Текст книги "Научная дипломатия. Историческая наука в моей жизни"

Автор книги: Александр Чубарьян

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 54 страниц)

Советские национальные республики и независимые государства на постсоветском пространстве

Работая ученым секретарем Института всеобщей истории, а затем и Отделения истории Академии наук, я много раз посещал советские национальные республики. Там проводились научные конференции или организовывались мероприятия. Республики отличались друг от друга, но их, по моему тогдашнему представлению, объединяли связь и «почтение» к «старшему брату», причем эти связи в разных республиках отличались друг от друга.

Говоря в общем плане, следует отметить, что сотрудничество историков в советское время обуславливалось и общими теоретическими и идеологическими практиками. Но их объединяли дружественные связи и частые личные контакты.

В то же время уже и в период перестройки начали проявляться национальные различия и особенности. Но, как мне помнится, я ни разу не слышал со стороны наших коллег каких-либо претензий. Они признавали некое «верховенство» историков из Москвы.

Следует подчеркнуть, что в подавляющем большинстве у историков республик преобладала национальная проблематика. В Узбекистане, Таджикистане, Казахстане были институты или факультеты по проблемам востоковедения. На Украине был Институт мировой экономики и политики (некий аналог Институту всеобщей истории и ИМЭМО в Москве). В Армении одним из акцентов было изучение армянской диаспоры в других странах.

Привязанность ученых из национальных республик к Москве усиливалась тем, что на их поездки за границу должны были быть получены разрешения в Москве. А Москва платила им тем, что на все крупные международные конференции и встречи включались представители республик. Как правило, это были директора соответствующих институтов истории республиканских Академий наук.

Из тем и направлений, которые были наиболее распространены во всех национальных республиках, была история Октябрьской революции. Научный Совет по этой проблеме под эгидой Академии наук СССР постоянно проводил конференции в разных республиках, он имел отделения (или филиалы) при республиканских Академиях наук.

Я часто участвовал в конференциях по истории Октября и видел, что во многих институтах истории росло новое молодое поколение, которое было готово к новому видению исторического процесса.

Наиболее тесными были наши связи с Украиной. Руководители исторической науки в Киеве постоянно ездили в Москву. Нас скрепляло общее славянское прошлое, историки в Центре и на Украине имели общие позиции по вопросу о происхождении древнерусского государства. В определенный период украинцы по национальности имели широкое представительство в Центральном Комитете партии.

Я очень часто бывал в Киеве, у меня там было много друзей. Оглядываясь сегодня на те времена, я вспоминаю, что, сохраняя лояльность и демонстрируя дружеские чувства, наши украинские коллеги не скрывали осознания своей особой роли в нашей общей истории.

Тогда этому не придавалось большого значения, но, видимо, нынешние особые настроения украинских историков (особенно молодых) имели свои корни. Конечно, никто тогда не ставил под сомнение прогрессивное значение присоединения Украины к России в XVII веке или оправдывал гетманов Украинской Рады в 1918–1919 годы.

Но даже по этим проблемам, например, в советские времена в Киеве существовали скептические настроения относительно намерений и действий Богдана Хмельницкого.

Особые настроения были в советские времена у историков Средней Азии. Я помню наши заседания в Ташкенте или в Душанбе. Мы постоянно чувствовали напряжение в отношениях между историками Узбекистана и Таджикистана. Они спорили о значении и хронологии древней истории своих народов. Идея укрепления национальных образований занимала историков на протяжении длительного периода.

Помню, как в Отделе науки ЦК КПСС родилась идея написания региональных историй, в частности Средней Азии. Но эта идея не смогла реализоваться именно из-за разногласий историков, да и, видимо, руководителей этих республик по вопросу их древнего происхождения.

Они апеллировали к Москве. Видный деятель Таджикистана, академик Б.Г. Гафуров выпустил книгу «Таджики», которая сразу же вызвала недовольство и возражения в Узбекистане.

Но идеологические отделы партии в Москве предпочитали не вмешиваться в эти разногласия.

Я помню, как мы любили посещать закавказские республики. Нас очень гостеприимно принимали в Ереване, Тбилиси и Баку. Но уже тогда в Армении имели свою особенную позицию о роли Турции в XIX и ХХ столетиях. И хотя и в Баку, и в Тбилиси местные историки чувствовали себя в составе Советского Союза довольно комфортно, разногласия между историками Закавказья периодически возникали.

Конечно, особое положение в советские времена было в прибалтийских республиках. Естественно, там тоже было «свое» партийное руководство и контроль из Москвы. Но их «буржуазное» прошлое сказывалось и на проблематике, и на менталитете исторических учреждений. Историки этих республик больше занимались всеобщей историей и историей международных отношений. Историки Эстонии (и в Таллине, и в Тарту) активно сотрудничали с учеными Швеции, Финляндии и США. Я встречался со многими историками из Германии и скандинавских стран в Риге. В Вильнюсе активно развивали контакты с историками Польши. Интересно, что историки стран Балтии в оценке событий 1930–1940-х годов следовали общей позиции, развиваемой в Москве; но в то же время они не проявляли особого рвения в этом вопросе.

Я часто бывал в Прибалтике (и на отдыхе, и по делам). Конечно, это была часть Советского Союза, но с иным психологическим климатом. Особенно это касалось молодого поколения. Да и на международной арене, во время мировых конгрессов историки стран Балтии были более умеренными, менее политизированными и идеологизированными. Эти контакты подчеркивали, что конечно ни о какой «оккупации» этих республик речь не может идти.

Последние исследования показали, как успешно развивались в этих республиках экономика, культура и образование. Я полагаю, что для историков стран Балтии необходим поиск новых подходов и определений в оценке советского периода их истории, менее политизированных и идеологизированных.

* * *

Новые моменты и тенденции в наших отношениях с историками союзных республик проявились в период перестройки.

Я помню, как в 1980-е годы напряжение, которое все более ощущалось в Москве, начало проявляться и в наших контактах с историками национальных советских республик. В исторической проблематике республиканских академий появились темы, ранее находившиеся вне подробного рассмотрения. Прежде всего это была история национальных движений в разные исторические периоды на Украине, в Закавказье, Средней Азии и Молдавии.

Я помню многие встречи во второй половине 1980-х годов. Представители «старой гвардии» в республиках постепенно уходили со сцены, и на их место приходили люди нового поколения. Они еще не утверждали новые исторические темы и представления, но уже как бы подготавливали будущие перемены. В Киеве начали готовить публикацию переписки Богдана Хмельницкого; в республиках Прибалтики появились новые публикации о событиях 1939–1940 годов, в Казахстане заговорили о наследии Чингисхана.

Все это отражало те тенденции, которые происходили в национальных республиках, возникали в политике, науке, культуре и образовании.

* * *

Совершенно новая ситуация возникла в начале 90-х годов после распада Советского Союза и образования новых независимых государств на постсоветском пространстве.

Незадолго до этого я стал директором Института всеобщей истории, и передо мной встала новая задача – формирование отношений со странами, бывшими советскими республиками.

Я уже упоминал о том, что по моей инициативе в литовском Вильнюсе прошла моя встреча с директорами институтов истории Литвы, Латвии и Эстонии. Формально мы договорились о продолжении сотрудничества, но уже на этой встрече я понял, что мы столкнемся с большими трудностями. Новые директора еще не формулировали пересмотр своих позиций к освещению событий 1939–1941 годов, но их поведение обещало явные перемены. К тому же это были, как вскоре выяснилось, временные, переходные директора. Я уже писал, как складывались наши отношения в дальнейшем.

В историческое сознание ученых из стран Балтии возвращались прежние позиции, сформировавшиеся до их вхождения в СССР. Но теперь к ним добавились явно антироссийские настроения, привязанные к событиям 1939–1940 годов. Для меня была очевидной необходимость сохранения и, может быть, даже развития, разумеется, в новых форматах отношений Института всеобщей истории с историками балтийских государств.

Я понимал, что это потребует компромиссов и признания с нашей стороны новых реальностей. К тому же было не так просто это сделать, учитывая настроения общественности в России. По мере роста настроений к осуждению Советского Союза и России в странах Балтии учитывались позиции и тех, кто выступал в России против каких-либо компромиссов с прибалтами. Я сталкивался с подобными настроениями довольно часто.

И все же нам удалась нормализация отношений, результатом чего стало создание двусторонних комиссий историков с Литвой и Латвией. Я уже описал, как развивались наши отношения и какие трудности их сопровождали. Они постоянно зависели от общего состояния межгосударственных отношений, которые, как известно, оставляют желать лучшего.

Перед нами встала неотложная задача установления новых взаимоотношений с историками стран СНГ, руководителями институтов истории. Эти директора частично были теми же, кто работал в составе Советского Союза, но были и вновь назначенные. Практически все директора соглашались создать Ассоциацию директоров для обсуждения общих проблем, для обмена информацией о ведущихся научных исследованиях и путей и форм сотрудничества. Они объявили о своем желании совместно сотрудничать с нашим Институтом всеобщей истории и избрали меня председателем Ассоциации.

Выбор ими в качестве партнера Института всеобщей истории не был только ответом на нашу инициативу. Я понимал, что они не хотят рассматривать себя как часть России (хотя и в прошлом). Им больше импонировало ощущать себя в качестве субъектов мировой истории. Это было понятно, и я всячески старался подчеркивать их суверенность и самостоятельность. Я думаю, что все это время мы сотрудничали весьма конструктивно.

Исторические институции в странах СНГ развивались по-разному. Они зависели от общей политической ситуации в этих государствах. В некоторых Академий наук просто не существовало, или они потеряли принадлежавшие им институты, как, например, в Казахстане или в Грузии. Длительное время возникали трудности с участием в заседаниях Ассоциации представителей Узбекистана и Азербайджана. После 2014 года в заседании не участвовал директор института или его представитель из Украины. Еще раньше мы перестали видеть на наших встречах делегата из Грузии.

Но в целом Ассоциация работала без перерывов. На заседаниях Ассоциации участвовали историки из Литвы и Эстонии. В качестве наблюдателей продолжают участвовать представители Украины и Грузии. Я полагаю, что Ассоциация служит хорошей площадкой для сотрудничества историков на постсоветском пространстве. Мы обсуждали самые различные, весьма сложные проблемы – такие, например, как условия и последствия жизни республик и их народов в составе России, а затем и Советского Союза.

В наше время такие площадки особенно необходимы, учитывая стремление определенных кругов пересмотреть историю, и в первую очередь на примере истории Второй мировой и Великой Отечественной войны. Осознавая это, мы пришли к решению расширить состав Ассоциации, включив в нее представителей архивных учреждений. Полагаю, что в обновленном составе Ассоциация будет вносить свой вклад в сотрудничество историков и архивистов стран на постсоветском пространстве.

Во всяком случае, я испытываю удовлетворение от проделанной мной работы за последние 30 лет в этом направлении.

Архив Коминтерна

Упомяну один крупный международный проект, в котором мне тоже довелось принять участие. Речь идет о программе компьютеризации архива Коминтерна. Этот архив, насчитывающий много тысяч дел и страниц, находится в Российском архиве социально-политической истории (бывший архив ЦK КПСС).

В нашем Институте всеобщей истории в 1990-х годах мы начали готовить многотомную публикацию документов из архива Коминтерна. В течение нескольких лет мои коллеги подготовили и издали тома, посвященные таким темам, как Коминтерн и мировая революция, Коминтерн и строительство социализма в одной стране, а также документы по странам – Коминтерн и Франция, Коминтерн и Латинская Америка, Коминтерн и Польша, Коминтерн и Африка и так далее.

Но параллельно с этим наши коллеги за рубежом и Росархив выдвинули идею оцифровать и сделать доступным этот один из крупнейших архивов в электронном варианте.

Была создана международная редколлегия, которую мне поручили возглавлять. В состав редколлегии вошли руководители национальных архивов Германии, Франции, Швейцарии, Италии, затем к ним присоединились и представители США. Показателем интереса к этому проекту может служить то, что страны-участники вносили в образованный специально фонд по 200 тыс. долларов.

Это была очень интересная и весьма продуктивная работа. В это время я возглавлял Российское общество историков-архивистов, и мне было важно сотрудничать и взаимодействовать с архивными учреждениями ведущих стран Европы и США. Мы собирались почти каждый год, в Москве или в Кобленце (ФРГ), где находится государственный германский архив, и однажды в Берне (Швейцария).

Конечно, у моих зарубежных коллег возникали вопросы, порой весьма острые, по поводу открытия и рассекречивания огромного массива документов из Российского архива. К чести Росархива, я должен сказать, что его руководители (В.П. Козлов и В.П. Тарасов) приложили немало усилий, чтобы сделать доступным максимальное число документов.

В итоге работы за несколько лет нам удалось реализовать проект. Для меня это был очень важный показатель нового этапа открытости и доступности российских архивов. Кроме того, у меня вызывало большое удовлетворение то доверие и уважение, с которым ко мне относились мои зарубежные коллеги-архивисты.

Немцы Х. Вебер и К. Ольденхаген и глава архива Швейцарии были как бы моторами проекта. В итоге теперь исследователи в разных странах мира имеют доступ к одному из важных архивов, который отражает деятельность крупной международной организации ХX столетия, которой был Коминтерн.

* * *

Российские историки прошли большой и разноплановый путь международного сотрудничества – от сложных взаимоотношений в период «холодной войны», когда общая конфронтация между Востоком и Западом оказывала влияние на все сферы жизни и в том числе на контакты в области науки, и когда она сменилась периодом разрядки и поисками новых форм сотрудничества, до новых перспектив, созданных окончанием холодной войны – в течение конца 1980-х и после 1990-х годов.

Однако надежды на широкое сотрудничество и взаимодействие сменились с 2010 года новым обострением отношений между Россией, США и странами Европейского Союза.

Появились санкции, ограничения связей и контактов. И хотя в целом сферы науки, культуры, искусства и образования оказались сильнее, чем санкции и обострения, и основные линии и формы сотрудничества сохранились, все же общее обострение сказывалось и на области исторической науки.

Моя жизнь и деятельность, мои международные связи охватывали все эти периоды. Естественно, за все годы, начиная с 1960-х и до 2020-х годов, я стремился отстаивать ценности, принципы и исторический опыт и традиции нашей страны.

В моей памяти сохраняются многочисленные примеры острых и напряженных дискуссий с историками разных стран по самым различным вопросам исторического прошлого нашей страны и мира.

Но при этом я постоянно исходил из той общей позиции, что Россия – часть мирового сообщества, а советская и тем более российская историческая наука органически включена в развитие мировой исторической науки, преодолевая изоляционизм и противопоставление нашей науки общим тенденциям развития мировой историографии. Это не снимало вопроса о национальных особенностях России, ее истории и, соответственно, о наших исторических представлениях, которые я и мои коллеги стремились отстаивать и обосновывать.

Я постоянно был привержен диалогу с нашими зарубежными коллегами, искал общие подходы или компромиссы, или обосновывал им, что мы должны иметь консенсус в том, что нужно иметь и признавать наличие разных точек зрения и методов познания истории.

Идея поисков конструктивных подходов и решений сопровождала мои многочисленные международные связи и контакты. При этом я всегда придавал большое значение личным контактам с историками разных стран, различных взглядов и позиций.

Я всегда считал, что такой метод важен и полезен для российской исторической науки, он повышает престиж, признание и уважение к нашей науке и к нашей стране в целом.

Разумеется, я и мои коллеги всегда отвергали всякие попытки исказить историю нашей страны и мира, оказывать давление и подвергать дискриминации наших ученых.

Сейчас в мировой науке, в том числе и в исторической, идет смена кадров, приходят молодые люди с новым менталитетом, с новыми подходами к изучению истории. Такая смена происходит и в нашей стране. В этой ситуации мне кажется важным знать и учитывать опыт нашего поколения. Именно это побудило меня рассказать о международных связях историков нашей страны, начиная с 60-х годов ХХ века и до наших дней.

Общественная деятельность

Значительное место в моей жизни занимала так называемая «общественная деятельность».

Я включаю в это понятие два направления. Одно было связано с моим участием в различных мероприятиях, проводимых организациями в сфере международных отношений. В советское время, несмотря на «холодную войну», таких организаций было значительное количество. Можно назвать Советский комитет защиты мира (СКЗМ), Советский комитет за европейскую безопасность и сотрудничество, Пагуошский комитет ученых, Советский комитет солидарности стран Азии и Африки (СКССАА) и многие другие.

Конечно, они ориентировались в своих контактах прежде всего на «прогрессивные» круги в зарубежных странах. Сегодня мы отмечаем черты сектантства в их работе. Но одновременно, по моему мнению, их деятельность была чрезвычайно полезной. Они содействовали налаживанию связей советской общественности с Западом. Сегодня мы бы назвали эти связи контактами гражданского общества СССР с другими странами.

Что касается меня, то я довольно активно сотрудничал с двумя организациями – Комитетом молодежных организаций и Комитетом за европейскую безопасность и сотрудничество.Именно по линии этих организаций я довольно часто ездил в страны Европы и в США (о чем я подробно пишу в других разделах).

Я видел определенную эволюцию в действиях этих советских организаций. Отчасти это было связано с новыми веяниями в политике международного Отдела ЦК КПСС. Глава этого Отдела Б.Н. Пономарев предоставил определенную свободу своим заместителям В.В. Загладину, А.С. Черняеву, Г.Х. Шахназарову и другим, которые явно стремились преодолеть сектантство, расширяя сферу контактов советской общественности. Именно с их подачи я ездил в Бельгию для контактов с молодежной частью бельгийской социалистической партии, отнюдь не разделявшей идеологические ценности и приоритеты советской системы.Помимо социал-демократии международный Отдел ЦК КПСС поддерживал связи с консервативными кругами в Европе и в США.

Участвуя в многочисленных встречах в нашей стране и за рубежом, я мог видеть, как мои советские коллеги и представители других стран искали линии согласия, компромиссные формулировки. Конечно, советские представители действовали в русле советских внешнеполитических интересов, но при этом они избегали конфронтационных взаимных обвинений. Главный пункт согласия состоял в том, что угроза ядерной войны должна служить объединяющим фактором для людей различных взглядов и направлений.

Столкновение ценностных и идеологических точек зрения очень часто словно выводилось за скобки.

Очень часто участники контактов делали «дежурные заявления», обозначали свои идеологические позиции, но одновременно искали пункты согласия и возможных компромиссов. Говоря о влиянии Международного отдела, следует подчеркнуть, что другие Отделы ЦК (идеологический и науки) отнюдь не симпатизировали линии своих коллег и ставили на первый план необходимость конфронтации и идеологического отпора.

Мне кажется, что в начале 90-х годов, критикуя деятельность упомянутых советских общественных организаций, мы вычеркнули ту полезную работу, которую они выполняли, содействуя снижению накала противостояния в годы холодной войны.

Представляется, что в современном мире на новом витке противостояния России с Европой и с США полезно и важно использовать опыт и периода холодной войны. Сегодня, например, идея общей опасности от возможности столкновения ядерных держав словно ушла в сторону. А общая идея мира в условиях, когда в России давно изменились оценки «пацифизма», могла бы сегодня быть дополнительным моментом сближения гражданских обществ России и других стран.

Возвращаясь к теме упомянутых общественных организациях, теперь я ясно понимаю, что приобрел большой опыт того, что теперь называется «научной дипломатией». Я убеждался, что Запад, и в особенности гражданское общество, – это не монолит, а разные политические силы, группы и элиты, которые имеют порой весьма существенные приоритеты и позиции, и поиск согласованных решений вполне возможен.

В то же время было очевидным то огромное, иногда определяющее влияние на западное общество, которое имели правящие элиты и средства информации стран Запада.Было также явным и то, что правила игры периода холодной войны предполагали сочетание политики сдерживания и сотрудничества.

Активное участие в деятельности упомянутых общественных организаций позволило мне быть в курсе многих перипетий в международной политической сфере советского руководства.

Концентрация внимания, прежде всего, на моей международной деятельности объясняется несколькими причинами.

Во-первых, международные контакты занимали значительное, иногда даже преобладающее место в моей жизни, в профессиональной и в общественной деятельности. Это было связано и с моими функциями в Национальном комитете историков, и с работой в Институте всеобщей истории и с сотрудничеством со многими советскими, а затем и с российскими общественными организациями.

Во-вторых, мне кажется, что мой опыт и мое обращение к прошлой деятельности на международной арене весьма актуальны в современных условиях.

В сущности, вся моя международная деятельность проходила в период холодной войны и глобального противостояния.Оно имело геополитические и социально-ценностные основы. С нашими западными партнерами нас, как правило, разделяли различные подходы к объяснению и восприятию истории и представления о месте и роли России на протяжении многовековой истории человечества.

Но при всей остроте мы видели, что наши «оппоненты» и зарубежные дискутанты не представляли собой единую и монолитную команду. Иностранные историки (особенно в странах Европы и в США) отличались друг от друга; одни были крайне агрессивны, не воспринимали каких-либо возражений и контраргументов. Для них Россия (читай, Советский Союз) и марксизм как теоретическая основа и методология были изначально неприемлемы.

Другие отличались большей терпимостью и готовностью выслушивать и иногда даже воспринимать другую точку зрения. При этом накал дискуссионных дебатов очень подогревался средства информации, и, разумеется, общей международной напряженностью.

Следует подчеркнуть, что при всех различиях и взаимных обвинениях споры и контакты (и на мировых конгрессах, и на двусторонних встречах) проходили в форме диалога и сопоставления или столкновениях разных точек зрения.

Отличительной особенностью дебатов того времени было и то, что официальные круги в разных странах не очень активно вмешивались в споры по идеологическим вопросам. Из множества исторических тем тогда выбирались наиболее острые, по которым противостояние было наиболее сильным и по которым очень часто в дискуссии включались и представители официальных кругов.

Обращаясь к тематике многочисленных мировых конгрессов и других международных встреч, можно выделить те проблемы, которые были в фокусе наибольшего внимания.

Наибольшая острота была, прежде всего, по проблеме истории Второй мировой войны. Как и ныне, в центре споров была оценка пакта Молотова-Риббентропа.Официально секретное приложение к пакту в Советском Союзе не признавалось, но это не лишало участников дискуссии остроты и напряжения. Основными оппонентами, как правило, выступали историки Советского Союза и Западной Германии. Так было и на мировом конгрессе 1970 года в Москве, на конгрессе 1985 года в Штутгарте и в последующие годы.

Как и сейчас оценка пакта использовалась для обвинения СССР в развязывании Второй мировой войны.Учитывая тот факт, что республики Прибалтики входили в состав Советского Союза, а страны Восточной Европы (прежде всего, Польша) были союзниками СССР по Варшавскому договору, никаких длительных проблем, касающихся судеб Восточной Европы, не возникало.

Касаясь общих проблем истории войны и вкладе в Победу, наши западные партнеры добивались, в основном, признания роли Второго фронта, ленд-лиза и т.п. в разгроме нацистской Германии. При этом ни историки США, ни Великобритании не оспаривали того решающего вклада, который внес Советский Союз в Победу.

В течение 70–90-х годов историками нашей страны совместно с учеными США и Англии были опубликованы совместные труды, проведены десятки международных встреч, на которых никому (в том числе и нашим партнерам) не приходило в голову отрицать роль Советского Союза в разгроме нацистской Германии.

И руководители этих двух стран (США и Англии) антигитлеровской коалиции не делали каких-либо заявлений, которые могли быть интерпретируемы как отрицание или преуменьшение роли Советского Союза и Красной Армии в Победе.

Как и по другим, более общим вопросам, в годы холодной войны сложились некие правила игры, за которые стороны старались не выходить. В какой-то мере это касалось и интерпретации истории.Об этом стоит напомнить. Шла так называемая холодная война, конфронтация прослеживалась по всем направлениям, но это не мешало историкам сотрудничать, а самое главное, вести научный диалог.

Следующий пункт напряжения касался оценки сущности и роли российской революции 1917 года. По этому вопросу основными оппонентами советских историков выступали советологи США, Англии и ФРГ. Совместить точки зрения историков-марксистов и западных коллег было, естественно, невозможно. Но и по этой теме никакой накал страстей не мешал нам сотрудничать с западными специалистами. Мы посещали советологические и русистские центры США и в других странах, участвовали во многих совместных конференциях. Западные коллеги нуждались в том, чтобы работать в советских архивах.

При обсуждении вопроса о русской революции и советской системы в целом в основе разногласий легли не геополитические, а ценностно-идеологические факторы.

Помимо оценок русской революции и Первой мировой войны в тематику дискуссии по истории включались и многие другие вопросы. Были серьезные разногласия в области методологии и теории, в оценке роли России в историческом развитии Европы и в мире в целом. Я помню острые дискуссии по вопросам о проблеме прав человека в истории, об «образе другого», национальном факторе и многие другие.

Говоря в общем плане и употребляя современную терминологию, можно использовать термин «идеологизации» истории, но даже в самые острые периоды холодной войны историческая проблематика не включалась так остро, как сейчас, в международно-политическую сферу и тем более в официальные отношения между странами.

* * *

Представляется в этой связи весьма полезным сравнить то, что происходило в то время с реалиями современного мира. Прежде всего, отметим кардинальные перемены в историческом видении и представлениях истории России.

В области методологии и философии истории марксизм перестал быть основной методологической основой нашего подхода к истории. В России за последние 30 с лишним лет были изданы основные классические труды историков прошлого и современного периода. В современной России историки в своем объяснении истории опираются на теории М. Вебера, А. Тойнби, Ф. Броделя и многих других.

В результате методологическая конфронтация российских и западных ученых сошла со сцены. Идеологические ценности и философские основы противостояния перестали быть в основе наших дискуссий на международном уровне.

В российской историографии произошел коренной пересмотр содержания, реального смысла и результатов Российской революции 1917–1922 годов. Соответственно, ушло фактическое отрицание роли Февральской революции 1917 года. Сейчас в российской исторической литературе превалируют и иные оценки Гражданской войны 1918–1922 годов, всего советского периода и т.п.

Применительно к истории Второй мировой войны, признаны и включены в научный оборот основные документы из российских архивов, включая и пресловутый протокол к пакту Молотова-Риббентропа. Ушли в прошлое и обвинения в адрес России о «закрытости» российских архивов.За последние годы многие сотни зарубежных ученых смогли работать в архивах России.

В связи со всеми этими обстоятельствами казалось, что отношения и контакты российских и зарубежных историков вышли на новые рубежи. И действительно, были созданы совместные Комиссии историков России и Германии, России и Латвии, России и Литвы, России и Австрии, России и Украины.

Впервые оказалось возможным подготовить и издать совместные учебные пособия для учителей России и Германии, России и Польши, России и Австрии.

Прошли многочисленные международные конференции и встречи, были опубликованы важные труды по проблемам теории и методологии, по различным историческим проблемам.

Но одновременно резко возросли противоречия на международном политическом уровне, в том числе и по исторической тематике. В этой связи отметим ряд обстоятельств.

Во-первых, в целом проявился значительный интерес к истории. Некоторые называют это явление настоящим «бумом» истории в научном и в образовательном сообществе, в сфере культуры, в литературе, в искусстве и в массовом обыденном сознании.