Текст книги "Daigaku-kagami (СИ)"

Автор книги: lynxy_neko

сообщить о нарушении

Текущая страница: 67 (всего у книги 78 страниц)

– У нас тоже есть парк, – заметил он. – И наверняка есть пекарня.

Хенрик помахал перед ним багетом.

– Мы будем кормить уток.

– Уток? – Халлдор снисходительно приподнял брови.

– Ну, это такие толстые птицы, – Хенрик развел руками, чтобы показать очертания.

Халлдор закатил глаза, все-таки отнял у Хансена багет и отвесил ему подзатыльник. Тот обиженно потер место удара, а потом, заразительно рассмеявшись, схватил хлеб за другой конец и повел Халлдора за собой вглубь парка. Когда они отошли достаточно далеко от дороги, до них донеслись звуки гитары.

– Слышишь? – Эрлендсон кивнул. – Не думал, что когда-нибудь мне доведется покормить уток под музыку. Это же… – он посмотрел на Халлдора и вдруг почему-то покраснел.

– Это клише, – закончил тот.

В этот раз он первым двинулся по дорожке, которая, очевидно, вела к пруду в глубине парка. Хенрик недовольно пробурчал что-то про романтику, но об этом Халлдор хотел думать меньше всего. Композиция сменилась на более энергичную, а потом гитара снова затянула лиричную песню, когда они пришли на место.

В пруду, почти скрытом под толщей опавшей листвы, действительно плавала пара упитанных уток – Халлдор подошел ближе, чтобы лучше их рассмотреть, а Хенрик отломил кусочек хлеба и бросил птицам. После того как вниманием уток полностью завладела булочка, он стал постепенно кидать угощение все ближе к ним, пока, наконец, не подманил к самому бортику. Халлдор отломил кусок и покрошил в воду – к уткам присоединились несколько их собратьев и потрепанный голубь, и они уже начали драться за еду.

Под аккомпанемент гитары Халлдор мог игнорировать Хенрика, его неловкие попытки поболтать и глупые шуточки. Ему было спокойно и хорошо, уединенный уголок живой природы, несколько пожилых людей на лавочках неподалеку, шумный ребенок, бегающий по листве – все это создавало неповторимую атмосферу, которую не хотелось рушить разговорами. Видимо, Хансен тоже понял это, потому что довольно быстро замолчал, уставившись в воду.

Халлдор вздрогнул, когда ему на плечи упало что-то большое и теплое, с легким ароматом парфюма. Он перевел взгляд на Хенрика, и тот пожал плечами в ответ на немой вопрос.

– Ты дрожал, – пояснил он. – Если хочешь согреться, тут рядом есть одно местечко, где можно посидеть.

Так. Неловко.

Халлдор залился краской и спрятался за высоким воротником.

Уже стемнело, и на улице стало слишком холодно в одном свитере. Халлдор не предусмотрел, что может настолько задержаться, и действительно замерз.

– Спасибо, – пробормотал он.

Хансен только улыбнулся.

– Ты ведь ничего не имеешь против хорошего бара? – немного обеспокоенно спросил Хенрик. – Ничего общего с тем, что рядом с «Кагами»! – тут же заверил он. – И я не собираюсь тебя спаивать, если ты не хочешь.

– Ладно, – не слишком уверенно согласился Халлдор. – Но я все равно несовершеннолетний.

– Ты же со мной, – отозвался Хенрик. – Под присмотром взрослого – можно.

Бар, про который Хансен рассказывал, оказался не таким уж плохим местечком. Несколько низких деревянных столиков, барная стойка, телевизор с музыкальным каналом, парочка завсегдатаев и бармен в классической позе – протирающий стакан. В баре было тепло и светло, и это выгодно отличало его от улицы и от поезда домой. И там было уютно – в отличие от дома. Хенрик заказал два пива, а Халлдор промолчал – он не собирался пить, но позволил тут решить за себя. Может, это окажется не такой уж плохой идеей.

После третьей кружки Хенрика прорвало. Он поведал Халлдору о своих страданиях, о неприятностях на работе, проблемах с девушками – и вообще с кем-либо, об Андрессе, который никак не хочет отпускать его сердце, об Андрессе, который не простит «никогда-никогда», об Андрессе, которого он целовал как-то ночью, руку которого он сжимал тайком. Об Андрессе, который пах какао и морем. Об Андрессе, об Андрессе, об Андрессе.

– На самом деле он не ненавидит тебя, – выпитая кружка пива помогла Халлдору расслабиться тоже.

– Ты так думаешь? – недоверчиво прищурился Хансен.

– Я так знаю, – вздохнул Эрлендсон. – Он сам мне сказал. Просто он не считает, что вы сможете снова стать друзьями.

– Понимаю, – кивнул Хенрик. – Я бы, наверное, тоже не смог, – вздохнул он. – А ты?

– Конечно, не смог бы, – отрезал Халлдор.

– Нет-нет, подожди, – Хенрик замахал руками. – Не про то. Ты все еще ненавидишь меня?

Халлдор замер, не зная, как ответить на этот простой вопрос. Можно ли сказать, что он все еще ненавидел Хенрика? Наверное, нет? Но ведь он искалечил жизнь Андрессу, он совершенно точно не заслужил прощения. Шанса все исправить – может быть, но точно не…

– Не знаю, – покраснев, отвернулся Халлдор. – Я уже не знаю, что чувствую к тебе.

Хенрик ойкнул и его щеки, розовые от алкоголя, стали совсем красными.

– Т-только не думай, что ты стал мне нравиться! – выпалил Халлдор.

Чертовски неловко. Но Халлдор ведь зарекся повторять ошибки своего брата, и если он чувствовал именно то, что сказал, то все сделал правильно.

– Ты слишком милый, Халле, – Хансен бессильно рухнул лицом на стол. – У меня кровь пойдет из носа, если ты продолжишь.

Халлдор и не представлял, что ситуация может оказаться настолько неловкой. Его лицо буквально пылало, и ему хотелось только спрятаться где-нибудь, чтобы никогда не видеть Хенрика снова.

Халле.

Он назвал его чертовым детским прозвищем, но вместо раздражения, которое возникало всякий раз, когда Андресс произносил это имя вслух – чего не было уже, наверное, лет десять, – Халлдор почувствовал дрожь в коленках. Стыдно и глупо. Глупо и стыдно. Он места себе не находил.

– Мне пора, – пробормотал он. – Спасибо за вечер и…

– Ох, прекращай, – Хансен приподнялся из-за стола. – Я провожу тебя, – заметив, что Халлдор собирается возразить, он добавил. – Я не так уж пьян.

Он действительно выглядел вполне трезвым, хотя, возможно, это была одна из его суперспособностей бывалого алкоголика. Халлдор не стал отпираться – ему нравилась теплая куртка Хенрика, и совсем не улыбалось возвращаться одному.

Обратная дорога показалась Халлдору намного короче: Хенрик тихо напевал что-то, и он задремал под его монотонный голос. Во сне было уютно, как дома в детстве, он прижимался к чему-то мягкому, кто-то гладил его по волосам и это снова возвращало его в то умиротворенное состояние, как когда они кормили уток в парке.

Пробуждение не было неловким: Хенрик исхитрился, и сонный Халлдор открыл глаза, устроившись на своем подлокотнике. Он еще помнил нечеткие ощущения сна, но не придавал им значения – мало ли что привидится.

– Утречка, – улыбнулся Хансен.

Халлдор кивнул, еще не вполне соображая, где он находится и почему Хенрик желает ему доброго утра. Поезд остановился, и Хенрик, присев на одно колено, протянул ему руку.

– Ваша станция, юный господин, – он боролся с улыбкой. – Позвольте вам помочь.

Халлдор улыбнулся, протянув ему руку, и почувствовал, как Хансен вздрогнул от прикосновения. Он потянул Эрлендсона за собой наверх и бегом пустился к двери – объявили окончание посадки. Прохладный воздух остудил кожу, пробрался под одежду и заставил Хенрика поежиться. Халлдор тут же виновато опустил глаза в землю.

– Извини, – пробормотал он.

– Пустяки, – отмахнулся Хансен. – Согреюсь на обратном пути.

По дороге до «Кагами» они считали звезды. Ночь выдалась ясной и прохладной, и четко виднелась даже полоска Млечного Пути, обычно незаметная за светом городских огней.

– Смотри-смотри, эти семь звезд – это же Большая Медведица, – Хенрик указал пальцем в небо и повторил очертания.

– Восемь, – поправил Халлдор. – У той звезды на ручке ковша, Мицар, есть двойник, Алькор. Только увидеть его невооруженным взглядом практически невозможно.

– Ого! Я даже не знал, – восхищенно выдохнул Хансен. – А вон та яркая звезда – это Полярная, да?

– Ага. И Малая Медведица, – Эрлендсон прочертил невидимые линии созвездия. – Видишь левее треугольник? – Хенрик наклонился, чтобы проследить за пальцем. – Ниже есть еще звезды, но свет города их затмевает. Это Цефей.

– О, а те три? – Хенрик перехватил ладонь Халлдора и потянул вверх. – Это же Орион? Пояс Ориона!

– Близнецы, – вместо того чтобы одернуть руку, тот провел несколько линий. – Орион там, на другой стороне Млечного Пути. Три звезды рядом – его пояс, а вон та красная, в треугольнике выше – Бетельгейзе, его альфа.

– Ты любишь звезды? – Хенрик искоса посмотрел на Халлдора, и тот лишь после этого осторожно высвободил свою руку из холодных пальцев.

– Люблю.

Хенрик совсем не разбирался в астрономии, не знал названий звезд на небе и путал созвездия. Он назвал Регул Венерой, нашел с десяток доселе неизвестных созвездий и рассуждал о черной дыре в центре Галактики и путешествиях в параллельные вселенные. И это совсем не раздражало Халлдора – он любил ночное небо и любил говорить о нем. Он остановился возле ворот и нашарил в сумке пропуск, но не тронулся с места, продолжая глядеть на звезды. Хенрик перевел взгляд с неба на него, и его глаза все еще сверкали.

– Ну, – он едва заметно покраснел. – Ты не пожалел, что пришел?

– Может, всего один или два раза за вечер, – отвернулся Халлдор.

– Довольно неплохой результат, как по мне, – Хенрик рассмеялся.

Вместо ответа Халлдор ткнулся носом ему в плечо и замер, стиснув пальцами толстовку на груди. Он слышал, как Хансен шумно сглотнул, а потом почувствовал его пальцы в волосах. Хенрик гладил осторожно, как тогда, во сне, и Халлдор порадовался, что сейчас не видно его лица. Через какое-то время движения замедлились, и ладонь остановилась на затылке.

Халлдор понимал, что обнимает Хенрика слишком долго, что еще несколько секунд – и это станет действительно неловким, но не мог заставить себя отстраниться. С ним было легко, тепло и уютно, спокойно и комфортно, и поэтому вместо того, чтобы отпустить Хансена, Халлдор прильнул сильнее.

– Халле… – выдохнул Хенрик.

Он крепче прижал Эрлендсона к своей груди, и только это помогло тому спрятать всхлип. Халлдор не хотел разжимать объятий. Его разрывало на части изнутри, и требовалось время, чтобы взять себя в руки. Но он должен был отпустить, должен уйти от Хенрика – от его тепла и легкого запаха парфюма, от атмосферы, которая возникла между ними.

– Я поговорю с Андрессом снова, – сказал он, чтобы разрушить тишину. – В этот раз вышло не очень хорошо, но…

– Нет, наоборот, – Хенрик осторожно отстранил Халлдора от своей груди и заглянул в глаза. – Я рад, что это был ты.

Халлдор поспешно отвел взгляд.

– Я тоже.

– Увидимся? – Хенрик тоже посмотрел в сторону.

– Ага, – отозвался Халлдор. – Я пойду.

Отстранившись, он быстро чиркнул пропуском по считывателю и скрылся за воротами. До самого входа в общежитие он чувствовал на своей спине взгляд сверкающих голубых глаз.

По уровню неловкости сегодняшний день по праву заслужил первое место в списке самых стыдных вещей, которые Халлдор когда-либо делал, а ведь в школе на утренник его однажды нарядили в костюм пингвина! У Андресса до сих пор где-то завалялась фотография с того памятного дня.

Халлдор осторожно приоткрыл дверь в блок и, разувшись, прошел в комнату. Как он и предполагал, Андресс еще не спал – читал свою книгу и удостоил его разве что небрежного взгляда. Эрлендсон тяжело вздохнул и опустился на кровать рядом с братом.

– Я хотел извиниться, – просто сказал он.

Он действительно хотел – за их ужасный разговор, конечно, тоже, но больше – за все, что произошло после.

– Ничего, – Андресс отложил книгу. – Я не имел права тебя удерживать.

Ложь. Снова ложь. Но Халлдор проглотил обиду.

– Андресс, а ты, – он набрал побольше воздуха в легкие, – ты все еще любишь его?

Тот, кажется, поперхнулся воздухом и обескураженно посмотрел на брата.

– С чего вдруг такие вопросы?

– Он, кажется, любит, – тихо ответил Халлдор и отвел взгляд.

– Не думаю, что мои чувства когда-то были настолько серьезны, – вздохнул Андресс. – Это не успело, – он усмехнулся, – зайти слишком далеко.

– Вот как.

Самоирония – это не так уж плохо, если бы она была хоть малость убедительной. Если бы чувства Андресса действительно не были такими сильными, он никогда не позволил бы Хенрику сделать то, что тот сделал. Он любил его и, возможно, до сих пор любит – поэтому избегает, врет и прячется.

– А… – Халлдор бросил на брата робкий взгляд. – А меня?

– Ты же мой драгоценный младший братец, – Андресс потрепал его по голове. – Я всегда буду относиться к тебе по-особенному. А теперь прими душ, и хватит на сегодня этих глупых вопросов.

Младший стянул куртку, бросил свитер и джинсы на спинку стула, взял полотенце и смену белья, и, улыбнувшись Андрессу, скрылся за дверью. Устало вздохнув, тот достал смартфон Халлдора из его сумки и без особого труда отыскал номер Хансена. Забив его в память своего телефона, он вернул гаджет брата на место.

«Если ты действительно сожалеешь, сделай мне одно, последнее одолжение. Никогда больше не приближайся ко мне и моему брату».

Как-то так, да? Андресс покосился на куртку Хенрика, которую Халлдор так небрежно бросил на кровати, и почувствовал, как короткие ногти впиваются в ладонь. Как ногти раздирают ему грудь изнутри. Он делал то, что должен был сделать. Так будет правильно. Когда брат ушел, Андресс много думал об этом, и его действия не были спонтанным проявлением чувств. После его сообщения Хенрик постепенно исчезнет из их жизни, и Халлдор тоже сможет о нем забыть. Потом, спустя время, он поймет, что Андресс был прав. И, может быть, тогда альтернативная вселенная, в которой они счастливы и любят друг друга, сольется с этой.

Но ведь Халлдор выглядел таким счастливым, когда вернулся.

Отправить.

__________

¹ Триггер в психологии – событие, вызывающее у больного посттравматическим стрессовым расстройством приступ. Тут используется скорее в ироничном смысле, ПТСР у Андресса если и есть, то не столь явно выраженное, чтобы называть громкими медицинскими терминами.

² Такие станции и правда существуют, но на другой линии железных дорог. Да здравствует альтернативная Япония!

========== Действие двенадцатое. Явление V. Hallelujah ==========

Явление V

Hallelujah

В начале ноября в «Кагами» разразился ураган. Не буквально, конечно, – сезон дождей давно прошел, а до ветреной зимы оставался месяц с лишним. Ураган этот прошелся по классам, посеял переполох и смятение в сердцах учеников, перепугал учителей до полусмерти и остался незамеченным лишь для трех человек – для членов комиссии. В отличие от своих американских собратьев, он носил не прекрасное женское имя. Его звали Гай Кассий, и он, что было самым прискорбным фактом среди всего произошедшего, все еще оставался директором.

Гай был встревожен. Его ученики за полтора месяца не нарушили ни одного запрета и вели себя, как примерные котята. Никого не поймали за курением, медицинское обследование не обнаружило следов алкоголя или наркотиков даже среди учителей, и даже вечно потрепанные из-за тренировок спортсмены выглядели так, словно сошли с обложек модных журналов. Самым серьезным нарушением были долгие отлучки с территории школы – некоторые ученики возвращались после полуночи, и члены комиссии на следующее же утро отвозили провинившегося в ближайшую клинику на тесты. Те, как ни парадоксально, не давали никаких результатов. Но Гая беспокоило вовсе не примерное поведение учеников – он прекрасно знал, каким убедительным может быть. Еще, конечно, помогали учителя и дежурные – они отлавливали провинившихся и укрывали от комиссии. Директор Кассий лично беседовал с такими учениками, и суммы на штрафах ставил настолько астрономические, что это напрочь отбивало у провинившегося желание хоть когда-нибудь снова брать в руки сигарету или напиваться вечером в баре. Нервничал Гай из-за членов комиссии.

Ни разу за все время, что он любезно предоставил им свою школу для проверки, они не сообщили ему о том, как идут дела. Все результаты и исследования отправлялись напрямик в министерство, и Гай мог только грызть ногти, гадая, что им предстоит. И у него были основания предполагать, что не все пройдет гладко. Если бы комиссию все устраивало, они не оставались бы в одной школе так долго – им предстояло обойти с проверкой еще половину района. Их постоянное наблюдение нервировало учеников – те и так с трудом держались без привычных способов расслабиться и снять напряжение. Гай был уверен, что если комиссия не уйдет из школы через неделю, кто-нибудь обязательно сорвется – и тогда скандала не избежать. И с прессой, и с министерством, и с советом попечителей. Проблем будет…

Именно поэтому Гай и начал искать способ выставить незваных гостей за ворота школы. На как сделать это так тихо, гладко и незаметно, чтобы комиссия ничего не заподозрила? У школы не так уж много способов борьбы. Гай мог предложить взятку – грязно, нечестно и противозаконно, но зато действенно. Если только в комиссии не найдется хотя бы одного человека, который искренне болеет за свое дело, иначе – прощай, репутация и сертификат на обучение. Еще один вариант – устроить комиссии невыносимую жизнь. Кассий знал своих учеников. Он знал, на что те способны, если дать им волю. Но если бы он позволил им творить в своей школе все, что вздумается, он бы никогда не простил себе этого. И Экхарт бы ему тоже этого не простил. Любые другие предположения так или иначе сводились к этим двум, и Гай с каждым днем терзал себя и окружающих все сильнее.

Идея пришла ему внезапно, как озарение, словно действительно загорелась возле головы сияющая лампочка. Он вскочил, уронив с рабочего стола кружку с остатками кофе, и выбежал из кабинета так стремительно, что бумаги разлетелись по полу. Распахнув дверь, он поймал на себе удивленный взгляд Экхарта и улыбнулся ему торжествующей улыбкой победителя.

– Я знаю, что делать, – заявил он.

Экхарт отложил очки и устало протер глаза двумя пальцами.

– Хочешь, чтобы я снова перераспределил бюджет? – улыбка Гая стала чуть более виноватой. – Студсовет меня живьем сожрет. А тебя – все остальные.

– Мы устроим концерт, – проигнорировал его Гай.

– Заставишь детей петь настолько плохо, что уважаемые господа из министерства сами начнут умолять выпустить их отсюда?

– Глупости, – рассмеялся Кассий. – В наши дни никого уже не напугаешь плохим исполнением. Мы станем действовать более изящно – это будет благодарственный концерт в честь наших добрых гостей.

– Благодарственный читать как прощальный? – хмыкнул Экхарт.

Гай подмигнул ему в ответ и показал большой палец.

Он приурочил концерт ко дню культуры, чтобы отвести подозрения комиссии, лично развесил объявления о наборе артистов на стенды в классах и в вестибюле и за короткий срок провел с десяток воспитательных бесед с учениками и учителями.

– Все вы наверняка видели объявления о концерте ко дню культуры, – в четвертый «Б» он пришел на середине третьего урока и, извинившись, тут же приступил к делу. – Уверен, что некоторые уже слышали от своих друзей из пятых классов, почему мы вдруг решили его устроить.

– Это из-за комиссии? – спросил кто-то с заднего ряда.

– Точно, – кивнул Гай. – Никому не нравится их постоянное наблюдение, мы не получаем никаких внятных ответов на свои вопросы и, главное, вынуждены ограничивать себя в привычках. Кто знает, не сорвется ли один из вас завтра?

– Мы вас не подведем, директор Кассий!

– Не тебе говорить мне об этом, Йонг Су, – Гай взглянул на него с укоризной. – Баш до сих пор вспоминает потоп, который ты устроил в уборной.

В классе раздались смешки, и Йонг Су опустил глаза в пол. Как показалось Гаю, ему вовсе не было стыдно – скорее, он пытался спрятать улыбку.

– В любом случае – это наша школа и пора напомнить об этом министерству, – продолжил Кассий. – Наш благодарственный концерт должен состоять из большого количества самых трогательных и милых номеров, на которые вы только способны. Устроим им выпускной – такой, что они не смогут остаться! Покажите все, на что вы способны. Докажите комиссии, что вы самые лучшие дети, с которыми им довелось столкнуться. Докажите, что вас не нужно испытывать. Докажите, что за вами – будущее!

Класс взорвался воодушевленными воплями. Ученики галдели, не пытаясь скрыть своей радости, обсуждали идеи, предлагали костюмы и варианты сценария ко всему концерту. Гай почувствовал тепло в животе – он так давно не общался с учениками, что совсем забыл это волшебное ощущение. Но он еще не закончил.

– Если вы справитесь с этим, – дождавшись, пока шумиха немного уляжется, продолжил он, – вас ждет грандиозный сюрприз на Рождество.

И тогда разразился ураган. Гай понятия не имел, была ли после такого заявления хоть малейшая возможность, что его дети не справятся.

***

– К вам заходил Гай?

Это было первое, что спросил Альфред, когда они с Йонг Су и Мэттью встретились на перемене после урока. Те дружно закивали, и тогда Джонс, оглядевшись по сторонам, отвел их на уютный диванчик возле окна.

– Наша пьеса не слишком подходит, да? – вздохнул он.

– Тем более мы разобрали только два акта, – кивнул Йонг Су. – Думаешь, Артур согласится прервать репетиции для подготовки к концерту?

Альфред мигом сник, и Мэттью в очередной раз мысленно обругал его в нецензурных выражениях.

– Не знаю, – пробормотал Джонс.

Обычно Мэттью оставался на его стороне – у Альфреда хоть и были свои тараканы, но он никогда не отступал от идеалов, в которые верил. Он был личностью – гармоничной во всех своих недостатках и чудачествах. Альфред не юлил, не уходил от ответа и никогда не вел себя настолько отвратительно по отношению к кому-либо. Он добивался правды и судил по справедливости. Он был настоящим и искренним. Такой человек был способен на сильные и долгие чувства. Такой, каким Альфреда всегда видел Мэттью, ни за что не предал бы того, кого любит всем сердцем.

Но то, как он поступил с Артуром, разбило Мэтту сердце. Он больше не мог верить в Альфреда. Он больше не мог доверять ему. Джонс в один миг из лучшего друга и соседа превратился в чужого человека. Мэттью не знал, какой из Альфредов был настоящим. Неужели он всегда был таким жестоким и бессердечным?

Мэтт пытался поговорить с ним и выяснить правду, но так и не добился внятных ответов. Альфред вдруг решил, что это только его дело.

Йонг Су даже не знал о случившемся – Уильямс не стал рассказывать ему, да Им и не интересовался особо. Ему было достаточно слов Альфреда. Он не видел глаз Артура, когда тот пришел в пустую комнату летом. Мэттью не стал говорить ему еще и потому, что не хотел расстраивать. Йонг Су помирился с Кику, был счастлив в своих новых отношениях и отдалялся так быстро, что Мэтту казалось, будто он теряет обоих своих друзей. Какое Йонг Су, действительно, дело до переживаний пустышки, нужной, лишь чтобы отвлечься?

Мэттью не должен был так думать, но не мог удержаться. Слишком остро. Слишком больно.

– Эй, Мэтти, не спи, – Джонс потрепал его по волосам, и Мэтт с трудом сдержал желание увернуться. – Так что, ты согласен?

– На что? – растерявшись, он оглядел друзей.

– Спеть, соня, – рассмеялся Альфред. – Раз уж мы не можем выступать вместе – постараемся по отдельности. Ты занимался пением с семи лет, а мы так ни разу и не увидели тебя на сцене!

– А ведь точно, – закивал Йонг Су. – Я слышал, как ты подпевал, когда кто-то выступал, и это было потрясающе, так что мы не можем больше прятать твой талант.

– Ну что, Мэтти, готов послужить Родине? – Ал смотрел на него своими честными голубыми глазами, и Мэтту очень хотелось подыграть ему, но он не мог простить Альфреда.

– Думаю, это лишнее, – прошептал он, вжавшись в диван.

Возмущенные возгласы Альфреда и Йонг Су можно было услышать, кажется, даже из общежития. На все лады они принялись переубеждать Мэттью, и тому оставалось лишь молиться, чтобы скорее прозвенел звонок. На следующей перемене – обед, и неразлучная парочка суперагентов отправится на новую миссию. Возможно, ему повезет, и они забудут о своей идее.

– Вот как мы поступим, – глянув на часы, объявил Альфред. – Агент Уай, на вас ложится священная обязанность убедить Мэтти выступить на концерте. А я в это время найду дело для нас с вами.

– Вас понял, агент, – шутливо отдав честь, кивнул Йонг Су. – Будьте уверены, я найду способ его расшевелить!

Мэттью только вздохнул. Иногда ему казалось, что Йонг Су знает о его слабости, но потом тот обнимал его, хватал за руку, начинал воодушевленно шептать что-то в самое ухо, так что Мэтти весь покрывался мурашками. Он привык к этим простым жестам и старался не придавать им значения – это действительно было просто частью характера Йонг Су, он делал так буквально с каждым. Но привыкнуть ведь совсем не значит не чувствовать.

Если бы только Йонг Су знал обо всем – как бы он вел себя тогда?

– Хочешь, я тебя до конца года обедами кормить буду? – Им заискивающе заглянул в глаза, оказавшись вдруг непозволительно близко. – Только спой, Мэтти.

– Не стоит, – отстранился Уильямс. – Я не люблю петь на публику.

– Но мне же ты пел?

Конечно, пел. Мэтти заливался краской при одном воспоминании о той поездке в горы. Они с Йонг Су забрались в палатку раньше Артура с Альфредом, возле костра заливалась гитара, и им обоим совершенно не хотелось спать.

– У тебя потрясающий голос, – нависнув над ним, сказал тогда Йонг Су, сверкая глазами. – Я мог бы всю жизнь слушать, как ты поешь.

Мэтт, все еще опьяненный очарованием вечера, закрыл глаза и запел. Под звуки его голоса, Йонг Су лег на свое место, и Уильямс бросил на него взгляд украдкой. Вместо того чтобы отвернуться к стенке, Им сжал руки Мэттью в своих и посмотрел прямо ему в глаза. Тогда Мэтти был слишком рад, что Йонг Су вообще считает его своим другом, и не слишком задумывался о других чувствах, поэтому просто улыбнулся в ответ. Он боялся представить, что мог бы натворить, окажись сейчас в похожей ситуации. Он бы все отдал, только бы снова в ней оказаться.

– Ты не просто публика, – тихо пробормотал он.

На секунду – когда Йонг Су неловко улыбнулся уголками губ – Мэттью проклял себя и свои глупые чувства, которые уже с трудом мог сдерживать. Но потом Им рассмеялся, хлопнул его по плечу, как ни в чем не бывало, и потащил в класс.

От бессилия хотелось плакать.

Как Мэтти и ожидал, на обеденном перерыве оба агента куда-то испарились. Судя по всему, Альфред действительно нашел для них подходящий номер, и Мэттью позволил себе немного расслабиться. Если у Йонг Су будет куча дел, то про него он даже не вспомнит. В последнее время у него и без кучи дел это прекрасно получалось.

О том, как сильно он заблуждался, Йонг Су сообщил ему на следующей же перемене.

– Почему ты так не хочешь петь? – он присел на парту к Мэттью и посмотрел на того сверху вниз изучающим взглядом.

– Чувствую себя неуверенно, начинаю запинаться, забываю слова, – Мэтт слабо улыбнулся и развел руками. – Я не хочу испортить концерт.

– Как же ты тогда выступаешь в драмкружке? – нахмурился Йонг Су.

– В драмкружке я не один, – парировал Мэттью – он сам удивлялся своей сноровке.

Им задумчиво почесал голову.

– Хочешь, – он вдруг покраснел, – я выйду с тобой? – Мэтти вздрогнул от этого предложения, и его сердце забилось чаще. – Буду держать микрофон, или изображать дерево, или… – Йонг Су замялся. – Постой-ка, у меня есть идея получше! Что, если аккомпанировать тебе будет наша группа? Хотя нет, стой, не нужно никакой группы, – он замахал руками. – Попросим учителя Эдельштайна нам помочь!

– Что? – только и смог выдохнуть Мэттью.

Йонг Су просиял, почувствовав, что жертва дала слабину. Он тут же приобнял Мэтта за плечи и воодушевленно затараторил.

– Если ты нервничаешь, когда выступаешь один, мы просто можем найти тебе компанию, и никто лучше музыканта с этим не справится. А кто у нас в «Кагами» главный специалист по музыке? – Уильямс промолчал. – Правильно, Родерих!

– Йонг Су, прошу тебя, хватит, – взмолился он. – Для выступлений драмкружка мне не приходится вытягивать ноты, но я и там не всегда могу держать себя в руках. Пойми, я не могу петь для широкой публики.

– Пой не для широкой, – пожал плечами тот и улыбнулся как-то уж слишком скверно. – Ты же сам говорил, что я не просто публика, – Мэттью пришлось кивнуть. – Тогда спой только для меня, Мэтти.

Этому он уже не мог сопротивляться.

Йонг Су собирался сходить с ним на первую репетицию, чтобы убедиться, что эта покорность – не какой-то хитрый прием, чтобы от него отделаться, но перед дверью в кабинет музыки Мэттью остановился.

– Я не сбегу, не волнуйся, – улыбнулся он. – Но пусть моя песня будет для тебя сюрпризом, ладно? Иначе какой смысл мне петь ее перед всеми?

– Звучит интересно, – подмигнул Йонг Су. – Я согласен с твоими условиями.

Они пожали друг другу руки, и Им тут же исчез в переплетении коридоров, а Мэтт остался один на один с дверью. Он мог бы сбежать сейчас, но совесть и бесконечное чувство вины перед Йонг Су наверняка заставили бы его вернуться. Поэтому Мэттью, постучав, заглянул в кабинет.

– Учитель Эдельштайн? – позвал он.

Тот оторвался от заполнения бумаг и посмотрел на Мэтта своим фирменным «зачем пожаловал, уходи» взглядом.

– Я хотел бы спеть на прощальном концерте, – помявшись немного, продолжил Уильямс. – И, если вас не затруднит, вы могли бы мне аккомпанировать?

– Твое рвение похвально, Мэттью, – Родерих поднялся из-за стола. – Но сможешь ли ты выступить достойно? – он подошел к фортепиано и, откинув крышку, сыграл простенькую мелодию. – Знаешь эту песенку про звездочку?

– Знаю, – Мэтт подошел ближе и встал у учителя за спиной.

Родерих кивнул ему, перебрал ноты для второй руки и заиграл. Мэттью вступил, когда мелодия начала повторяться.

– Twinkle, twinkle, little star, – он мягко протянул окончание. – How I wonder what you are! Up abo…

Родерих остановился и повернулся к нему с выражением искреннего недоумения на лице.

– Как долго ты собирался скрывать свой талант? – строго спросил он. – С такими данными ты мог бы!..

Мэттью знал, что он «мог бы» – все учителя твердили ему об этом в один голос, – но он никогда не распоряжался собственной жизнью на самом деле. Родерих, видимо, подумал о том же, потому что оборвал себя на полуслове.

– Какую песню ты бы хотел спеть? – спросил он вместо этого.

– Честно говоря, я не думал об этом, – Мэттью невольно покраснел под строгим взглядом учителя. – Мой друг попросил меня спеть, и я не смог ему отказать.

– Вот как, – Родерих приподнял брови. – Тогда о чем?

– Мне все равно, наверное, – пробормотал Уильямс. – Что-нибудь достаточно грустное, только и всего.

Родерих подавил тяжелый вздох.

– Слушай, Мэттью, – он поднялся со своего места и положил руки Мэтту на плечи. – Я знаю, ты не хотел оказаться в этой ситуации, – тот кивнул. – Но раз уж ты в ней оказался, постарайся извлечь для себя как можно больше выгоды. Вырази в своей музыке все то, что не можешь выразить словами.