Текст книги "Daigaku-kagami (СИ)"
Автор книги: lynxy_neko
сообщить о нарушении
Текущая страница: 36 (всего у книги 78 страниц)
Раньше Феличиано казалось, что брат его не замечает… Он позволил себе косую, совершенно несвойственную ему усмешку. Раньше его любили, о нем заботились, оказывали знаки внимания, холили и лелеяли, как оказалось. Раньше он был нужен, как брат, которого можно любить и – иногда, в качестве бонуса – целовать, так сладко и долго, что становилось невыносимо тесно в груди. Но ведь люди начинают ценить что-то, лишь потеряв это, верно? И теперь, выслушивая от Ловино раздосадованное шипение или требовательный приказной тон, Феличиано понимал, как заблуждался, полагая, что Ловино интересует лишь его глупый Тони.
– Я так скучаю, братик, – всхлипнув, одними губами прошептал он, отстраняясь от Ловино.
Ему физически больно было смотреть на этого «нового» брата – больно и неприятно. Феличиано просто хотел вернуть все, как раньше, чтобы Ловино снова рассказывал о происшествиях в драмкружке, снова просил приготовить что-нибудь вкусненькое, снова приходил в мастерскую посмотреть на его картины. Но что он мог сделать, если сам Ловино не желал идти на контакт?
Уже почти выйдя за дверь, Феличиано обернулся, впиваясь в Ловино взглядом. Неожиданно стало кристально ясно, что он мог сделать, и что ему стоило бы совершить давным-давно. Настолько очевидно, что даже стыдно было за свою глупость. Протянув задумчиво излюбленное «ве-е», Феличиано растянулся в глупой привычной улыбке, гораздо более искренней и настоящей, чем раньше, и отправился в душ, напевая под нос все ту же популярную песенку.
Обычные ежедневно повторяющиеся процедуры на время выветрили из головы все ненужные тяжелые мысли, оставив там только легкую мелодию да предвкушение чего-то большого, значимого. После контрастного (по рекомендации Людвига, конечно) душа и легкого завтрака, состоящего из кефира и какого-то специального хлеба с сыром (по все тому же наставлению), Феличиано даже вновь почувствовал себя человеком. Приветливо улыбнулся соседям, буквально влетел в светлую комнату с нешелохнувшимся любимым братом на кровати, облачился в школьную форму, подхватил, как перышко, увесистую сумку с учебниками, и поспешно выпорхнул из блока, сливаясь с толпой спешащих на учебу сонных ребят. Он даже удивился, почему сам не находится в точно таком же состоянии «зомби», но быстро отбросил размышления по этому поводу: чего-чего, а думать хотелось меньше всего.
Наверное, Феличиано любил бы школу гораздо больше, учись в ней не только мальчики, но и девочки, с которыми было бы, о чем поговорить, и которые уж точно не дали бы Варгасу заскучать. Он бы любил ее немного, но все же больше, если бы с ним в классе хоть раз оказывались более-менее близкие друзья с параллели: Кику и Артур. Но – увы: «Кагами» был и оставался закрытым частным колледжем-пансионом для мальчиков, а Хонда и Керкленд упорно продолжали учиться в одном классе друг с другом, но никак не с ним. У Феличиано, конечно, были друзья-приятели, да только общение с ними не доставляло такого уж большого удовольствия – ни ему, ни им. Это, в совокупности с тем фактом, что на уроках еще и точно будут допрашивать домашку и пройденный ранее материал, делало еще более странным такое хорошее настроение. Настолько хорошее, что он даже дружелюбно улыбнулся Каррьедо, чем, кажется, заставил того поперхнуться и задуматься о приближении конца света. Но реакция Тони мало волновала Феличиано, ибо он был уже далеко – и физически, и мысленно.
Поздоровавшись с пока еще немногочисленными одноклассниками, Варгас подготовился к математике, которая грозила собой испортить так хорошо начинающийся денек, и откинулся на спинку стула, сыто прикрыв глаза. Он хотел подумать о предстоящих делах, но усталость дала о себе знать, и Феличиано, сам того не заметив, улегся на стол и задремал. Ну, то есть ему так показалось: сквозь сон он слышал смех одноклассников, чужие разговоры, зевки, хлопки учебников и парты – все, что обычно сопровождало подготовку к уроку. А на деле же дремой оказался глубокий, крепкий сон – настолько крепкий и глубокий, что учителя и ребята отчаялись дозваться Феличиано и, махнув на него рукой, оставили, как лежал.
Проснулся Варгас посреди литературы, тут же нарвавшись на укоризненный взгляд преподавателя. Утерев щеку, по которой во время сна стекала слюнка, Феличиано попытался понять, где находится и, вообще, какой сейчас год, правда, безуспешно, так как из-за лекции не мог дозваться никого из приятелей. Присмотревшись, прислушавшись и соотнеся в голове ряд фактов, он также смекнул, что после этого урока – большая перемена. Обеденный перерыв, во время которого он сегодня утром договорился встретиться с Людвигом, чтобы перекусить пиццей. На губах расползлась глупая улыбка, не оставшаяся незамеченной для учителя – тот строго одернул Феличиано, заставив повторить какие-то определения, которые тот, как человек, не далекий от искусства, давным-давно знал наизусть.
После этого инцидента Феличиано стал предусмотрительнее: затаился за широкой спиной сидящего впереди амбала, скрючившегося за небольшой партой и упорно что-то строчащего в своей тетрадочке, глаз надолго не закрывал, и голову на парту прикладывать не спешил – не хватало ему еще проспать встречу с Людвигом! Феличиано снова улыбнулся, вспомнив выражение лица Мюллера, но едва не подскочил на месте, когда задумался: «А с чего бы мне так, собственно, радоваться?» Подумаешь, какой-то обед… Нет, конечно, в меню сегодня пицца, так что совсем не «какой-то», но счастлив-то он был вовсе не поэтому. «Заигрался», – решил Варгас и тряхнул головой, отгоняя неприятные мысли о предательстве любимого брата, еще и подкрепленные утренним инцидентом.
Дурацкое совпадение ли, судьба ли, а на уроке они проходили тему честности в мировой литературе. Учитель читал лекцию, пока лишь упоминая произведения, с которыми им придется работать в дальнейшем, урок-то был вводным, но уже вставлял поучительные реплики, в духе: «Чтобы быть честным перед другими, нужно, прежде всего, быть честным перед самим собой», чем заставлял случайно ловящего такие фразы Феличиано погружаться все глубже в печаль. Он понимал, что нужно все, наконец, обдумать, но не спешил этим заниматься. Зачем? Ведь ситуация такая нестабильная: с Ловино происходит что-то странное в дурном смысле этого слова, так что Варгас даже не мог ручаться, что это тот же самый человек, Мюллер силится сопротивляться, хотя, конечно, и не может – но он ведь до сих пор даже ни разу не попытался поцеловать Феличиано! Это его полное отсутствие инициативы возмущало того больше всего: он, вроде, со своей стороны все сделал – и обниматься лез, и говорил всякие милые вещи, и практически поселился у учителя Мюллера; Людвиг даже откликался на это – мило краснел, помогал, поддерживал во многом, не сопротивлялся; но ни разу, ни разу, черт бы его побрал, не сделал сам и шагу навстречу!
Как будто ему все равно. Как будто его чувства такие же, как были у Ловино – потискать, понянчиться, прикоснуться нежно, сделать какой-то тонкий намек… и тут же исчезнуть, сбежать! Но такое ведь язык не поднимется хотя бы симпатией назвать, куда уж там любовь до гроба? И от этих мыслей было до тошноты обидно: снова, вновь и вновь его не воспринимают серьезно, опять думают, что он просто чудной дурачок со своими странными привычками и дикими поступками, в очередной раз не понимают всей серьезности, всей дальности намерений, всей глубины чувств.
«Глубины чувств?» – Феличиано даже дыхание задержал, поймав себя на этой мысли, и совершенно не обратил внимания звонок с урока. Для красного словца он, конечно, всякое мог подумать, но с каких пор мысли о Ловино и Людвиге так тесно связаны, так похожи друг на друга? И – главное – с каких пор это перестало казаться неправильным? Это же Людвиг – чертов немец, идеальный робот, жестокий тиран, жутковатый мучитель! Он же с него семь шкур содрал, он же из него столько пота выжал, он же его душу – душу! – заточил в тесные рамки правил! Почему же мысли о нем так легко сливаются с мыслями о любимом Ловино? Откуда нежность, трепет? Как так вышло? Как человек, которого он собирался просто использовать, а потом выкинуть, как салфетку, о которую вытерли руки, стал таким близким, что одна мысль о разлуке с ним вызывает в груди такой знакомый спазм?
– Эй, просыпайся, – кто-то потрепал Варгаса по макушке, и он, подняв голову, глупо улыбнулся однокласснику. – Обед проспишь.
– Ве-е, – он потянулся, разминая затекшие конечности. – Спасибо.
– Не за что, – благодарность застала одноклассника уже на пороге, но он все равно обернулся с улыбкой.
Феличиано поспешил следом: он не хотел заставлять Мюллера ждать и немного боялся, что тот забудет про его приглашение. Деньги из сумки в карман брюк, коридор, несколько лестничных пролетов вниз – столовая. Из большого зала доносился возбужденный гул голосов, уже с порога видна была длина образовавшейся очереди – ребята из «Кагами», оголодав за те несчастные четыре урока, спешили набить животы самой вкусной едой. Некоторые счастливчики, конечно, приготовили себе сами, но большинству было элементарно лень. Феличиано подумал, что вполне мог бы приготовить себе обед сам, если бы пропустил сегодняшнюю тренировку с Людвигом, но тогда он не получил бы официальное разрешение на два куска пиццы и согласие на совместный обед. Решив, что собственная стряпня не стоит таких жертв, он оглядел толпу учеников и даже маленькую очередь в учительском окошке на предмет наличия Людвига, но того, кажется, еще не было. Это заставило Феличиано облегченно выдохнуть: успел.
– Извини, что заставил ждать, – немного неуверенный голос совсем рядом, откуда-то сверху, заставил Варгаса испуганно дернуться в сторону.
– Ты пришел! – едва сообразив, кто перед ним, он повис на шее Людвига, с удовольствием отмечая на щеках того знакомый румянец. – И правда позволишь мне есть пиццу! – Феличиано уже бодро направился в конец очереди, но обернулся, вопросительно глядя на учителя Мюллера, который не спешил следовать за ним. – Людвиг?
– Воспользуемся окошком для учителей, – указав на «свободную кассу», пояснил тот.
На лице Феличиано расплылась счастливая улыбка, и он вприпрыжку подбежал к Людвигу, напевая что-то невнятное, чтобы через него сделать свой заказ. Дабы поддержать его, Мюллер взял себе то же, что и ему: овощной суп, два куска пиццы и свежевыжатый сок. В меню, конечно, по правилам стояло пюре с отварным мясом вместо итальянской кухни, но обещание нужно было выполнять: Феличиано делал успехи в спорте, а он, Людвиг, поощрял его за это разрешением питаться пиццей и, реже, пастой, которую, к слову, готовил Варгас просто божественно. И из-за этого Людвиг все реже мог отказать ему в невинной просьбе поужинать чем-то из привычного рациона.
– Приятного аппетита, – сглотнув образовавшуюся при виде любимого блюда слюну, пробормотал Феличиано, тут же набрасываясь на лакомство.
– Приятного… – Людвиг только взял столовые приборы, готовясь к обеду, когда, взглянув на Варгаса, заметил, что с одним из кусков пиццы тот уже расправился, и скоро та же участь постигнет последний.
Благо, суп заставил Феличиано повозиться, так что закончили трапезу они почти одновременно. Феличиано немного нервничал: все-таки не каждый день говоришь учителю такие слова, да и обедаешь с ним вообще, хотя ему, человеку, принимавшему душ и ночевавшему и Людвига чаще, чем у себя, казалось бы, не было смысла волноваться о подобных мелочах. Дождавшись, пока Мюллер отопьет свой сок, он, неожиданно покраснев и растеряв красноречие, решил подать голос:
– Ве-е, Людвиг, я… – пронзительный взгляд голубых глаз, словно бы говорящий: «Я знаю, что ты натворил, и, если ты немедленно не извинишься, буду долго и мучительно пытать тебя самыми изощренными способами, которые только изобрел мой народ», заставил Феличиано осечься. – В общем… Ве-е-е-е… – последнее прозвучало так жалобно, что ему и самому стало себя жаль, так что Варгас даже носом шмыгнул.
– Что-то случилось? – Людвиг обеспокоенно посмотрел на Феличиано, растерянного и покрасневшего: тот как будто собирался признаться, что именно он в прошлом году на стене в туалете написал «Мюллер – козел!»
– Я… – Феличиано аж зажмурился и, шумно набрав в легкие побольше кислорода, поспешно выпалил: – Я-не-смогу-сегодня-прийти-на-тренировку!
Пугающая тишина несколько поразительно долгих мгновений, а затем – тихий смешок. И Феличиано, не веря своим ушам, приоткрыл один глаз, через щелку замечая сначала легкий румянец на щеках, потом – счастливую улыбку. И этот смех уже не казался чем-то диким из уст Людвига, потому что от такой картины у Варгаса чуть кровь носом не пошла.
– Извини, – вытирая из уголка глаза незаметную слезинку, Мюллер с умилением взглянул на него, – просто я ждал чего-то действительно ужасного…
– То есть мне правда можно сегодня пропустить? – недоверчиво переспросил Варгас, все еще не спеша открывать второй глаз.
– Конечно, – великодушно кивнул Людвиг. – Еще в самом начале наших занятий я сказал, что ты можешь приходить, когда пожелаешь.
– Спасибо! – счастливо взмахнув руками, так что стакан с соком чуть не отправился на свидание с полом столовой, Феличиано вскочил, перегибаясь через столик, и заключил Людвига в крепкие объятия. – Я обязательно-обязательно все отработаю и на следующей тренировке покажу самые высокие результаты!
– Будь осторожен, – неловко похлопав его по плечу, смущенно выдавил Мюллер.
– Так точно, капитан! – отсалютовав, Феличиано плюхнулся на свое место.
***
Вечер навалился неожиданно быстро. Казалось, только недавно Феличиано заглянул в свою комнату, чтобы положить сумку, застав там все так же безмятежно спящего Ловино, а теперь на небе уже вовсю перемигивались звезды, и ветер, приносящий теплый воздух с побережья, не мог спасти от пронзительного февральского холода. Феличиано не хотел ничего испортить, поэтому весь вечер околачивался возле общежития, скрываясь за деревьями парка и высматривая знакомый силуэт в окнах холла и дверном проеме. Его не должны были заметить, иначе – все пропало.
Когда ночь полноправно вошла в свои права, Феличиано пожалел, что не захватил с собой какого-нибудь хилого шарфика или лишнего свитера. Он продрог от долгого стояния на улице, у него затекла спина, хотелось есть, отдохнуть. Одно хорошо – уроки делать не нужно было, все-таки выходной день завтра, да и это счастье омрачалось тем, что он, вместо того, чтобы заниматься в мастерской или хотя бы тренироваться с Людвигом, шарился по кустам, выслеживая собственного брата. Мало ему того, что это ужасно стыдно и неудобно, словно бы он какой-то маньяк.
Спустя еще какое-то время, в воображении Феличиано равное вечности, а на деле – примерно часу, ему стало казаться, что все напрасно, что сегодня Ловино никуда не пойдет, или что он уже успел проскользнуть незамеченным. Зря потраченный день определенно наводил на грустные мысли, за которым Варгас едва не пропустил из виду Ловино, когда тот, воровато оглядываясь, вышел, ссутулившись, из светлого здания общежития. Феличиано вздрогнул, дернулся в своем укрытии, чем выдал бы себя, не будь его брат так увлечен тем, что ему, видимо, предстояло там, за воротами «Кагами», но все-таки смог бесшумно проследовать за Ловино.
Тот шел быстро, спрятав голову в плечи, будто боялся, что кто-то может его окликнуть. Иногда он вздрагивал от шума чьих-то голосов, резких вскриков или неожиданных взрывов хохота. Феличиано хорошо знал направление движения Ловино – не потому, что сам был завсегдатаем этого заведения, конечно, просто так уж получилось – он направлялся в местный молодежный клуб, где продавали все и всем. У местечка была, наверное, даже более дурная слава, чем у близлежащего бара, куда тоже частенько захаживали ученики колледжа, поговаривали даже, что там кого-то убили во время пьянки. И когда он был уже уверен, что Ловино направляется прямо в это логово разврата, тот неожиданно свернул в близлежащий темный тесный переулок. Отсутствие вообще какого-либо освещения сильно напугало Феличиано, но он решил, что раз уж взялся за это дело, должен довести его до конца. «Тем более, – решил он, – в такой мгле меня точно никто не заметит». Кстати, Ловино, кажется, прекрасно здесь ориентировался, потому что он, не запнувшись и не матюгнувшись ни разу, что уже само по себе было странно, постучал в какую-то дверь. Та приоткрылась, и свет из щелки вырвал кусок кирпичной стены напротив и бледное, как у покойника, лицо Ловино.
– Мне нужна помощь, – еле слышно пробормотал он, так что Феличиано едва разобрал. – Пожалуйста, дайте мне ее…
– Ты принес деньги? – пренебрежительно отозвались с той стороны.
– Нет, но я принесу! Клянусь, я все отдам… – впиваясь пальцами в косяк, чтобы не позволить закрыть дверь, ответил Ловино.
– И где ты возьмешь такую сумму? – рука в черной кожаной перчатке и таком же рукаве куртки оттолкнула его от входа, так что Ловино упал, не удержав равновесия. – Ты – ничтожество – даже если продашь всего себя и своих родственников на органы не расплатишься и наполовину!
– Но мне нужно! – Варгас почти рыдал, и если бы Феличиано не знал, что это действительно его брат, никогда бы не поверил, что этот унижающийся, едва ли не на коленях выпрашивающий что-то отброс – его любимый Лови.
– А мне нужно, чтобы ты проваливал и не возвращался, пока не соберешь деньги! – холодно отрезал мужчина по ту сторону двери. – Лучше уходи, пока мне противно поднимать на тебя руку, или серьезно нарвешься, Варгас. Хотя ты уже нарвался, судя по приказам босса.
– Постой, прошу, умоляю! – черный силуэт, который никак не мог быть Ловино, предпринял жалкие попытки подползти к заветному свету.
Феличиано видел со своего места, как он вцепился пальцами в руку собеседника, как потянулся к ней губами, видимо, целуя, как снова опустился на колени… Он с трудом поборол рвотные позывы, отвернувшись, не желая больше смотреть подобное унижение. Феличиано, конечно, знал, что ничем хорошим Ловино не занимается, но никак не ждал увидеть что-то подобное. Он даже надеялся наивно, что его Ловино просто связался опять с уже местной мафией или якудза.
– Недомерок! – когда свет из широко распахнувшейся двери раскрыл его убежище во мраке, Феличиано действительно испугался.
Он буквально почувствовал на себе испепеляющий взгляд того, кто заставлял Ловино так себя вести, и, обернувшись, столкнулся с ним лицом к лицу. Мужчина, весь одетый в кожу, за волосы держал Варгаса, уже занеся руку для удара. Но смотрел он не на Ловино, а прямо в глаза ему, Феличиано. Криво усмехнувшись, он одним легким движением кинул Ловино куда-то в недра здания и, подмигнув замершему в самом, наверное, большом ужасе в своей жизни, оставшемуся на улице Феличиано, захлопнул массивную железную дверь, словно бы навсегда отрезал его от брата.
***
– Ве-е, Альфред, могу я увидеть Антонио? – мягко улыбаясь, почти пропел Феличиано.
– Конечно, – Джонс ослепительно улыбнулся, пропуская его в блок. – Тони, к тебе гости! – громогласно завопил он, пару раз ударив в дверь соответствующей комнаты.
– Гости? – сонный растрепанный Каррьедо высунулся наружу, тут же сталкиваясь со странным взглядом Феличиано. – Ты?! – он поспешно забрался обратно к себе, приглаживая волосы и натягивая рубашку. – Чем могу помочь? – Антонио обаятельно улыбнулся, вновь показавшись из комнаты.
– Как давно ты последний раз видел Ловино? – тихо спросил Феличиано, тут же поджимая губы: обращаться к Тони за помощью было последним, что он хотел сделать в своей жизни.
– Около месяца назад, в школе, – тут же помрачнев, в тон ему ответил тот. – А в чем дело?
– Он уже который день не ночует дома, – слезы комком подступили к горлу, так что Варгасу трудно было говорить. – И еще… я проследил, куда он уходил по вечерам, – совсем тихо добавил Феличиано. – Мне нужна твоя помощь… Нет, не так. Ему нужна твоя помощь, Тони!
Он. Просит. Антонио. Фернандеса. Каррьедо. О помощи. Для обоих это было чем-то настолько невероятным, что элементарно вводило в ступор и мешало нормально изъясняться.
– Идем, – махнув Феличиано рукой, чтобы тот следовал за ним на кухню, напряженно сказал Антонио. – Расскажешь все, что знаешь, за чашкой чая. Тебе нужно успокоиться.
========== Действие седьмое. Явление IV. Эффект бабочки ==========
Явление IV
Эффект бабочки
Это был ясный полдень: ни одного облачка на голубом-голубом, до рези в глазах, небе, большое, круглое, яркое солнце, ослепляющее своими безжалостными лучами, и страшная духота, такая, что больно было просто вдохнуть поглубже. Вокруг, куда ни глянь, раскинулись джунгли – бесконечное множество деревьев всевозможных пород, ценных и не очень, красивых и, порой, пугающих. Земля под ногами была мягкая, рыхлая – недавно прошел дождь, один из множества в этот странный переменчивый сезон, и в некоторых рытвинах скопилась мутная вода. Мир вокруг бурлил жизнью, отовсюду раздавались вскрики животных и птиц, под ногами то и дело пробегали странные создания, названий которых даже он, матерый путешественник, не знал.
Он задыхался от жары, валился с ног от усталости и хотел только одного: выбраться хоть к какому-нибудь подобию цивилизации. Влажные экваториальные леса Бразилии оказались слишком трудным препятствием для него, он потерял нож, заблудился и оголодал. Звенящий от зноя воздух, наполненный странными пугающими, несмотря на разгар дня, криками, давил на плечи, как многотонный мешок, буквально вынуждая опуститься на землю. Вода давно кончилась, но он старался удержаться от соблазна выпить из лужицы – слишком опасно, хотя умереть от обезвоживания тоже было не слишком заманчивой перспективой. Щека быстро встретилась с теплой, хотя и более прохладной, чем воздух, землей, он прикрыл глаза, а открыв их спустя несколько минут, обнаружил, что на каком-то невысоком кустарнике рядом с ним сидит большая, красивая, пестрая бабочка.
Его здесь не должно было быть. Само присутствие человека в месте столь глухом и забытом казалось чем-то неправильным, противоестественным. То, что именно в этот момент он окажется именно в этом месте, что ему захочется вдруг – просто так, ни с того ни с сего – протянуть руку в бесполезной попытке схватить прекрасное создание, хотя он ведь был простым путешественником, просто смотрел всегда, никогда и ничего не отнимая у матушки Природы, – этого никто бы не смог предсказать. Никогда-никогда, ни один самый совершенный компьютер не смог бы этого сделать, учитывая даже все факторы. Кроме одного. Ведь ни один компьютер пока не может понять, что творится в голове у человека, что заставляет его совершать те или иные поступки, какие есть закономерности и законы там, в черепной коробке. Это хаос.
«Мышка пробежала, хвостиком махнула, яичко упало – и разбилось»¹. Как бы неправильно, нелогично, незакономерно это ни было – он взмахнул рукой в отчаянном жесте, жалкой попытке поймать хоть кого-то, кто бы разделил его боль. Бабочка, едва почувствовав колебания воздуха от его жеста, взмахнула красивыми, большими, пестрыми крыльями и быстро затерялась где-то в пронизываемой солнечными лучами листве.
А дальше – … Все знают, что было дальше. История-то смутно знакомая, как будто на слуху постоянно – то ли сейчас, то ли раньше была. И слова такие – ключевые. Бразилия. Бабочка. Хаос. Разбитое яичко.
Торнадо в Техасе – вот что было дальше.²
***
Феличиано любил своего дедушку. В отличие от того же Ловино, он всегда отзывался о нем очень тепло, был рад его появлению и часто искренне улыбался. Гай воспитал его, забрал из Италии к себе в Японию, помог подготовиться к вступительным экзаменам в «Кагами». Помимо прочего, именно Гай помог ему решить проблему с физкультурой и, по большому счету, познакомил с Людвигом. Феличиано был безмерно благодарен Кассию, который, несмотря на приличный возраст, недавно уже переваливший за пятый десяток, все еще выглядел и чувствовал себя на тридцать. Варгас действительно любил своего дедушку, а тот отвечал ему взаимностью: всегда поддерживал, старался помогать во всем и внимательно следил, чтобы в жизни у его любимого внука все-все было хорошо.
Только сейчас у Феличиано все было далеко не радужно. Это сказывалось и на успеваемости – оценки стали ухудшаться, и на клубной деятельности – он сравнительно редко посещал мастерскую, и на дополнительных занятиях физкультурой – результаты его снова сползли ниже «серебряной» нормы, вызвав немое удивление Людвига и еще большее расстройство самого Феличиано. Наверное, поэтому дедушка Гай, как называл его Феличиано, и заинтересовался его жизнью, ну, а вместе с ним и жизнью его непутевого братца, Ловино – ведь тот всегда оказывал на Феличиано слишком уж большое влияние, из-за чего, помимо скверного характера, тоже никогда не нравился Гаю. Ловино вообще спасала лишь любовь брата, иначе Кассий бы так и оставил его с родителями в Италии.
Как бы то ни было, Гай выяснил, что Ловино уже довольно долгое время не посещал учебные занятия. Это немало напрягало всех его учителей, ибо близились итоговые экзамены, и, что было еще более странно, примерно столько же он не пользовался своим пропуском на территорию. То есть выходило, что Ловино, не сказав любимому дедушке ни слова, сбежал куда-то далеко и, очевидно, надолго.
Несмотря на то, что в любимчиках Ловино у Гая не числился, он был каким-никаким, а все-таки его внуком, и легкая тень беспокойства, спустя ночь серьезных размышлений в одиночестве, превратилась в панику. Потому что это был Ловино. Он и в тринадцать-то лет умудрился связаться с сицилийской мафией, бегал по мелким поручениям «боссов», а спустя какое-то время оказался в центре потасовки двух мафиозных кланов с участием кастетов, ножей и пистолетов, а также дядечек под два метра в ширину и высоту – те могли, как ему тогда показалось, просто случайно раздавить его, наступив, не глядя, – из которой Варгас едва выбрался живым и почти здоровым: пара царапин, синяков и ушибов, конечно, не в счет. Сейчас Ловино был, по итальянским меркам, уже совершеннолетним. И сейчас он мог выкинуть нечто куда более опасное, глупое и непредсказуемое, чем вступление в ряды каких-нибудь якудза.
Гай, на самом деле, даже не рассматривал этого варианта, не спрашивал у знакомых и ничего не выяснял. После того давешнего случая Ловино получил от родителей шикарную взбучку, с трудом смог сбежать от мафиози, для которых он оказался каким-то там источником информации, правда, не без помощи Гая, организовавшего ему и Феличиано переезд в Японию, и точно навсегда запомнил этот урок. Потому что Кассий долго читал ему нотации по этому поводу, расписывал в красках перспективы подобной жизни и даже угрожал – тем, что сдаст обратно в Италию или раскроет мафии его местоположение. Поэтому Гай точно знал: его проблемный внучок вляпался во что-то гораздо более абсурдное и опасное. А еще он знал: Феличиано выяснил, во что именно. Потому что иначе тот бы вел себя совершенно по-другому – как минимум рассказал обо всем ему, попросил помощи, совета или еще чего, как делал обычно, когда жаловался на Ловино.
– И почему же мой любимый внук не в мастерской? – заглянув в комнату братьев и обнаружив там сжавшегося в комок на кровати Феличиано, пророкотал Гай, нависая над ним.
– Дедушка Гай! – Варгас вскочил, спешно натягивая на лицо подобие былой улыбочки, и обнял Кассия.
– Давненько ты меня не навещал, – потрепав его по голове, осуждающе сказал Гай. – Думал, в мастерской занимаешься, новый шедевр создаешь, зашел – а тебя там нет и давно уже не было.
– Ве-е, – задумчиво протянул Феличиано, отстраняясь от Гая, – вдохновения нет.
Это было почти даже правдой: после того, что он увидел, что сделал, и что произошло, он и думать не мог о чем-то или ком-то, помимо Ловино. Они с Тони ведь пытались вызволить его, приходили туда, где видели в последний раз, стучались в двери, хотели проникнуть внутрь… да только следов Ловино, как и какой-то подпольной организации, не было. Как будто испарились они. Или не существовали никогда.
– И где же твое вдохновение, – Гай иронично подчеркнул интонациями это слово, бросив при этом выразительный взгляд на застеленную кровать Ловино, – шляется?
– Дедушка Гай! – немного осуждающе выпалил Феличиано, слегка покраснев. – Так ты, значит, беспокоишься о Ловино? – невинно поинтересовался он, глупо улыбаясь.
– Не переводи тему, Феличиано, – строго одернул его Гай, поймав мимолетное удивление в до странного ясных коньячных глазах.
– Что ты имеешь в виду, дедушка? – все еще глупо улыбаясь, Варгас чуть наклонил голову набок, отчего торчащая завитушка забавно дернулась, подобно пружинке, и приложил к губам указательный палец, изображая озадаченность.
– Не прикидывайся, – устало вздохнул Кассий. – Я знаю, что Ловино давным-давно не появлялся на территории «Кагами». Где он?
– Он…
Феличиано не любил врать. Не любил и не умел. Никому. А уж тем более – любимому дедушке, который провел с ним столько времени, что давно научился читать, как открытую книгу. Он мог примерять различные маски, отмалчиваться, пытаться скрыть правду – малознакомые люди могли купиться на это, но те, кто знал Варгаса хотя бы несколько недель, уже улавливали неискренность, если, конечно, хотели ее уловить. Поэтому он замялся, не зная, что сказать Гаю, ведь рассказать правду, основанную частично на домыслах, было бы равносильно предательству, а ложь будет тут же раскрыта.
– Я не знаю, – наконец, тихо выдохнул он, стараясь не смотреть дедушке в глаза.
– Так что же тогда не ищешь его? – прищурившись, поинтересовался тот.
– Мы… поссорились, – еще тише пробормотал Феличиано, опуская голову все ниже и ниже.
– Конечно, тебя именно это и остановило, – кивнул Гай. – Он запретил тебе рассказывать мне об этом?
– Нет! – слишком поспешно взвился Феличиано, не успев подумать, что за это можно было бы зацепиться. – Я просто… Я правда не знаю, где он сейчас.
Ну, ведь это же действительно было чистой правдой: он не знал, где держат его Ловино. И Гай видел, что это правда, но не мог поверить – все-таки Варгас действительно был слишком привязан к своему брату, чтобы вот так просто отпустить его.
– Хорошо, – тяжело вздохнув, кивнул Кассий. – Как знаешь. Главное, не запускай себя, ведь жизнь-то только начинается. Я сделаю все, что в моих силах, чтобы вернуть этого засранца на место и вправить ему мозги, – он, ласково улыбнувшись, вновь потрепал Феличиано по рыжим волосам. – Ну, заходи как-нибудь на ужин.
Оставив его стоять посреди пустой комнаты, Гай, махнув на прощание рукой, вышел из блока, тихо прикрыв за собой дверь. Возможно, Феличиано действительно не знал, где находится Ловино, но ему точно были известны какие-то, видимо, малоприятные детали, которыми он не хотел или не мог поделиться даже со своим любимым дедушкой. И это заставляло Кассия задуматься о том, что нынешняя выходка Ловино вполне могла оказаться не просто безумной, а еще и противозаконной, реально опасной для жизни. И, если так, ему бы следовало немедленно вмешаться или как минимум просто отыскать Ловино.
