Сейчас найден какой-то консенсус.

Существует самостоятельная организация – Ассоциация учителей истории и обществознания, я ее возглавляю. Наш институт выступает базой и для нее тоже. Образовательный контекст для меня очень важен, хотя я уже устал от того, что министерство каждый год меняет образовательные стандарты. При этом подчеркну, мы – единственная страна в мире, в которой всемирная история изучается в школе так же, как отечественная.

– Неужели в других странах изучают только свою историю?

– Да, преобладает национальная история. А у нас с пятого класса идет всеобщая история, а российская начинается с шестого. Сейчас министерство образования Франции испытывает большую озабоченность тем, что их дети мало знают про мировую историю. 28 ноября мы летим в Париж. где встречаемся с министерством образования по поводу обмена опытом. Я всегда говорю: «Надо изучать весь мир, а не только смотреть в свои собственные окна». Это дает общую культуру, понимание и жизненный опыт, однако подобные аргументы не отменяют необходимости изучения прежде всего истории нашей страны, чтобы понимать, как формировалась и развивалась российская идентичность.

Наша молодежь 15 лет назад в основном шла изучать Средние века и древность. Это была реакция на излишнюю политизированность новой и новейшей истории, отсутствие многих документов. Но, поскольку произошла архивная революция, многие документы стали доступны, ситуация должна меняться. Я не мог и мечтать о том, чтобы увидеть все то, что сегодня меня интересует. Сегодня открыты документы, которые отражают процесс принятия решений. Я даже в Нобелевском институте мира в Осло делал доклад на тему «Процесс принятия решений в советском руководстве по внешней политике».

– У нас появились возможности для объективизации истории?

– Да, это так. У нас в Институте всеобщей истории РАН есть сильный центр по теории исторического развития, методологии истории. Сейчас во всем мире большой интерес к теории, к исторической памяти. Кроме того, меня сейчас увлекает проблема когнитивных наук. Я выступал в Гамбурге с докладом на тему «Когнитивные науки и интерпретация истории». Наш мозг имеет тысячи нервных клеток, которые создают характер человека и его менталитет. Все это касается и области познания, и исторической науки в частности. В первый раз меня это потрясло в Берлинском университете им. Гумбольдта, когда мне показали лаборатории «Когнитивные науки и религия», «Когнитивные науки и искусство». Почему у одного человека есть музыкальный слух, а у другого нет? Почему один человек увлечен религией, а другой нет? Это все соединения социального и биологического. Вот что такое когнитивные науки. Я в контакте с нашими когнитивщиками – биологами, нейропсихологами, нейролингвистами. Это новое и важное направление. Искусственный интеллект, кстати, тоже сюда входит. Некоторое время назад был создан центр когнитивных исследований при Российском государственном гуманитарном университете (РГГУ). Мы проводим с ними совместные конференции.

– Существует расхожая фраза, что историй столько же, сколько историков.

– Эта фраза принадлежит известному английскому историку Эдварду Карру, одному из крупнейших специалистов по истории России. Я его хорошо знал. Он выпустил восемь томов по истории нашей страны, писал книги и по международным отношениям. Эта его фраза – некоторое преувеличение, релятивизм, но в принципе факты приобретают свое наполнение через чью-то интерпретацию. В истории всегда есть риск субъективного подхода, но это создает интересный феномен – история как элемент, который связан с личностью историка. Второй момент, который меня в этом смысле интересует, – история и идеология, история и политика. В наших контактах с иностранными коллегами мы проводим мысль, что желательно, чтобы история была деполитизирована, деидеологизирована. Но это пока остается в теории.

– Это невозможно?

– В теории – возможно. А на практике, конечно, большой соблазн для политиков использовать историческую науку в своих целях. Моя формула такова: история не должна быть заложницей политики и, наоборот, политика – заложницей истории. Но тема сама по себе интересна. Я много занимался историей холодной войны; есть такие теории, в которых утверждается, что идеология играла одну из ключевых ролей в ее возникновении.

– А холодная война разве закончилась?

– Тот период закончился. Но сейчас, как это ни парадоксально, ситуация в чем-то острее. В свое время я был членом советско-американских комиссий, мы встречались каждый год в СССР и США. Работали эксперты, мы готовили предложения, как выходить из холодной войны. Все понимали, что это плохо и надо ее прекратить. Сейчас такая работа была бы очень актуальна. Тогда были некие правила игры, за рамки которых стороны не выходили. Поэтому и не было большой войны.

– Сейчас таких правил нет?

– Идея ядерного устрашения существует. Но следует изучать и опыт того времени, чтобы эта идея стала понятнее. Сейчас у нас выходит книга «Советско-британские отношения в годы холодной войны», где опубликованы многие документы того времени. Два года назад была презентация английского варианта, сейчас делаем русский книжный вариант.

– Александр Оганович, сейчас мы наблюдаем подъем интереса к истории или, наоборот, спад?

– В России, как и в мире, возрастает интерес к истории, но отстает так называемое страноведение. В мои молодые годы были центры по изучению истории отдельных стран. Скажем, в Перми функционировал центр по изучению английской истории. Это было связано с существованием научных школ. В Перми жил Л.Е. Кертман, англовед, создавший эту школу. Казань – это франковедение, там был очень мощный центр. Сейчас этого нет, к сожалению.

– Потому что нет школы?

– Нет школы, нет финансирования. Мы пытаемся возродить это направление. Начали с Германии, создали Ассоциацию германских исследований, и обнаружилось, что есть довольно много специалистов, которые не институционально, а в частном порядке занимаются германской историей.

Хотя связи с американцами не очень сильны, на столетие русской революции в прошлом году приехали около 30 американцев, в том числе молодых специалистов, которые занимаются русской историей.

Бум истории есть. Люди ищут в истории ответы на сегодняшние вопросы.

Они ищут аналоги в истории, испытывают большой интерес к тому, что было в повседневной жизни. Это мода, нравы, истории человеческих взаимоотношений, человеческие характеры, страсти.

В советское время вся наша русская аристократия считалась классовыми врагами. Все цари– со знаком минус. Сейчас полная апология, как будто это святые.

– Не как будто, а они и есть святые.

– Да, но это преувеличение, понимаете? Тот же Николай II, которого, конечно, очень жаль, с ним и его семьей поступили ужасно, но все-таки он совершил много роковых ошибок. Расстрел демонстрации в январе 1905 года, многое другое…

Сегодня интерес к человеческой личности налицо. Поэтому так много издается биографий. Если вернуться к теме холодной войны, я в свое время участвовал в работе над многосерийным фильмом «Холодная война», который снимали CNN и ВВС. Он и у нас был показан по телевидению. Работа проходила в Англии, и главной задачей был поиск конкретных людей для интервью. Огромное количество таких интервью было взято. А ведь это было еще 20 лет назад. Поэтому фильм – это характеры, политические деятели. Сейчас и мы к этому пришли.

– Наверное, это хорошо, что к истории есть интерес, потому что он предостерегает от повтора возможных ошибок.

– Предупреждение – это действительно важно. Человеческая история наполнена страшными вещами. Я думаю, три наиболее крупных события в мировой истории, когда уничтожались миллионы людей, – это инквизиция, колониализм и нацизм XX века, и плюс инфекционные пандемии.

– А репрессии в нашей стране?

– Да, это трагическая страница нашей истории. Интерес к истории личности, в частности И.В. Сталина, сейчас довольно велик. Вышли книги-биографии Ю.В. Андропова, Л.И. Брежнева, написанные, кстати, не у нас, за границей. Во Франции издали биографию Петра I и Елизаветы Петровны. Автор пытается доказать, что Елизавета дала России больше, чем Екатерина II, – и интеллектуально, и как государственный деятель. Это спорно, но интересно. Руководитель Французской Академии Элен Каррер д’Анкосс выпустила биографии Николая I, Александра II, Александра III, Николая II, В.И. Ленина и И.В. Сталина.

– Вы когда-то защищали диссертацию, посвященную Ленину. Изменилось ли ваше отношение к личности вождя мирового пролетариата с тех пор?