Текст книги "Научная дипломатия. Историческая наука в моей жизни"
Автор книги: Александр Чубарьян
Жанр:
Биографии и мемуары
сообщить о нарушении
Текущая страница: 17 (всего у книги 54 страниц)
В течение нескольких лет мои научные интересы были обращены на предысторию Второй мировой войны, а точнее на события 1938–1941 годов. Внимание к этой тематике появилось еще в 1980-е годы, с того времени, когда я стал членом советско-польской Комиссии историков, изучавшей начальный период Второй мировой войны.
С советской стороны Комиссию возглавлял тогда директор Института марксизма-ленинизма профессор Г.Л. Смирнов. Это был истинный партийный функционер высокого класса. Помню, что в острых непростых дискуссиях советские представители избегали обсуждения еще не признанного нами секретного приложения к так называемому пакту Молотова-Риббентропа и, разумеется, катынского дела.
Но именно тогда я почувствовал интерес к этой проблематике. Прошло несколько лет, и я снова столкнулся со всей этой историей. Я уже писал об этом – речь идет о крупной международной конференции в 1989 году, тогда еще в Западном Берлине, посвященной 50-летию советско-германского пакта 1939 года.
Затем последовало мое включение в число экспертов Комиссии А.Н. Яковлева, которая готовила постановление об упомянутом пакте. В те времена Съезд народных депутатов осудил «факт подписания “секретного дополнительного протокола” от 23 августа 1939 года и других секретных договоренностей с Германией», рассматривая его как пример нарушения международного права, имея в виду прежде всего судьбу стран Балтии и других стран.
В начале 1990-х годов в Латвии начала работать международная Комиссия, снова имевшая главной целью изучение событий 1939–1941 годов. Меня пригласили войти в состав Комиссии, и я, как уже писал ранее, по согласованию с тогдашним министром иностранных дел И.С. Ивановым, дал согласие.
Комиссия заседала практически каждый год, я регулярно ездил в Ригу и снова оказался в курсе оценки событий 1939–1941 годов.
Одновременно во многих странах, в том числе и в России, проходили международные встречи по этой проблеме. Во многих из них я участвовал или был в курсе их содержания и итогов.
Любопытно, что историки и политологи ведущих западных держав (США, Англии, Франции, Италии и другие) мало специально интересовались этой проблематикой. Даже немецкие ученые были довольно сдержаны в своих оценках.
В основном события 1939–1941 годов были приоритетными темами для историков, общественных и политических деятелей, для средств массовой информации стран Балтии, Польши, Румынии.
И, соответственно, в содержательном плане все труды ученых этих стран отстаивали и пропагандировали схожую точку зрения. Они оценивали советские действия и сам германо-советский пакт и его последствия как советскую оккупацию, причем, по мнению многих адептов этой точки зрения, период советской оккупации длился с 1940 по 1991 год.
Если говорить о международной Комиссии в Риге, то мне в итоге пришлось выйти из нее, поскольку ее руководство не хотело принимать мои предложения о содержании работы Комиссии.
Все эти события подогревали мой интерес к проблематике предыстории Второй мировой войны.
Но к международной стороне дела добавлялись внутренние дискуссии в России. Многие российские историки, политологи одобряли линию Сталина на сотрудничество с Германией, в том числе и секретный протокол о разделе сфер и интересов в Восточной Европе. По их мнению, в основе всех действий Кремля лежали задачи безопасности страны в условиях враждебной позиции Англии и Франции, а также антисоветской политики стран Прибалтики и Польши. Они подробно анализировали внутреннюю ситуацию в странах Балтии, отмечая значительный рост «левых» настроений, что, по их мнению, сказалось на поддержке населением советизации Прибалтики. Основной посыл сторонников этой позиции состоял в том, что Советский Союз стремился получить время для перевооружения и для подготовки к отражению неизбежной войны с Германией.
Говоря в более общем плане, историки согласны, что, заключая пакт с Германией и проводя последующую политику в 1939–1940 годах, советское руководство исходило из защиты национальных интересов страны и проблем обеспечения безопасности в условиях наступившей Второй мировой войны.
В ходе дискуссии в связи 80-летием подписания пакта большинство историков сошлись на том, что это был вынужденный договор в сложившейся геополитической ситуации. Но спектр мнений по этой проблеме не был ограничен только этой точкой зрения.
Другие акценты легли в основу упомянутого постановления Съезда народных депутатов, делавшего упор на проблемы права и морали. Оно было достаточно сбалансированным; главный упор делался не на сам пакт (который в то время был довольно распространен в практике международных отношений), а на секретное приложение.
Отстаивание понятия оккупации для современных политиков стран Балтии является не просто исторической констатацией, а аргументом для требования денежных компенсаций, причем наиболее рьяные политики включали в нее вообще весь советский период, который был назван оккупацией.
Все эти факторы и обусловили мой интерес к проблематике 1939–1941 годов. Я искал какие-либо аргументированные методологические подходы к этой теме. Главным принципом моего подхода был многофакторный метод, который, по моему мнению, отражал реальности мировой политики в целом и особенности международных отношений в тот драматический и полный противоречий период. Это, разумеется, не отменяет фактора оценки тех или иных особенностей международной ситуации, политических шагов правительства СССР и других стран.
Главным результатом моего интереса к проблематике периода 1939–1941 годов стала подготовка и издание большой монографии «Канун трагедии. Сталин и международный кризис. Сентябрь 1939 – июнь 1941 года» (2008).
Еще до выхода в свет книги, в ходе моих выступлений на конференциях в России и за рубежом я довольно часто ощущал противоречивые последствия своей позиции многофакторного подхода. Меня критиковали и «слева», и «справа». «Правые» и многие мои западные коллеги критиковали меня за то, что я при оценке пакта и его последствий брал в расчет соображения интересов защиты безопасности страны как одной из важных целей советского руководства. Если говорить о критиках «слева», то их явно не устраивало осуждение сталинских методов и нарушение моральных и правовых аспектов при подписании секретного протокола к пакту Молотова-Риббентропа. Они пытались преуменьшить или даже отрицать массовые депортации многих тысяч жителей прибалтийских республик и граждан Польши.
В общем, я оказался в довольно распространенной ныне ситуации, когда разные круги общественности требуют «однозначных оценок» событий или отдельных исторических личностей.
Не все приняли и попытки рассмотреть период 1939–1941 годов и действия сталинского руководства сквозь призму обычной дипломатической практики. Мне представлялось важным раскрыть детали и механизм отношений Советского Союза с Германией, реальный смысл и содержание переговоров с другими странами.
Я делал это еще и потому, что во многих изданиях по этой теме превалировали лишь черно-белые тона, а также вследствие того, что все детали переговоров считались несущественными. Главное, что видели многие авторы, состояло либо в полном одобрении действий советского руководства и дипломатии, либо в их тотальном осуждении, считая описание деталей излишним.
Со времени выхода книги и выступлений на упомянутых конференциях прошло уже значительное время, и теперь я могу вернуться к этим сюжетам и высказать свое мнение на основе прошедших и современных дискуссий.
* * *
Прежде всего отметим, что острота этой темы практически не спадает, она остается постоянным и непременным атрибутом исследований российских ученых, общественных деятелей и политиков и их дискуссий с нашими коллегами из Балтии, Польши и некоторых других стран.
В условиях явного обострения общей международной обстановки оценки наших коллег из упомянутых стран остаются жесткими и бескомпромиссными. Они усилились и стали темой официальных представителей Польши и стран Балтии, что может быть охарактеризовано как явная политизация истории, как пример использования истории в сиюминутных политических целях.
Следует подчеркнуть еще одно обстоятельство. За прошедшие годы фактически не было опубликовано ни одного документа, который давал бы повод или аргументы для новых выводов и обвинений против России.
Следовательно, речь идет прежде всего не о документальной и архивной основе, а об интерпретации событий того периода. Практика показывает, что уровень и накал интерпретации очень часто зависит от общей международной ситуации и от состояния отношений России с сопредельными государствами, а они, как известно, сегодня оставляют желать лучшего.
Свою задачу сегодня я вижу в том, чтобы в чисто научном плане проанализировать мои прежние оценки и интерпретации в контексте исторических дискуссий прошедших лет и с учетом нынешней обстановки.
В то же время и на мои современные позиции сильно влияют несколько дополнительных факторов.
Прежде всего упомяну два международных проекта с участием российских ученых. Два года назад мы издали совместное с немцами учебное пособие по истории отношений наших двух стран в ХХ столетии. Несмотря на расхождения многих оценок, нам удалось сблизить многие позиции о событиях, в том числе и 1939–1941 годов.
Следующий фактор – более сложный. Мы подготовили такое же учебное пособие с нашими партнерами из Польши. Уже изданы тома, касающиеся истории XIV–XVIII веков, истории ХIХ и ХХ веков.
Известно, как много горючего материала накоплено в истории отношений нашей страны с Польшей. И позиция поляков в этих дискуссиях, конечно, влияла и на мое восприятие истории того периода, поскольку именно Польша занимала одно из ведущих мест в советской политике и во всей системе международных отношений того периода.
И наконец, современная ситуация с совместными Комиссиями историков России и историков Литвы и Латвии.
Все это я учитываю, когда возвращаюсь к теме событий 1939–1941 годов и пытаюсь проанализировать свои прошлые работы.
Прежде всего передо мной встает вопрос: продолжать ли придерживаться идеи многофакторного подхода при изучении событий предыстории Второй мировой войны?
Я уже писал о тех сложностях для моих внутренних ощущений и для реакции общественности, которые возникали из-за «срединной» позиции, основывающейся на много– и разно– факторном подходе.
Много размышляя по этому поводу, должен признать, что на меня большое впечатление оказали и те дискуссии, которые проходили в 2017 году в связи со столетием Российской революции. В оценках этой революции также сталкивались полярные и крайние точки зрения, которые, казалось, были абсолютно несоединимы.
Однако в результате оживленных дискуссий были найдены близкие и компромиссные формулировки. Впрочем, этот пример не очень показателен, поскольку главные противоречия по теме предыстории Второй мировой войны возникают на международной арене.
Многообразный опыт российской и мировой истории дает, как мне кажется, основания для использования многофакторного подхода.
Сфера внешней политики и дипломатии в этом отношении особенно показательна. Рассматриваемый нами период характерен как раз столкновением самых разных и весьма противоречивых тенденций и факторов. Интересно, что в этих противоречиях и столкновениях тесно переплетались факторы не только геополитические и дипломатические, но и исторические, внутриполитические, проблемы права и морали.
Не будем забывать и о том, что развитие событий в 1939–1941 годах имело очевидный общемировой контекст. На повестке дня была и борьба за мировое господство, и за европейские приоритеты; но в очевидной форме проявлялось столкновение концептуально-общественных тенденций.
Москва оказалась в эпицентре событий, что делало ситуацию весьма сложной и противоречивой, учитывая отношение к «социалистическому» Советскому Союзу в мире, особенно в кругах общественности Европы.
Добавим сюда роль грандов европейской политики – Великобритании и Франции, рвущуюся к мировому господству нацистскую Германию и т.п.
Все это создавало крайне сложный расклад событий, столкновение самых разнообразных факторов и тенденций, и для меня становится очевидной возможность и, вероятно, даже необходимость многофакторного решения.
Хочется добавить еще одно обстоятельство, чисто дипломатическое. Дипломатия повсюду и всегда имеет свои особенности и свою логику поведения, причем часто это не полностью зависит от общих внешнеполитических целей и внутреннего развития той или иной страны.
В фокусе нашего внимания должна быть и деятельность советской дипломатической службы. Она претерпела серьезные перемены после чисток 1937–1938 годов, когда в Наркоминдел пришли новые люди. И именно они приняли активное участие в сложных перипетиях 1939–1941 годов.
Следует подчеркнуть, что многоплановое исследование требует комплексного подхода, соединение факторов социально-политических, дипломатических и даже индивидуальных психологических.
Рассматривая сегодня свою монографию, многочисленные статьи и выступления на конференциях, я прихожу к выводу, что многофакторный метод дает хорошую возможность понять истинные мотивы и логику поведения всех участников той драмы, которая развернулась на мировой арене в 1938–1941 годы.
* * *
Многочисленные публикации прошлого и недавнего времени показывают, что решение в Кремле о контактах с Германией берет свое начало после сентября 1938 года, т.е. после известного мюнхенского соглашения Англии, Франции, Германии и Италии.
Причем мы имеем в виду не только политический и нравственный смысл Мюнхена, а еще то, как это было оценено и воспринято в Москве.
Известно, что в начале 30-х годов ХХ столетия советская дипломатия взяла курс на сотрудничество с западными демократиями, прежде всего с Францией и Чехословакией. СССР вступил в Лигу Наций. Но уже в начале второй половины 30-х годов стали очевидны нереальность и иллюзорность возможности какого-либо союза на антинацистской основе в значительной мере из-за изменения позиции Франции и противодействии Англии.
И в реальной политике, и в пропаганде в Москве явно преобладала критика фашизма. На международном уровне в Москве осудили и аншлюс Австрии Германией, и захват Абиссинии Италией – союзником гитлеровской Германии.
Было очевидным, что нацистская Германия рассматривалась в Москве как главная угроза для страны Советов. В этой общей расстановке для Москвы было также ясно, что необходимо препятствовать включению стран Восточной Европы (прежде всего Польши, Прибалтики и Финляндии) в зону влияния Германии. В этом контексте понятно то недовольство, которое вызывали в Москве любые факты о связях этих стран с Германией.
Следующий важный момент состоит в том, что в Москве на протяжении 1920-х и 1930-х годов постоянно витала мысль об угрозе объединения капиталистических стран против СССР (конкретно речь шла и об англо-французском соглашении с нацистской Германией, и о политике «малых стран» Восточной Европы и т.п.). Синдром антисоветской коалиции был некоей константой в политике и в умонастроении советских руководителей.
Подобные настроения имели объективную почву. После революционных событий в России в 1917 году и установления советской власти, несмотря на восстановление дипломатических отношений и многочисленные контакты, идеологическое неприятие советской власти существовало и влияло на политику и настроения в странах западных демократий.
И это прекрасно понимали советские руководители.
Вот в такой обстановке происходит конференция в Мюнхене, где лидеры Англии и Франции сговариваются с Гитлером, получившей название политики «умиротворения». В Москве расценили Мюнхен как очевидное свидетельство изоляции Советского Союза. И в этом смысле отклик в Москве был связан не только с судьбой Чехословакии. Опасения о возможности объединенного антисоветского блока, казалось, получили подтверждение.
Результатом была еще не смена вех, но повод к возможной модификации советского внешнеполитического курса. Учитывая закрытость советского общества и особенности принятия внешнеполитических решений, возможность перемен официально не обсуждалась ни на заседаниях Политбюро, ни в телеграммах из Берлина.
Новые подходы могли рассматриваться в Москве и как следствие изменения реальной обстановки, и как некая аналогия с событиями 1922 года – советско-германского соглашения в Рапалло.
В глазах мировой общественности осуждались любые связи и контакты с нацистами. Советский Союз ощущал себя как активная антифашистская сила. Но теперь, после Мюнхена, в Москве, видимо, также размышляли о возможности контактов с Берлином.
Настроения и готовность к переменам были понятны в отношении Москвы, но возникает вопрос о намерениях в Берлине. Главной целью нацистских лидеров было мировое господство, в рамках которого покорение России и славянства в целом занимали преобладающее место.
На выставке в Москве в связи 80-летием подписания советско-германского пакта был представлен документ из германского Генерального штаба, датированный июлем 1939 года, с описанием плана действия Германии. В нем не скрывается намерение завоевать господство на европейском континенте. Упомянуты – Польша, Англия, Франция (в 1939 году) и Советский Союз (осенью 1941 года).
Важнейшим долговременным противником Германии всегда (особенно в ХХ столетии) оставалась Великобритания. На основании опыта Первой мировой войны и последующих событий в Германии продолжал существовать «кошмар» войны на два фронта.
В Берлине понимали, что Москва и Лондон будут пытаться договориться, и в этой ситуации, видимо, в Германии также были готовы к возможным модификациям.
Первым сигналом стал, может быть, не столь заметный факт, когда в январе 1939 года на дипломатическом приеме в Берлине Гитлер остановился рядом с советским послом и поговорил с ним, чего ранее не бывало. Ясно, что это был не только жест.
Советское руководство не сразу перешло к новациям во внешнеполитическом курсе. В первой половине 1939 года политика с советской стороны была двойственной. Москва согласилась на тройственные переговоры военных миссий с представителями Англии и Франции. Ход переговоров хорошо известен.
В современной польской историографии не очень хотят признать, что Польша оказалась одной из стран, от которой в большой мере зависел успех переговоров. С советской стороны на советско-англо-французских переговорах выдвигалось требование обеспечить проход советских войск через Польшу в случае агрессии (имелась в виду Германия). Но поляки не соглашались на такие условия.
Следует признать, что Польша на протяжении 1938–1939 годов не смогла определить свое место. Она либо искала соглашения с нацистской Германией, либо ориентировалась на Англию и Францию, но неизменно отказывалась сотрудничать с Советским Союзом. В итоге Германия напала на Польшу, а Англия и Франция не сделали ни одного шага, чтобы оказать Польше помощь после начала сентября 1939 года.
Одновременно с военными переговорами советская дипломатия активизировалась на прибалтийском направлении, стремясь также получить какие-либо благоприятные для СССР условия.
Единственное, что сделали Англия и Франция, – это были гарантии, которые они дали Польше в случае агрессии против нее. В Мюнхене и после него Чемберлен уверял общественность, что он привез мир, отдав Гитлеру часть Чехословакии. Но прошло лишь полгода, и Гитлер без всяких колебаний захватил и остальную часть Чехословакии.
Все эти события усиливали беспокойство Москвы.
Переговоры с Англией и Францией, о которых уже шла речь, не имели успеха. И все чаще в Москве подумывали о контактах с Германией. Явным жестом в этом направлении еще ранее стало смещение с поста наркома по иностранным делам М.М. Литвинова – известного англофила. Сменивший его на этом посту В.М. Молотов должен был олицетворять возможные перемены во внешнеполитическом курсе. Пока, на первых порах, они коснулись возобновления советско-германских контактов по торгово-экономическим вопросам. Сами по себе они еще не приобрели стратегического смысла, но служили примером переговоров со страной, против которой длительное время была направлена советская политика и пропаганда.
В этой ситуации действия Москвы во многом зависели от позиции Берлина. А в Германии, судя по многочисленным документам, летом 1939 года также обсуждались стратегические варианты.
Нацистские лидеры понимали, что после Мюнхена и последующих шагов Германии они вряд ли смогут получить что-либо еще от англо-французского блока. Одной из основных целей Германии была Польша. В Берлине понимали, что после получения Польшей англо-французских гарантий ее захват не будет для Берлина простым делом.
Стратегически, видимо, именно летом 1939 года в Берлине приняли решение сначала снять военным путем свои противоречия с Францией и Англией, а потом вернуться к «русскому вопросу». Но для выполнения первой задачи было желательно, а может быть, и необходимо достичь какого-то соглашения с Москвой.
Историкам ясно, что в тот период Англия и Франция явно не хотели идти на длительные соглашения с Москвой, вероятно, даже рассчитывая на какой-то новый вариант Мюнхена. Недоверие к Москве явно перевешивало здравый смысл и реальности; складывалось впечатление, что в Лондоне и в Париже больше думали о компромиссе с Берлином, чем с Москвой. Кроме того, французские и особенно английские лидеры вяло реагировали на нежелание поляков дать согласие на проход советских войск.
Итак, весной и в начале лета 1939 года в Берлине приняли решение попытаться договориться с Советским Союзом. Для нас наибольший интерес представляет, конечно, то, что происходило в Москве.
Мы уже отмечали, что международная изоляция Советского Союза вынуждала советских лидеров искать какие-то новые ориентиры. Начавшиеся в первой половине года контакты с немецкими представителями в Москве решили не только продолжать, но и активизировать.
Сначала, как уже отмечалось, это касалось прежде всего торгово-экономических вопросов. И завершились эти переговоры подписанием торгово-кредитного соглашения.
Важное само по себе, это соглашение демонстрировало, во-первых, очевидное стремление обеих сторон двигаться навстречу друг другу и, во-вторых, явно подготавливало возможность контактов по политическим вопросам.
Историки до сих пор продолжают обсуждать вопрос о том, кому принадлежала инициатива подписания советско-германского пакта и секретного приложение к нему. История показывает, что движение к соглашению осуществлялось с обеих сторон (и из Берлина, и из Москвы).
Для нас интересен вопрос об «авторстве» секретного приложения к пакту 1939 года. Многие историки утверждают, что инициатива с идеей раздела сфер интересов принадлежала Гитлеру и Риббентропу.
Наиболее резкие критики сталинизма считают, что именно в Кремле родилась эта идея. Вообще-то чисто формально предложение зафиксировать разделение сфер интересов в Восточной Европе пришло в Москву из Берлина. И намеки из Берлина о возможности реализации идеи раздела сфер влияния или интересов (очевидно, в первой половине августа), а затем – неожиданное предложение Гитлера о приезде в Москву Риббентропа и подписание пакта между двумя странами, получили положительный отклик.
И, судя по всему, в Кремле началась активная подготовка к приезду Риббентропа (немцы настойчиво предлагали в качестве даты 23 августа) и к заключению к пакту с Германией.
* * *
История приезда германского министра достаточно хорошо известна, как и последовавшие московские переговоры. Но в оценке пакта и особенно секретного приложения среди российских историков, как мы уже указывали, существуют разные мнения и ведутся дискуссии.
Для понимания современных подходов российских ученых надо учитывать существование постоянного раздражителя, который выражается в позициях историков, общественных и политических деятелей и представителей средств массовой информации стран Балтии и Польши.
Их позиция отличается крайней жесткостью, полным неприятием никаких других точек зрения, кроме обвинения СССР в имперском и антиправовом соглашении с Гитлером, и об ответственности СССР наряду с нацистской Германией за возникновение Второй мировой войны.
Прежде всего хотелось бы сразу же напомнить, что сама идея пакта о ненападении не была чем-то необычным. В 1930-х годах таких договоров было заключено немало. Сам факт аналогичного соглашения СССР с нацистской Германией имеет свои объяснения, особенно после Мюнхенского соглашения 1938 года.
Следующий весьма дискуссионный, особенно в Польше, да и в других странах, вопрос о том, что Советский Союз фактически дал согласие на нападение Германии на Польшу. Многие польские историки не хотят даже упоминать, что решение Гитлера вторгнуться в Польшу было принято еще в июне 1939 года, и вопрос состоял лишь о сроках нападения, намеченного на конец августа, и потом отложенного на неделю до 1 сентября.
Что касается самой идеи пакта, то, как мы уже указывали, для Москвы это решение было связано с двумя факторами.
Конечно, играли роль соображения геополитические. Подписывая соглашение, Советский Союз в целом уходил от непосредственной опасности войны с Германией, об угрозе чего постоянно шла речь на переговорах с Англией и Францией летом 1939 года. Одновременно СССР выходил из положения изоляции и как бы избегал своего постоянного страха об объединении основных европейских держав на антисоветской основе.
В то же время СССР сохранял роль важного фактора международной жизни, обеспечив себе условия для маневра.
Судя по многочисленным документам и оценивая последующее развитие событий, можно предположить, что в Москве сохранилось представление о возможности в перспективе столкновения с Германией. И в этом плане в Кремле, видимо, полагали, что, усиливая свои позиции в ряде стран Восточной Европы и получая выигрыш во времени, Советский Союз в случае возможной войны с Германией будет находиться в будущем в лучшем положении.
Представляется, что для оценки самого пакта и его последствий можно использовать понятия политических и «репутационных издержек» для Советского Союза вследствие подписанного с Германией пакта.
Прежде всего, речь идет о провозглашенной в Кремле идеологической близости Москвы и Берлина, то есть фактически социалистического Советского Союза и нацистской Германии. Это было более чем странно, учитывая, что в Германии не отказались от критики коммунизма, хотя и несколько смягчили ее. В Москве полностью прекратили критику фашизма, запретили использование сюжетов, в том числе исторических, касающихся Германии (наиболее ярким проявлением стал запрет фильма Эйзенштейна и т.п.). Эти идеологические шаги явно дезориентировали население Советского Союза, поскольку для советской общественности борьба с фашизмом была непременным атрибутом советской пропаганды и повседневной практики.
Сталин переориентировал Коминтерн на прекращение критики германского фашизма, дезориентировав коммунистические партии, многие годы считавшие фашизм и нацизм главной опасностью для Европы и всего мира. Из этого можно сделать вывод, что Сталин готовился отказаться от цели и практики мировой революции в пользу концепции национальных интересов. Логическим следствием и завершением такой переориентации стало решение о роспуске Коминтерна в 1943 году.
Вызывает явное недоумение заключение договора СССР с Германией 28 сентября 1939 года, названного «договором о дружбе и сотрудничестве».
В истории международных отношений проблема разделения сфер влияния всегда была связана с нарушением норм морали и международного права. В практике того времени превалировала идея геополитики и национальных интересов, а проблемы морали и т.п. не были на авансцене международных отношений и дипломатии многих государств мира.
Вот эти мнения легли в основу решения Съезда народных депутатов в 1989 году, давшего оценку и осудившего секретное приложение пакта именно в плане моральных аспектов и нарушения международно-правовых норм.
Именно все эти противоречивые явления, как мне кажется, также следует учитывать при многофакторном подходе к событиям 1939–1941 годов.
Хотелось бы обратить внимание на события, связанные с Польшей.
В отношении польских дел нынешние польские историки концентрируют свое внимание на положении населения тех территорий, которые отошли к сфере интересов Советского Союза после ввода советских войск в Польшу в сентябре 1939 года, называя действия Советского Союза оккупацией.
Действительно, в этих землях была проведена национализация промышленности и созданы колхозы и совхозы. Были распущены все политические партии, проведены аресты и депортации. Но это не было проявлением оккупации, то есть на этих территориях не существовало какого-то правового режима, отличного от остальных территорий Советского Союза.
При своем подходе польские историки почти не упоминают того факта, что руководители Англии и Франции, объявившие Германии войну после ввода нацистских войск в Польшу, не сделали ни единого шага на западном фронте против Германии. Как известно, этот период и это бездействие получили название «странной войны».
Что касается ввода советских войск на территорию Польши, то и английские, и французские политики в тот момент официально заявили, что в данном случае их гарантии, данные Польше, не действуют, и они не собираются вмешиваться в ситуацию.
Более того, в конце сентября 1939 года британское министерство иностранных дел выразило удовлетворение тем, что СССР ограничился вводом войск в Польшу до линии Керзона, и Красная армия не продвигалась на территорию центральной Польши.
Все эти события отнюдь не могут служить оправданием массовых депортаций и репрессий против польского населения и жителей Прибалтики в 1939–1940 годах, так же как и преступления в Катыни.
Мы приводим эти факты, чтобы еще раз подчеркнуть значение многофакторного подхода и учета различных аспектов проблемы.
Мне кажется, что не должно быть никаких иллюзий по поводу достижения консенсуса между историками разных стран в оценке событий 1939–1940 годах, поскольку существуют долговременные, в том числе и официальные позиции стран Балтии и Польши, а также ряда других государств.
В этой общей постановке вопроса важным является заявление министра иностранных дел Германии (вместе с директором Института современной истории в Мюнхене), что именно нацистская Германия и никто другой является ответственной за возникновение Второй мировой войны.
В современных условиях было бы важно достичь согласия между историками разных стран по двум моментам.
