Текст книги "Daigaku-kagami (СИ)"
Автор книги: lynxy_neko
сообщить о нарушении
Текущая страница: 6 (всего у книги 78 страниц)
– Тим или Хенрик вполне способны на это, – возразил Антонио.
– Она должна быть достаточно соблазнительной, – Артур с хитрой улыбкой посмотрел на Франциска. – Роскошная женщина с ледяным сердцем – это ли не то, что ты всегда мечтал сыграть?
– А как же ее холодная расчетливость? Тим бы справился с этим лучше. Она должна быть строгой и спокойной, а Франциск слишком подвижный, – не уступал Каррьедо.
– А я согласен с Артуром, – встрял Альфред. – Если Франциск не будет перегибать палку, он изобразит ее такой женщиной, что у всех зрителей еще долго стоять будет.
– Ал! – Йонг Су дернул его за рукав. – Мне кажется, лучше сделать Королевой Тима. Потому что Франциск прекрасно сыграет Колдунью.
– Антонио тоже может с этим справиться! Или даже Кику – он милый и невинный, никто и не подумает, что она злодейка! – вступил в спор Ловино.
– Хонда будет Гердой! – Им повысил голос и хлопнул ладонями по столу. – Он… – растерявшись из-за наступившей вдруг тишины, Йонг Су запнулся. – Он единственный ниже Андресса, а еще он такой милый… Да он одним взглядом покорит публику. Представьте его в платье! Это было бы так… – Им глубоко вздохнул, утирая воображаемую струйку крови из носа.
Все на секунду замолчали, представляя себе не самые приличные картинки с Хондой в платье. Кику густо покраснел, собираясь возразить, но его опередили.
– Согласен, Кику должен сыграть Герду, – пробасил Геракл. – Остальные слишком нелепо будут выглядеть в детском платье.
– Хорошо, – кивнул Артур. – Но вопрос о Снежной Королеве остается открытым. Давайте пока его отложим. Еще одно мое предложение: на роль Оленя номинируется Альфред.
– Альфред? А не лучше ли будет Тони? Выглядит он крупнее, улыбка у него тупая, да и по жизни он олень, – заявил Ловино.
– Прости, Тони, но я согласен, – все одобрительно загудели, и тот сокрушенно склонил голову, принимая свою участь. – Тогда, Альфред, можешь быть Вороном. Он общительный и веселый, сыграть будет нетрудно, но придется выучить много текста. Справишься?
– Не вопрос, президент, – улыбнулся Альфред. – Вот только почему мой герой единственный умирает в конце? – отчаянно добавил он.
– Потому что ты один способен справиться с этой ужасной трагедией, – серьезно заявил Хенрик, похлопав Альфреда по плечу, и тут же рассмеялся.
– Раз с этим разобрались, то больше у меня предложений нет. У нас остались свободными роли Снежной Королевы, Колдуньи, матери Маленькой разбойницы, Вороны, Принцессы, Лапландки и Бабушки Кая и Герды, – зачитал Артур. – Франциск, ты сам кого сыграть хочешь?
– Я бы не хотел быть главной злодейкой, – задумчиво протянул тот. – Антонио прав, я слишком подвижен для нее. Колдунья, заманившая Герду, больше подойдет.
– Ну, хорошо. Все согласны? – и все были согласны. – Тогда роль Снежной Королевы достается Тиму. Хорошо, теперь по списку. Кто хочет сыграть бородатую мать Маленькой Разбойницы?
– Так она была бородатой? – Хенрик вскочил с места. – Тогда меня запишите! О мой бог, бородатая женщина… Андресс, мне пойдет борода?
– Ну… С этим тоже решили, – Артур снова уставился в список ролей. – Ворона. Геракл, Йонг Су?
– Думаю, мне лучше взять роль покрупнее. Принцессы, например, или Лапландки. Ворона даже говорит немного, ее можно исключить… – начал Геракл.
– Мы не будем никого исключать. Кто там до Вороны у нас?.. Колдунья, Ворон и Бабушка. Ну, Ворон быть Вороной не может, так что, Франциск, справишься с двумя? – тот кивнул. – Прекрасно. Тогда, Геракл, у Принцессы текста больше, сыграешь?
– Конечно, – согласился Геракл. – Но Бабушку у нас играть некому.
– Я смогу сыграть обеих, – заявил Йонг Су.
– Уверен? – Артур нахмурился. – Это будет твой первый сценический опыт.
– Конечно, уверен! Я же из Кореи – родины уверенности! – просиял Им.
Керкленд только вздохнул. Они всего лишь распределили роли, но сколько же времени и нервов это отняло… А предстояло еще и начать репетировать, и сто раз все поменять. Он посмотрел за окно – там уже сгустились сумерки. Странно было, что не пришел Тим, но его, видимо, задержал Иван – он часто оставался в лаборатории после занятий. Артур искренне не понимал, как кому-то может нравиться копаться в чужих кишках, но увлечения Тима не сильно его волновали.
– Тогда на этом и закончим. Всем спасибо, – Артур чуть нахмурился. – Я останусь прибрать зал, отдыхайте.
– Артур, mon cher¹, тебе помочь? – Франц плавно развернул его к себе, пока остальные собирали вещи.
– Иди уже, – Артур чуть вытянулся, касаясь губами щеки друга. – И побрейся наконец.
– Не задерживайся, а то мне придется тебя похитить, – Франциск рассмеялся и, скользнув на прощание ладонью по щеке Артура, буквально выпорхнул из зала.
Альфред, тайно наблюдавший за их разговором, скривился – что за глупые нежности? Разве могло Артуру действительно нравиться такое? И тут в его голове зародилась идея – бредовая, но которую между тем стоило испробовать. Ведь Альфред никогда еще, с самой их первой встречи, не оставался с Артуром наедине так, чтобы надоедливый Бонфуа не вертелся поблизости.
– Йонг Су! – позвал он и приобнял того за талию, старательно делая вид, что влюблен. – Прости, я останусь ненадолго.
– Конечно, Ал! – теплые губы на секунду замерли в нескольких миллиметрах от его щеки. – До завтра.
– Ты чего? – Альфред и не заметил, как Артур подошел совсем близко.
– Ой! Нельзя же так пугать, – засмеялся он. – Я помогу с уборкой, тут столько грязи – один ты будешь до утра возиться.
– Если бы мне нужна была помощь, я бы попросил Франциска остаться, – резонно заметил Артур. – Отдохни, неделька выдалась не из легких.
– Да что там, – отмахнулся Джонс, одновременно раскладывая документы на столе. – Швабра в подсобке, если ты забыл, – он улыбнулся фирменной голливудской улыбкой, повернувшись к Артуру.
– Если так хочешь помочь – повозись-ка со шваброй, – нахмурился тот. – Пока ты ходишь за водой, я подмету, а потом сам разберусь со сценариями. Кое-что давно пора выкинуть.
– Как скажешь, – Альфред отложил бумажки и залез в подсобку, откуда тут же послышался звон, лязг и грохот. – Артур! – жалобно позвал он.
Керкленд лишь вздохнул. Он предполагал, что Джонс может быть недотепой, но даже не представлял, насколько. Застал он его с ведром на голове: Альфред с трудом удерживал листы толстого картона для декораций шваброй и веником, перехваченными наподобие двух мечей. Первым делом Артур помог установить картон обратно к стене, а потом снял с любезно наклоненной головы ведро. В темноте голубые глаза Альфреда казались совсем черными и блестели, как звезды. Сердце Артура пропустило удар, когда их взгляды столкнулись – Ал смотрел, словно завороженный, и Артур тоже не мог отвести глаз. Сейчас, в этот момент, он был во власти Альфреда – полностью, без остатка, и чувство в груди – чувство, что так и должно быть, что так правильно – пугало его. Артур резко развернулся и вышел из темной подсобки.
– Вау, – выдохнул Джонс, ощущая, как его щеки нестерпимо жжет.
Через некоторое время он вспомнил, что нужно наполнить ведро – из зала уже слышался шорох веника, – а там можно и умыться, чтобы убрать, наконец, этот жар. Подхватив орудия труда, Альфред, пытаясь спрятать красное лицо, выскользнул из зала. Холодная вода немного помогла остудить голову, и он смог рассуждать более здраво.
«Это было очень странно. И так близко…» – он не знал, что было близко или к чему, но никак не мог избавиться от этой мысли.
На несколько мгновений, в тот момент, когда Артур снял с его головы ведро, Альфреду захотелось быть с ним вместе. Вот так просто. Никаких тебе бабочек в животе и искр перед глазами – Артур был его, и это казалось ему правильным. Когда тот ушел, не сказав ни слова, Альфред понял, что он ощутил то же самое. Артур испугался этих чувств, а он сам… Джонс тряхнул головой, отгоняя дурацкие мысли. Ему ведь должно быть противно! Почему он совсем-совсем этого не чувствует?
Виновник всех бед нашелся быстро: это ведь Йонг Су медленно, но верно внушал Альфреду, что любить парня – это совершенно нормально. И сам Артур тоже был виноват – нечего вести себя так холодно, Ал бы и не заметил его, и не запомнил, если бы тот не обошелся с ним так грубо. И он не стал бы оставаться сегодня, если бы Керкленд относился к нему так же тепло, как и к остальным. А еще… а еще!.. все виноваты. Потому что ушли. Он – Герой – лишь жертва обстоятельств.
Когда Альфред вернулся в зал, Артур заканчивал. Он убрал весь мусор в специальный пакет и отошел к столу, позволяя Джонсу заняться мытьем полов. Покончив с этим утомительным делом, Ал плюхнулся на соседний с Артуром стул.
– Как думаешь, нормально будет, если во время последней сцены мы сильно приглушим свет и развесим по сцене белые покрывала? Вентилятор будет их шевелить, звук добавим – и ужасная вьюга готова, – предложил Артур, указывая на какое-то место в сценарии, что лежал перед ним.
– По-моему, будет просто здорово. Если бы еще пустить в зал немного «снега»…
– Точно, – кивнул Керкленд и сделал пометку. – Жаль, что у нас нет девушек в колледже, они бы запищали от восторга, – усмехнулся он.
– А потом я вышел к ним, и они бы зацеловали меня до смерти! – засмеялся Альфред. – Ух, я так скучаю по девчонкам! Все эти коротенькие юбочки, пухленькие губки…
– Я понял, не продолжай, – Артур заинтересованно взглянул на Джонса. – Вы с Йонг Су вообще странная парочка – один мечтает о груди пятого размера, второй, вот, о пухлых губках. Иногда смотрю, как вы милуетесь, и чувство такое, будто все это просто фарс.
– Знаешь, – Альфред возмущенно посмотрел на Артура, – я тоже все никак понять не могу, почему ты встречаешься с Франциском! Я уже устал думать об этом. Вы же такие разные!
– Но на самом деле мы очень похожи, – улыбнувшись, пожал плечами Артур. – Просто ты этого не замечаешь, ведь совсем ни с кем из нас не общаешься.
– И это не моя вина, – вставил Ал.
– А еще я люблю его, – продолжил Артур. – Просто так, со всеми недостатками. Разве этого мало?
Альфред хотел что-то сказать, но запнулся и замолчал. Артур сказал это – сказал, что любит, – и Джонсу почему-то стало тоскливо и обидно.
– Прямо по-настоящему любишь? – тихо спросил он. – Ведь Франциск же…
– Парень? – Артур снисходительно улыбнулся. – Он бабник, любит похвастаться и ведет себя слишком слащаво, я все это знаю, – кивнул он. – Но я его действительно люблю – вот таким. И, знаешь, могу отличить, где чувства настоящие, а где – нет. Вы с Йонг Су просто ломаете комедию, ведь так? – он прищурился. – Признавайся уже, зачем вам все это понадобилось?
– Ну… – Альфред неуверенно огляделся по сторонам в поисках поддержки. – Он хочет Кику вернуть, вот я и согласился помочь. Мы хотели, чтобы он ревновал, вот только…
– Все без толку, – продолжил вместо него Артур. – Ты, может, слепой на один глаз, но Йонг Су должен видеть, какие сейчас отношения у Кику с Гераклом. Они без ума друг от друга.
– А ты, получается, такой знаток чувств, что все видишь, да? – чуть обиженно заявил Альфред.
– Нет, – нахмурился Артур. – Но не забывай, что я постоянно общаюсь с Франциском, а лучшего знатока любовных отношений нарочно не придумаешь. Скажи Йонг Су заканчивать с этим. Ну, невооруженным глазом видно, какие Кику и Геракл оба счастливые.
– Да знаю я, – пробубнил Альфред. – Но ведь Йонг Су его тоже очень любит. Что ему делать? Вот я бы на его месте ни за что не смирился. Герои не сдаются. Нам просто нужно сделать решительный шаг – и все получится, так-то!
– А ты не думал, что сделаешь только хуже? – Артур удивленно приподнял брови.
– Я сделаю все, чтобы мой любимый человек был со мной счастливее, чем со своим бывшим, – Альфред наклонился ближе и заглянул Керкленду в глаза.
– А как же чувства? Их не так-то просто забыть, – с ухмылкой подзадорил его Артур.
– К хорошему быстро привыкаешь.
– Так тебе нужна привычка, а не любовь?
– Любовь появится потом, со временем, если это судьба, – пояснил Джонс.
– А если нет?
– Тогда я буду в этом уверен и спокойно отпущу своего любимого человека. Главное, я буду знать, что попытался, – он оперся локтями на стол и посмотрел на Артура.
– То есть ты сломаешь чужую жизнь, просто чтобы попробовать?
– Если я смогу сломать, значит, это не была настоящая любовь. Разве настоящая не переносит всех лишений? – Альфред заинтересованно наклонился.
– Но какой решительный шаг сможет разбить поддельные чувства? – Артур тоже подался вперед.
– Хм. Даже не знаю…
– Значит, ничего и не получится, – самоуверенно заявил он. – Потому что хорошую подделку не сломать словами и особенным отношением.
– Я просто подойду и поцелую его! – выпалил Альфред. – Он поймет мои чувства, и его сердце само решит, принять их или отвергнуть, – он оказался так близко к Артуру, что чувствовал его дыхание. – Фальшь даст трещину. На десятый, на сотый раз, но она ее даст. И тогда… – подавшись вперед еще немного, Альфред замер.
– Тогда?.. – глаза Артура блеснули золотом, и Альфред на секунду забыл, что нужно дышать.
– Тогда придет злой Франциск, – грозно прогремело над ними.
Артур и Альфред тут же отодвинулись друг от друга, как будто их ударило током. Они и не заметили, что во время этого странного диалога на одном дыхании, их лица настолько сблизились. Зато это заметил Франциск, явившийся, как и обещал, забрать Керкленда. Всего он не слышал, но окончания фразы и общего вида картины ему хватило, чтобы сделать выводы. Ал никогда еще не слышал в голосе человека, обращавшегося к своему любимому, столько злости, адресованной ему, Альфреду.
– И заберет Артура спать, потому что ему завтра рано вставать, а он сидит и третий час чешет языком с каким-то беспечным самоуверенным американцем, который…
– И правда, я совсем забыл о времени! – Артур поспешно поднялся, виновато пряча глаза. – Прости, Альфред. Очень рад, что мы наконец поладили, – на этих словах Джонс готов был провалиться под землю, лишь бы не чувствовать на себе тяжелый взгляд Франциска. – До понедельника.
– До понедельника, – ослепительно улыбаясь, повторил он и первым вышел из зала.
Краем уха он слышал, как Артур привычно ругается на Франциска, запирая дверь в зал, но теперь Альфред улавливал в его голосе любовь, о которой тот говорил. Ему казалось, что несколько минут назад что-то в нем оборвалось, но от этого он чувствовал только теплоту внизу живота и прилив сил.
__________
¹ Bonjour, mes chers (фр.) – Добрый день, мои дорогие.
² «Вспомни о дьяволе, и он сразу появится», – не уверен, но, кажется, это часть цитаты из сериала «Сплетница». Полностью будет звучать: «Вспомни о дьяволе, и он появится в своем фирменном шарфе».
³ bien aimé (фр.) – любимый
========== Действие второе. (пра)Явление. Я нарисую мир ==========
Комментарий к Действие второе. (пра)Явление. Я нарисую мир
1) Здесь и далее все ()Явления – это ответвления сюжета, которые необязательно читать, если вы чего-то не приемлете. В данном случае это POV Феличиано. Не нравится такое – пропустите, вы ничего не потеряете, честно-честно.
2) Именно прАявление, как прабабушка или прадедушка, например.
3) Писалось (и читать можно тоже) под главную тему второго сезона Gunslinger Girl.
(пра)Явление
Я нарисую мир
Сегодня я проснулся рано, хотя был выходной. Все думают, будто я всегда сплю до полудня, и, хотя я часто именно так и делаю, мало кто может поверить, что по выходным я с самого раннего утра запираюсь в мастерской. Есть в этой комнатке что-то, способное успокоить меня, растворить в себе. Я и прихожу, больше чтобы успокоиться, привести в порядок мысли и чувства, чем просто порисовать.
Кто-то видит в этом проявление чудачества и смеется надо мной, но смеется только за спиной. Еще бы, если ты внук директора «Кагами», можно хоть тверк танцевать в костюме Адама на школьном фонтане, никто и слова в лицо обидного не скажет. И все-таки неприятно и гадко думать, что кто-то меня презирает. Ведь я же ничего не сделал этому человеку, я его даже, скорее всего, не знаю.
Наверное, если бы у меня был такой же характер, как у братика, я бы давно взял ружье помощнее и перестрелял их всех к чертовой бабушке. И вот этими руками вырвал бы языки у тех, кому не посчастливилось выжить. Но я, к великой радости окружающих, очень люблю людей. Может, они правы, и я правда мягкотелый тюфяк и размазня, но зато я не коварный маленький злодей, который в своей мастерской строит секретные планы по отмщению человечеству. Наверное, это хорошо. Странно: ведь никто еще не задумывался о том, что я когда-нибудь все-таки сорвусь. А может, задумывался, но решил, что даже в этом случае я ничего не смогу сделать? Глупые наивные людишки! Впрочем, это их проблемы. Я рад, что сейчас меня окружают люди, от которых исходит исключительно любовь. Может, у них не все чисто в прошлом, или они по выходным ходят убивать, но они хотя бы не притворяются. Они те, кто они есть. И они принимают всех такими, какие они есть.
Вот я, например. Это же всего лишь я – ни больше, ни меньше. Не блещу особым талантом, да и умом выдающимся никогда не отличался, но ведь они же за что-то постоянно нянчатся со мной. Никто не кричал, не насмехался, не издевался; смех, поддержка и печеньки – вот, что я от них видел. Это одна из двух причин моей невинности.
Вторая причина – моя мастерская. Только тут я могу обнажить свою душу, полностью раскрыться. Именно в мастерской, окруженный старыми набросками и запахом засохших красок, я летаю, я парю. Я свободен. Как же мало нужно простому человеку для счастья! Как писал один русский поэт:
«И – межзвездную дорогу
да мечту о скоростях.
Это, в сущности, – немного.
Это, в общем-то, – пустяк.
Невеликая награда.
Невысокий пьедестал.
Человеку мало надо.
Лишь бы дома кто-то ждал».¹
Всего лишь мечта о свободе и люди, которым я небезразличен. Кажется, что в соединении этих двух сил кроется все счастье этого мира. И пожалуй, мир никогда не бывает так прекрасен, как после пасты на ужин, приготовленной любимым братиком.
Но ни пасты, ни братика не было бы, не будь у меня моей мастерской. Наверное, грубо называть ее моей, ведь это помещение клуба рисования, но я все равно чувствую себя безраздельным хозяином этого места, его властелином и узником.
Сегодня я чувствую себя особенно подавленным. Наедине с собой я часто печалюсь, волнуюсь о чем-то совсем не важном, мне не кажется, что кому-то есть дело до мыслей, которые постигают меня в этот момент. Ведь никому не интересен унылый и вечно чем-то огорченный человек. Улыбка все-таки прекрасное изобретение и страшное оружие против самого себя.
Я все так же улыбался Ловино, а его дорогой Тони разглядывал меня своими хитрыми малахитовыми глазами. Да-да, вчера он все-таки притащил его к нам, чтобы убедить меня, какой его Каррьедо классный. Я, как девчонка, вспылил и, не дождавшись, пока они закончат с ужином, ушел к соседям – играть в приставку. Ложь, ложь, ложь. Хотя братик тоже хорош – вместо слов извинения я, решив вернуться и остановившись перед нашей дверью, услышал весьма говорящие приглушенные стоны. Ничего не оставалось, кроме как просидеть полночи на кухне в компании пиццы и кофе, а потом забыться поверхностным сном на узком и жестком диванчике. А сегодня я пришел в мастерскую, в порыве гнева порвал два вполне неплохих эскиза, скинул на пол весь инвентарь, заполнивший стол, и бессильно бил стену, сшибая кулаки в кровь и вытирая ими предательски выступившие на глазах слезы.
Интересно, Ловино хоть иногда воспринимает меня серьезно? Все эти «братик», «любимый», поцелуи на ночь, мягкие до слез прикосновения теплых ладоней перед сном…
Чего он добивается?
О чем думает?
Он хоть понимает, как это может быть больно? Больно физически, больно в душе, как будто весь воздух вмиг пропитывается кроваво-красной болью, алой пеленой застилая глаза!
Он понимает, что я действительно всем сердцем его люблю?
Понимает, что я за него отдам все, что у меня есть? Эту чертову мастерскую, такую тесную, будто стены ее сжимаются вокруг меня, этих добродушных простачков из драмкружка, которых я называю друзьями, эту проклятую свободу, каждый миг ощущения которой дарит мне силы творить, эту пустую жизнь, в которой есть место лишь ему одному, этот дивный, дивный, прекрасный в своем безобразии мир!..
Что бы ни случилось, я никогда не забуду его и свою любовь к нему. Наверное, и я надеюсь на это, когда-нибудь появится на горизонте моя единственная, которой я буду посвящать картины, которая подарит мне тихое и теплое счастье, маленьким комочком пульсирующее под ее сердцем. Но разве смогу я больше не любить его так, как люблю? Разве смогу я полюбить ее сильнее? Возможно, как говорит дедушка, я еще слишком мал, чтобы рассуждать о чувствах и испытывать что-то настоящее. Скорее всего, так и есть, и моя любовь к брату – не более чем пустая страсть, которая сожжет мою душу дотла, чтобы потом искренние и непорочные чувства настоящим светом любви возродили ее из пепла. Но как же не хочется в это верить.
Я настоящий. Слышите? И чувства мои тоже настоящие. Настоящие. Настоящие!
Я взял в сбитые руки банку с голубой краской. Зачем в нашей мастерской хранятся малярные краски и даже баллончики, я не знаю. Предполагалось наличие всевозможных художественных направлений в клубе, но нас было слишком мало и все тяготели к классике. Среди груды инвентаря, что валялся теперь вокруг стола, я отыскал большую малярную кисть. То что надо.
Я художник. Это то, что я умею, что я хочу делать. Без этого я перестану быть собой. Оторвёте мне руки – и я научусь писать картины ногами, отрежете и их – возьму кисть в зубы, а там уж останется только оторвать мне голову. Но и на том свете я найду возможность рисовать. Я не храбрец, но мое увлечение – лучик света в темном царстве моей жизни, и за него я буду бороться до самого конца.
Знаете, так тошно, когда все вроде бы должно быть хорошо, когда ты рядом со своей семьей, когда окружен любящими друзьями, когда занимаешься делом своей мечты, но на самом деле не испытываешь никаких положительных эмоций. Разве такое вообще возможно?
Почему один человек в какой-то миг становится важнее всего остального мира?
Почему одна неудача разрывает на кусочки все тепло и счастье, что еще как-то теплилось в груди?
Просто мир, в котором я живу, которым я окружен, полон жестокости. Необъяснимой, дикой, первобытной злости, которую не должны испытывать люди. Ведь они существуют для любви, для наслаждения, а не для боли и страданий. Не для войн, не для страха, не для мучений безответных чувств. А я – художник. Поэтому я взял голубую краску, большую кисть и провел первый яркий росчерк голубого на серой стене. К нему добавились второй, третий. От запаха краски у меня заслезились глаза, и я, поддавшись на их уговоры, зарыдал навзрыд от своих мыслей, хохоча, словно сумасшедший.
Любой человек в моем возрасте – немного философ. Вот и я люблю подумать о смысле бытия, о сути своего существования на этой грешной прогнившей планете, о том, что такое добро и зло, что такое любовь – и есть ли она вообще.
Одно короткое слово – и столько смысла. Столько необъяснимого смысла… Столько сладости и боли, столько счастья и горечи, столько обид, столько надежд, столько пустых, абсолютно пустых волнений, столько чувств! Всего в одном слове сосредоточен такой концентрат человеческого знания, что лишь одно это слово можно было записать на Золотую Пластинку². Если бы они были так разумны, как мнят ученые, они бы все поняли. Но как записать то, что никто не в силах описать словами, так, чтобы поняли и те, кто о нас совсем ничего не знает? Так, чтобы они поняли: их 01101100011011110111011001100101 – это и есть то самое, что им принесло неизвестное космическое пространство.
Баночка с голубой краской опустела, но мне она больше не нужна. Я потянулся за зеленой и открыл ее, закапав легкую цветастую рубашку. Обмакнул кисть, не заботясь о том, как смешаются цвета, и снова отдался во власть пьянящей свободы самовыражения.
Ловино. Если бы ты мог понять мои мысли, мои чувства, что бы ты сказал? Как бы ты поступил? Бросил бы ты Антонио ради меня, или уничтожил бы то, что сидит сейчас вместо моей души? Смог бы ты после этого как ни в чем не бывало целовать меня на ночь и ловить мои смущенные взгляды? Ловино. Как бы я хотел знать ответ. Милый братик, хороший мой, единственный, очень вредный, но такой родной, теплый, такой любимый. Такой до боли, до слез любимый…
Прошу, услышь меня!
Прошу, откликнись!
Братик… Каким бы ни был твой вердикт, все, чего я желаю – просто знать его! Знать и чувствовать.
Отбросив надоевший зеленый, я схватил баллончик желтой краски, резко встряхнул и бесстрашно провел рукой. Стену осыпали мелкие капельки, из-за которых мой жест принял очертания.
Если ты ответишь отказом, Ловино, что я буду делать? Смогу ли я смотреть тебе в глаза, смогу ли прикасаться к тебе? Братик, скажи, как мне быть, когда ты не поймешь моих терзаний и, фыркнув мне в лицо, грубо растопчешь мои крылья? Я же не смогу – не смогу больше писать картины, не смогу дальше нормально жить.
Я так боюсь потерять тебя!
На самом деле мне не нужны ответные чувства. Я просто хочу знать, что с тобой все хорошо, что ты счастлив. Просто хочу иметь возможность обнять тебя и погладить по голове в трудную минуту. Я всего-навсего хочу оставаться с тобой всегда, несмотря ни на какие беды и лишения. Я просто хочу любить тебя, только и всего.
Грязными руками я убрал со лба мешающуюся челку, взял еще один баллончик, теперь уже с красной краской. Нерешительно взглянув на свою работу, я встряхнул его и снова взялся за свое.
Я такой трус. Я прячусь за спиной своего брата от осуждения, за друзьями – от сплетен и слухов. За братской любовью я прячусь от своей болезненной страсти, а за картинами – от реальности. Всю свою жизнь я просто убегаю и скрываюсь от проблем. Я улыбаюсь, когда меня предают и оскорбляют, я удивленно приподнимаю брови, когда говорят о катастрофах мирового масштаба, и прошу братика объяснить мне все потом. Как же я жалок в этом стремлении защитить себя. Как я ничтожен в своем бессилии.
Но знаете, есть кое-что, что я могу еще сделать. Забившись в самый дальний угол своего кокона, своего футляра, этой глупой оболочки, под которой прячется та пустота, что поглощает меня сейчас изнутри, я закрываю глаза и вижу то, чего никогда не случится. Горящие белым золотом крылья за моей спиной расправляются, я выпрямляюсь и с улыбкой на лице отрываюсь от земли. Я парю в небесах вместе с птицами, я улыбаюсь солнцу и купаюсь в облаках. Я сажусь на радугу и любуюсь открывшимся мне пейзажем. Я знаю, что в этом мире нет тебя, мой дорогой Ловино. Но я знаю кое-что еще.
Я знаю, что этот мир – я.
Тут все просто дышит тобой, все наслаждается тобой, все ловит каждый твой взгляд, каждое твое слово. Ловино, ты не мог бы заглянуть сегодня ко мне? Я был бы так счастлив. Так счастлив, что придумал бы тебя здесь, рядом со мной, такого, какой ты есть на самом деле.
Этот мир я придумал для нас двоих, но пока я тут совершенно один. Все великолепие его сокрыто от твоих глаз за сотней печатей моего кокона. Ты никогда не узнаешь, что я бережно храню в своем сердце.
Этот мир – я.
Этот мир – ты.
Этот мир – моя любовь к тебе.
И когда-нибудь я нарисую этот мир.
__________
¹Роберт Рождественский «Человеку надо мало»
²Золотая Пластинка – имеется в виду Золотая пластинка «Вояджера», диск тридцатью сантиметрами в диаметре, покрытый золотом для защиты от эрозии. На ней записана основная информация о нашем мире (по большей части звуковая). Пластинка отправлена в космос как послание внеземным цивилизациям с целью установления контакта в 1977 году.
========== Действие второе. Явление III. Сиеста ==========
Явление III
Сиеста¹
Просыпаться по утрам – это очень тяжело. Нет, бывают, конечно, исключительные случаи легкого пробуждения, когда душа поет, сердце бьется в ритме диско, и хочется перевернуть мир, но ведь из любого правила есть исключения. Поэтому остановимся на том, что просыпаться все-таки очень тяжело. Мало того, в большинстве случаев просыпаться – это еще и не самое приятное занятие. Ведь нужно не просто как-то открыть глаза, но и постараться не закрывать их, чтобы снова не погрузиться в сон.
Именно это и пытался сделать Ловино, ожесточенно протирая глаза и силясь их приоткрыть. Он лег спать совсем даже не поздно, но совершенно не выспался. В тихом полумраке комнаты было так тепло и умиротворенно – здесь царила атмосфера покоя и неподвижности, и это заставляло оливковые глаза Ловино закрываться вновь и вновь, стоило им только слегка приоткрыться.
А еще, говорят, после пробуждения нужно подняться с кровати. Про зарядку уже никто и не заикается, но нужно хотя бы сесть. И иногда даже лучше сначала сесть, а потом пытаться открыть глаза.
Ловино, собрав в кулак всю свою волю, сделал отчаянный рывок из-под одеяла, но как только оно соскользнуло с его груди, он мигом зарылся обратно. Как бы тепло ни было в комнате, под одеялом оставалось намного теплее, и покидать этот сказочный мир казалось Варгасу худшей идеей на свете.
Но он опаздывал. Смартфон с надрывающимся будильником отправился на свидание со стеной никак не меньше двадцати минут назад, и Ловино отдавал себе в этом полнейший отчет. Так же как и в том, что Антонио, Франциск и Артур будут ждать только его. И будут ворчать и ругаться, потому что сами точно не выспались.
К счастью для Ловино, он жил в комнате не просто с раздолбаем, наивным дурачком и художником, а с лучшим братом на свете. Феличиано, услышал будильник и последующий характерный звук, встал пораньше и, стараясь не разбудить братца, выскользнул из комнаты. Сделал он это, конечно, не просто так, а с самым наиковарнейшим умыслом из всех: он собирался приготовить Ловино завтрак. И к тому моменту, как тот осознал неизбежность пробуждения, Феличиано закончил приготовления. Пришла пора действовать.
Напевая популярную попсовую мелодию, Феличиано с подносом в руках проскользнул в их с Ловино комнату. Поставив завтрак на стол, он раздвинул шторы, впуская солнечные лучи, и они мигом разорвали сонную атмосферу, царящую в комнате. Вместе с ароматом, исходящим от блюда на столе, они вынудили Ловино открыть глаза. А Феличиано уже сидел на краешке его кровати, улыбаясь невинной детской улыбкой.
– С добрым утром, братик! – протянув излюбленную фразу, он решительно сдернул одеяло, не позволяя больше Ловино нежиться в сонном тепле. – Поторопись, а то опоздаешь, – он снова растянулся в свойственной только ему наивной улыбке. – На завтрак блинчики с джемом, и ты не получишь ни кусочка, пока не умоешься.
