Текст книги "Научная дипломатия. Историческая наука в моей жизни"

Автор книги: Александр Чубарьян

сообщить о нарушении

Текущая страница: 48 (всего у книги 54 страниц)

1 сентября 1939 года. Почему у западных политиков плохая память на даты

29.08.2019, «Российская газета», Елена Новоселова

Главные памятные мероприятия, посвященные 80-летию начала Второй мировой войны, пройдут в Польше, которая первой подверглась нападению фашистов. Но Россию туда не позвали, вычеркнув из памяти жизни 600 тысяч советских солдат, погибших при освобождении этой страны от захватчиков. О санкциях на прошлое, фейках о войне и плохой памяти политиков наш разговор с научным руководителем Института всеобщей истории РАН, академиком Александром Чубарьяном.

А.Ч.: Намерение разделить ответственность между нацистской Германией и Советским Союзом действительно есть. И это старая позиция.

Западные СМИ сейчас транслируют точку зрения, что главным спусковым крючком Второй мировой стал советско-германский договор о ненападении. Не подпиши его Сталин с Гитлером, войны бы не было. Есть даже более оригинальное мнение, что она началась 23 августа – в день подписания пакта Молотова–Риббентропа. Это что-то новенькое?

А.Ч.: Эта точка зрения всплывала и раньше. Это, я бы сказал, довольно распространенное клише для оценки начала Второй мировой войны. И оно неплохо укладывается в современный контекст обвинений Советского Союза, читай, России во всех смертных грехах. А заодно можно и разделить ответственность, которая лежит на нацистской Германии за страшную катастрофу, в которую скатился мир.

Но войны не возникают из-за какого-то конкретного, даже очень серьезного и важного события. Особенно такие, как Вторая мировая – самая страшная война XX века. Понимание ее истоков возможно только с учетом большого числа стратегических условий. А то, что вы озвучили, довольно односторонний подход, упрощенное публицистическое толкование. Почему тогда не сказать, что война началась в сентябре 1938 года, после Мюнхенского соглашения. Многие историки полагают, что если бы не было бы Мюнхена, не было бы пакта 1939 года. Можно также сказать, что если бы было подписано в Москве соглашение о военной конвенции между Англией, Францией и Советским Союзом, может быть, Гитлер не осмелился бы начать войну. И такое предположение тоже возможно. Но Вторая мировая – это более сложный расклад событий и взаимодействий: геополитических, идеологических и прочих.

Документы о намерениях Гитлера, датированные до августа 1939 года, есть?

А.Ч.: Конечно. Например, карта германского Генштаба, сделанная весной 1939 года, где указана последовательность «мероприятий» по созданию Великой Германии. Ее можно увидеть на открывшейся недавно выставке «1939 год. Начало Второй мировой войны». Там так и написано: «Поглощение». Польша, Балканы, Северная Европа, Англия, Франция. Заканчивается этот план на Советском Союзе. Дата нападения – осень 1941 года. Известно так же, что в апреле нацистская Германия приняла окончательное решение о нападении на Польшу. Так называемый план «Вайс». Гитлер наметил срок захвата на 24 августа 1939 года, но потом на неделю отложил. Война была запрограммирована Германией. Пактом нацисты решили обезопасить себя от войны на два фронта. У СССР были свои мотивы.

На открытии выставки, посвященной 1939 году, присутствовали и немецкие дипломаты. Идея обоюдной вины явственно прозвучала в их выступлении…

А.Ч.: Я не буду комментировать официальное выступление представителя германского посольства. Но намерение разделить ответственность между нацистской Германией и Советским Союзом действительно есть. И это также старая позиция. Сначала утверждалось, что Гитлер и Сталин развязали войну. Потом говорили, что нацизм и коммунизм. Хотя большинство немецких историков и политиков признают тогдашнюю Германию главным виновником Второй мировой.

А историки других стран?

А.Ч.: Совсем другое дело историки Польши и Прибалтики: там часто приравнивают действия гитлеровской Германии и Советского Союза. Что сказать? Эта точка зрения имеет политизированный оттенок. Многие профессиональные историки отвергают такой узкий взгляд на те события. Все-таки нужно исходить из документальных свидетельств и глубокого анализа причин Второй мировой войны. А к ней вел весь ход событий после Первой мировой. И Версаль, породивший неравенство стран, и Мюнхен с разделом Чехословакии… В мире в целом существовала недооценка угрозы фашизма.

Отсутствовало доверие между странами, которые могли что-то противопоставить нацистской идее. Немцы стремительно вооружались, но Лига Наций ничего не смогла выработать против них. Не было мощного противодействующего движения (нормативного, юридического и морального) в трактовке фашистской угрозы.

А для Советского Союза подписание пакта было очень непростым решением, потому что длительное время он был главной силой противодействия фашизму, и это все признавали. Фашизм в общественном мнении СССР считался главной опасностью для мира. Поэтому, конечно, подписание договора имело и свои репутационные издержки. К слову, Сталин всегда боялся общего антисоветского блока, а после Мюнхена в Кремле о нем задумались еще больше. Это подтолкнуло советское руководство к попытке договориться с Германией. А Гитлер, не договорившись с СССР, мог бы договориться с Англией и Францией, как он это сделал год назад. Контакты Германии с этими странами существовали и продолжались.

Но в западной прессе пишут, что эти контакты происходили не на высоком уровне…

А.Ч.: Но такие же представители были у Англии и Франции на переговорах с Советским Союзом. Они тоже приехали в Москву без полномочий принимать какие-то решения. «Зондаж» – обычная дипломатическая практика. Если же говорить об уровне контактов нацистов с английскими и французскими дипломатами, то он был вполне достаточным, чтобы о нем знали в Кремле. И оправданная опасность новой антисоветской коалиции была среди аргументов Сталина при принятии решений.

10 лет назад, когда отмечалось 70 лет начала Второй мировой, была создана комиссия по противодействию попыткам фальсификации истории в ущерб интересам России. Тогда слова «фейк» еще не знали. Но разве под силу историкам, которые апеллируют к фактам и архивам, бороться с блогерами? Лженовости разносятся по сети многотысячными копиями…

А.Ч.: Конечно, никакими комиссиями недобросовестных блогеров не успокоишь. Но от них страдают не только в России. Это общемировая тенденция. Роль интернета выросла во всех сферах нашей жизни. И историки тоже должны идти в социальные сети с документами, архивами, фактами. Главное, деполитизировать историю, постараться, чтобы эта наука не служила отдельным политикам. А ученые должны доверять друг другу и вести исключительно научный диалог. К примеру, у нас получилось так поработать с немецкими коллегами. Совместное российско-германское учебное пособие вызвало одобрение у западных специалистов. Потому что книга выстроена на основе сопоставления разных точек зрения на исторические события. Ну а блогеры, которые пишут все, что в голову придет, это неизбежное зло. И с ним приходится считаться. То есть еще активней работать с качественными СМИ и писать добросовестные учебники.

Вот интересно, что пишут о Второй мировой в своих учебниках, к примеру, наши союзники-французы?

А.Ч.: Мы недавно были во Франции на совещании по учебникам истории. К слову, его инициаторами были хозяева. Я посмотрел французские учебники. Взгляд на Вторую мировую там весьма односторонний. Да и вклад Советского Союза в разгром фашизма подан очень лаконично. Мы обратили внимание на это наших французских коллег и высказали свою озабоченность, поскольку такая картина не соответствует исторической правде.

Насколько западные историки готовы обсуждать сложные и по-разному трактуемые исторические события?

А.Ч.: 1 октября в Москве будет конференция, посвященная годовщине начала Второй мировой войны. К нам приедут поляки, литовцы, немцы, французы, итальянцы, представители всего постсоветского пространства… Всего ученые более чем из 20 стран.

Американцы будут?

А.Ч.: Вы знаете, американцы к истории войны в последнее время проявляют гораздо меньшее внимание, чем раньше. Свежих больших работ на эту тему нет. Вообще, интерес к классической историографии и в Европе падает. Причину в этом я вижу не только в том, что новых интересных документов не появляется (они все уже пущены в оборот). Играет роль и политика. Что бы кто ни говорил о «разделении ответственности», всем же ясно, на ком вина за войну. И повторять это еще раз, я думаю, западные коллеги не расположены. И даже по Мюнхену сейчас нет серьезных исследований. Кстати, я не вижу и больших конференций, которые бы проводились в Европе по 1939 году. Началом Второй мировой интересуются в основном в Польше и Прибалтике.

Власти Польши не удосужились пригласить Россию на памятное мероприятие по началу Второй мировой войны. Историки этой страны также политизированы?

А.Ч.: Я уже отмечал жесткую точку зрения о равной ответственности Германии и Советского Союза. Есть среди польских историков и те, кто убежден, что в войне виноват только СССР. Впрочем, «классические» польские историки часто не разделяют такие взгляды. Ученые признают, что это пример глубокой политизации.

А признают ли классические польские историки вину своей страны в несговорчивости и нежелании пойти навстречу СССР, который сначала пытался прийти на помощь Чехословакии, а потом просил пропустить свои войска через Польшу, чтобы начать воевать с Гитлером?

А.Ч.: Принять свою вину всегда очень сложно. Но в целом надо поставить события августа и сентября 1939 года в общемировой контекст. Среди историков существует даже такая точка зрения, что Вторая мировая началась с нападения Японии на Китай. Кстати, дальневосточный момент часто выпадает из нынешних оценок нашей политики. А в результате контактов с Германией и пакта была предотвращена угроза японо-советской войны.

История не выносит вердикты. События, о которых мы говорим, надо просто объективно рассматривать, сравнивая разные точки зрения на них. Скажем, современная белорусская историография рассматривает вступление Красной армии на территорию Польши как воссоединение белорусского народа. И в этом тоже есть резон. А Польша трактует это событие – как оккупацию со стороны Советского Союза. Или другой факт. Как известно, Англия и Франция дали Польше гарантии, что если будет на нее нападение, они автоматически объявят войну нападающей стороне. Так и случилось 2 сентября. Но когда наши войска вступили на территорию Польши, английское правительство выступило с заявлением, что английские гарантии не касаются этих действий Советского Союза. А затем Великобритания выразила удовлетворение, что СССР остановился на линии Керзона. Говоря о таких событиях, как Вторая мировая война, важно учитывать все тенденции, настроения и интересы. И главное, уважительно относиться к разным позициям, которые есть среди историков, а не находиться в плену своих клише.

«Все боялись ядерной войны, а сегодня эта тема ушла»

Журнал «Коммерсантъ Наука» №33 от 29.08.2019, с. 45.

Академик Александр Чубарьян, Научный руководитель Института истории РАН – о кризисе либерализма, взаимодействии с украинскими историками и о необходимом разнообразии в школьных учебниках.

– Александр Оганович, по вашей оценке, сейчас худшие в истории отношения Запада и России, точнее, Запада и государства со столицей в Москве?

– Сейчас стало модно говорить о начале новой холодной войны, но, думаю, сопоставления с прошлым имеют свои «про» и «контра». Конечно, идет довольно сильная конфронтация, но есть отличия. В то время было два существенных элемента: первый – это правила игры, гласные и негласные договоренности, за пределы которых стороны не выходили, и второй – не было такого серьезного влияния средств массовой информации, они сегодня инициируют и контролируют многие процессы. Сегодня СМИ претендуют на то, чтобы свергать правительства, глав государств и много еще чего, а с развитием интернета это все вообще превратилось в «государство в государстве».

Та холодная война имела определенные параметры, но если ее рассматривать не только как тип международных отношений, но и как период, в нем была не только конфронтация, но и разрядка, которая полностью пришлась на годы холодной войны. Сейчас ситуация обострена по сравнению с тем, что было в начале 1990-х, когда была эйфория по поводу других, более близких отношений с Западом. Сопоставление должно идти не по линии «что хуже, а что лучше». Да, в чем-то хуже, в чем-то – не так остро, как было. Главное, мы сегодня утратили важную вещь: одним из постулатов времен холодной войны и поводом для компромиссов было осознание опасности ядерного оружия, тогда это называлось «ядерное сдерживание». Это снижало градус излишней конфронтации, все боялись ядерной войны, а сегодня эта тема, к сожалению, ушла.

– В вашей области в научных контактах с коллегами из Великобритании, из Европы сейчас не возникает каких-либо сложностей?

– В так называемый санкционный период на моей памяти не была отменена ни одна конференция или встреча, все продолжается. В середине марта после долгого перерыва в Москве прошла встреча с англичанами, приехали десять британских историков, и мы поговорили на довольно острую тему: «Имперское наследие в Великобритании и в России».

Мы заседали два дня, и ни одного слова про конфронтацию не было произнесено. Британские коллеги с острым беспокойством и юмором говорили о «Брексите», но не о проблемах между Россией и Великобританией. Прошедшие годы показали, что есть такие сферы, как наука, образование, культура, которые интернациональны по своей сути и находятся вне политического контекста. Интересно, что британские историки были у нас в тот день, когда была пресс-конференция, посвященная подписанию соглашения о перекрестном годе музыки России и Великобритании. Причем с британской стороны документ подписывал генеральный директор Британского совета – не самой дружеской организации в нашем восприятии.

С некоторыми странами Запада у нас более развитое сотрудничество, и интересно, что одно из самых глубоких – с Германией. Есть двусторонняя комиссия историков, и мы достигли такого уровня взаимодействия, что приготовили с ними учебное пособие для преподавателей средних школ «Россия и Германия: вехи совместной истории». Сначала вышел том про XX век, потом XVIII век и теперь вышел XIX век. 9 июля в Москве прошла презентация всех трех томов, и важно отметить, что к этому заседанию пришли приветствия от президента России Владимира Путина и канцлера ФРГ Ангелы Меркель.

Издан аналогичный том «Россия–Австрия» – то же самое в одном томе, и, что самое удивительное, – «Россия–Польша», совместные главы, мы выпустили уже XVIII век совместный, XIX век, и сейчас идет трудное взаимодействие по XX веку. Надеюсь, найдем компромиссные формулировки, хотя здесь мы сошлись на том, что определенные главы – одна точно – будут разными, будет польский автор и будет наш. Мы условились, что в спорных случаях будет указано, что польские историки на эту проблему имеют такую точку зрения, а в России существует другая.

– Кстати, как вам нравится «Брексит»? Есть ли России дело до этой истории, может ли быть какая-то польза?

– Мне это интересно с точки зрения мировой истории в двух контекстах. Во-первых, я много лет занимаюсь проблемами европейской идеи в истории и проектами объединения Европы, моя последняя книга «Европейская идея и Россия» вышла в Лондоне на английском языке, в Берлине – на немецком и в Париже – на французском. Европейский союз – это большое достижение с точки зрения экономики, стиля жизни, но все-таки это не то, что вкладывали в него отцы-основатели. Идет сильная бюрократизация процесса европейской интеграции, это вызывает большое недовольство, команды из Брюсселя многие страны встречают со скепсисом, и именно это вызывало большое недовольство у Великобритании. Англия всю жизнь занимала особое положение в Европе, а парадокс состоит в том, что впервые после войны публично сформулировал идею объединения Европы Уинстон Черчилль, выступая в Цюрихе, но страна долгое время в Евросоюз не вступала. Но насколько «Брексит» отвечает британским интересам и не демонстрация ли это, как считает президент Франции Эмманюэль Макрон, политического кризиса в стране, разногласий внутри британского общества?

Что касается России, то мы смотрим на «Брексит» как бы со стороны и готовы сотрудничать с Европейским союзом, и у нас еще одна важная цель – улучшить отношения с Великобританией, будет ли она частью ЕС или выйдет из него. Мы рассматриваем Европу не только и даже не столько через призму Евросоюза. С моей точки зрения, Европа для нас – это совокупность национальных государств, и мы делаем упор на эти государства: Германию, Францию, Италию, отдельный разговор – балканские страны, Северная, Центральная и Восточная Европа.

Фото: Дмитрий Лебедев, «Коммерсантъ».

– Прошли выборы президента Украины и Верховной рады. Если не вдаваться в текущие политические дрязги, смотреть исторически: что за место занимала и занимает Украина в Европе?

– Украина исторически прежде всего связана с Россией и с точки зрения территории, и языка, и культуры. Достаточно обратиться к терминологии – мы начинали историю с термина «Киевская Русь». В Киеве сегодня на это смотрят по-своему, но мы с нашими украинскими коллегами в течение многих лет достигли понимания, издали массу книг и рассматриваем древние времена как период, когда формировались истоки цивилизаций трех народов – русского, украинского и белорусского. Сегодняшние дискуссии на Украине идут вокруг оценки крупных деятелей украинской культуры, насколько они русские: Тарас Шевченко, Николай Гоголь и другие, но они связаны всеми нитями с Россией. Второй аспект – соседи Украины: Польша, Литва, на Западе – Австрия, Венгрия. В этом контексте Украина как территория, пространство занимает какое-то место в Центральной Европе. А что касается Западной Европы, то я не вижу большого места, которое занимала бы Украина. Контакты, которые происходили, шли либо через Россию, либо через Польшу. Я слежу за стремлением нынешней украинской элиты переписать историю, но не вижу среди ее адептов классических академических историков. У нас по-прежнему есть комиссия историков России и Украины, она прекратила свою деятельность, но не ликвидирована украинской стороной. Заметно, что научная среда во многих случаях не вовлечена в процесс пересмотра, отказа от прежней концепции, что сейчас характерно для украинской историографии. Мы поддерживаем контакты с украинскими историками – конечно, это сдерживается официальной позицией властей Украины, но есть некоторые факты, которые свидетельствуют, что среди украинских ученых-историков нет зараженности русофобией и что они готовы возобновить взаимоотношения с нами. Надеюсь, что когда-то это если не вернется полностью, то, во всяком случае, изменится.

– У вас армянские корни… Есть ли сходство у процессов, разворачивающихся сейчас в Армении, и, к примеру, событий в Грузии 15-летней давности?

– Мои корни по линии отца – мать у меня не армянка – ведут в Ростов-на-Дону. Именно оттуда он сам в 19 лет приехал в Москву, и далее вся его жизнь прошла в столице. Свою жизнь он заканчивал президентом Международной федерации библиографии, был директором Ленинской библиотеки. Когда папа умер, то армяне присудили его имя крупной библиотеке, установили два года назад там памятный бюст. Я не так часто, но бываю в Армении, меня избрали членом академии, у меня хорошие отношения с ее президентом, Институтом истории, и мне, естественно, интересны процессы, которые происходят в этой стране. Из общения с коллегами могу сказать: то, что там происходит, это не грузинский вариант. Там свои внутренние противоречия, связанные с процессами внутри элит и общества, недовольством тем, что происходило раньше. Но общаясь с армянскими учеными, я ни разу не слышал ни одного критического слова на тему взаимоотношений Армении с Россией.

– С самой высокой трибуны сказаны слова о кризисе или даже крахе либерализма; идут и разговоры о том, что демократия перестала быть работающим механизмом политического представительства. Каково ваше мнение?

– Мы в конце прошлого года провели конференцию «Консерватизм в мировой истории», обсуждали его как теорию, как политическое течение и как конкретную практику. Теперь у меня идея провести такую же конференцию в следующем году по либерализму. В обыденном сознании слово «либерал» сегодня часто звучит негативно, между тем либерализм как течение имеет довольно глубокие корни. Отношение к либерализму оказалось политизированным из-за книг Фукуямы, который написал о победившей либеральной идее как об антиподе социализма и сказал, что теперь весь мир будет жить по законам либерализма, а его Фукуяма отождествил с западной системой. На этой почве возникла критика идей Фукуямы. Либерализм как политическая система, как демократия существует, это некая общечеловеческая ценность, но она, бесспорно, изживает себя как идея превосходства Запада над Востоком. Либерализм в западной трактовке сегодня перестал быть общемировым движением, он сильно эрозирует и в восточной философии. Когда я спросил своего молодого китайского коллегу: «А что в Китае?», он ответил, что не социализм, а конфуцианство – это не только религия, это основа, уклад жизни. Кстати, и в самой Европе, которая была базой всего либерального, избирательные кампании последних лет показывают сильный взлет как правых, так и левых течений, возникших на основе критики многих идей либерализма.

– Позвольте узнать ваше мнение о школьном образовании: должны ли быть разные учебники истории? Разумеется, одобренные экспертами, но разные?

– Считаю, что вариативность в образовании – одно из самых больших достижений нашей страны после 1991 года, но думаю, что десятки учебников – это профанация. По-моему, в какой-то момент было около 150 учебников для школы по истории и говорилось, что учитель может выбрать. Он не может выбрать, потому что он должен все учебники прочитать, а потом купить. Сейчас учебники покупаются школой, это прерогатива местных властей, у которых и денег-то таких нет. Мы по указанию президента сделали культурно-исторический стандарт, я был научным руководителем рабочей группы и очень удовлетворен, что президент одобрил эту работу. На этой основе был объявлен конкурс, и теперь формально действуют три линейки, но продолжают действовать и старые учебники – до достижения технического износа. Мне нравится идея, что министерство может рекомендовать три учебника, но не двадцать же! Мы провели уже два съезда учителей истории, готовимся к новому и начинаем мониторинг того, как учителя относятся к учебникам. Меняется отношение к учебнику. Раньше он был единственным средством получения информации для детей, сейчас же у них есть интернет, где они могут проверять и получать те сведения, которые им нужны. Я сторонник большего крена в сторону учителя и считаю большим достижением, что на ЕГЭ по истории отменены практические тесты и теперь это в основном эссе. Мне кажется очень важным, чтобы история использовалась как средство проверки индивидуального мышления детей, способности оценивать события, а этому вредит формализация при проведении ЕГЭ. Но тогда нужен и иной метод преподавания, многое должно зависеть от учителя. Учитель может и должен сказать ученикам, что по этому событию есть разные точки зрения – если они есть, конечно. Мы придумали такую вещь: трудные вопросы истории, попросили учителей назвать их, были получены сотни предложений, из которых было выбрано 30 трудных тем, по каждой выпущены брошюры для учителя, где рассказывается, какие точки зрения существуют в науке. Это должно помочь им сориентироваться и потом рассказать детям – как маленьким, так и взрослым.

Я удовлетворен тем, что наш министр просвещения много раз заявляла, что по разным предметам идут дискуссии, а по истории нам ясно – есть стандарт, по которому мы можем ориентироваться.

– Реформе Академии наук скоро шесть лет. Удалась ли она, по вашему мнению? Хорошо ли сейчас организовано управление наукой в России?

– У нас разные точки зрения на историю этого вопроса, но будем исходить из того, что сейчас это данность. Как многое в жизни, в мировой истории бывают такие сложные катаклизмы, когда «процесс уже пошел», и теперь стоит задача адаптироваться к новым реалиям. Академия наук – национальное достояние, имеющее особую, непреходящую ценность, и в последние годы в ней проходят процессы, которые я бы назвал позитивными. У академии сейчас нет институтов, но РАН по новым договоренностям имеет право и даже обязанность оценивать развитие науки по всей стране. Это еще до конца не урегулировано, но сама идея одобрена и находит свое воплощение. В академию теперь приходят все проекты и отчеты даже из вузов по всем научным достижениям со всей страны. Теперь мы должны понять, как оценивать. Это непростая вещь, но абсолютно необходимая. Академия сохранила экспертизу научной деятельности в стране. Второе, что мы потеряли в ходе реформы, это международные научные связи, и теперь главная задача – вернуть их. Об этом, кстати, очень просят наши коллеги за рубежом. У нас были так называемые соглашения о безвалютных обменах, в рамках которых ученые ездили друг к другу. Сейчас этого нет, и сейчас ведутся разговоры о восстановлении. А то к нам не могут приехать даже белорусы, потому что нет соглашения, а что говорить о других ученых! У нас были соглашения с Германией, Австрией, Италией, Великобританией, и они все готовы возобновить их, но особенно это касается стран СНГ.

– Одна из последних ваших работ – «Дискуссионные вопросы российской революции». Не могли бы вы для большой аудитории рассказать о наиболее важных выводах?

– Прошло столетие со времени российской революции; в сотую годовщину было проведено много мероприятий, в том числе и по нашей линии, в которых, кстати, приняли участие 30 американских ученых, люди старшего поколения, но, что было очень важно, приехали 15 молодых американцев, занимающихся русской историей и революцией. Мы им устроили встречу с министром образования РФ – ни слова на ней не прозвучало про политику, тем более про санкции. В ходе подготовки к 100-летней годовщине были выявлены определенные дискуссионные вопросы. Первый вопрос – причины революции. В советское время господствовала идея, что мы были отсталой страной и только большевистская революция расчистила дорогу. Сейчас другая тенденция, идея, что мы перед революцией были ну если не впереди планеты всей, то на очень высоком уровне развития. Я думаю, эта тема, состояние российской экономики и ее соотношение с другими странами, заслуживает дальнейшего обсуждения. Второй вопрос – это Первая мировая война, как мы говорим, «забытая» война в России. Мы вернули ее сейчас в нашу историю и будем заниматься выявлением ее роли в русской революции. Большевики оценивали ее как империалистическую, которую нужно превратить в войну гражданскую и так далее. В этой ситуации есть еще один дискуссионный вопрос – проблемы Брестского мира. Они вызвали кризис в партии большевиков, Россия потеряла часть территории – это парадокс: мы были в числе победителей и оказались побежденными. Далее – проблема периодизации русской революции. Мы теперь не рассматриваем революцию только как одно – февраль или октябрь, теперь и февраль, и октябрь 1917 года, и события до 1922 года – Гражданская война – как части этой революции. Один из трудных вопросов – именно Гражданская война, мы преодолели старый подход, надо сказать, что, по мнению многих историков, своя правда была и у белых, и у красных, но это не встречает полной поддержки в обществе, поэтому продолжать изучать эту тему очень важно. И наконец, роль русской революции для истории XX века. Многие десятки лет было мнение, что весь век вышел из нашей революции. Теперь мы ударились в другую крайность: вообще перестали это считать великим событием. Но надо сказать, что все приехавшие гости говорили о мировом значении русской революции. Даже негативный эксперимент, начало которому положила революция, оказал серьезное влияние на весь XX век, и это изучать, мне кажется, тоже очень важно.

Владимир Александров, группа «Прямая речь»