Текст книги "Daigaku-kagami (СИ)"

Автор книги: lynxy_neko

сообщить о нарушении

Текущая страница: 61 (всего у книги 78 страниц)

От поцелуев – в губы, в шею, в уши – в животе сворачивался тугой комок, Феликс терся о бедро Гилберта, но тот упорно игнорировал его, только целовал и гладил, словно не мог насытиться этим, как будто у самого не стояло до звездочек перед глазами. Феликс попытался залезть Гилу в штаны: расстегнул ширинку, языком лаская чужой язык, рукой скользнул по трусам, сжал член – Гилберт разорвал поцелуй и закусил губу, чтобы не застонать, а потом осторожно отстранил руку Феликса и, будто извиняясь, вновь утянул его в головокружительный поцелуй.

Феликс ответил, снова потерся членом о бедро, протолкнул язык Гилберту в рот и прижал того к противоположной стене – благо, размеры помещения позволяли сделать это без каких-либо усилий. В таком положении у Гила не было никаких шансов – Феликс спустился поцелуями на шею, расстегнул незаметно рубашку, прошелся руками по гладкой груди, провел по бокам до бедер, а потом, не дав Байльшмидту опомниться, опустился на колени и взял его член в рот.

Гилберт прикусил одну руку, а другой вцепился Феликсу в волосы. Дернул в сторону, будто хотел остановить, но сдался в следующую же секунду и насадил глубже – Феликс едва не закашлялся. Остановившись, он выпустил член изо рта, сжал в ладони, провел осторожно, на пробу, и снова обхватил губами – трудно было сдерживаться, когда что-то столь желанное и недосягаемое оказалось так близко. Феликс взял глубже, начал насаживаться горлом, и Гилберт снова ухватился за его волосы, задавая нужный темп. Да, да-да-да, как же он этого ждал! Восхитительный член прямо у него во рту, и Гилберт снова рядом, и Феликс снова нужен ему, и Гил снова хочет его, снова берет его, как раньше, как надо, вот так!..

Феликс, не сдержавшись, застонал от удовольствия – вибрация прошла от горла по члену Гилберта, и тот тут же за волосы притянул Лукашевича обратно к своим губам. Поцеловал в мокрый рот, переплел языки, потерся членом о член – у Феликса задрожали коленки – и приспустил ему штаны, освобождая от тесного плена. Узел в животе у Феликса затянулся, заныл, член дернулся, соприкоснувшись с другим, и он снова застонал, только теперь Гилберту в рот.

– Тише, тише, малыш, – срывающимся шепотом попросил тот, осторожно вплетая пальцы Феликсу в волосы. – Вот так, ты же хороший мальчик, ты же знаешь, как нужно себя вести.

Феликс знал – лишний звук, и любой человек, которому посчастливилось оказаться в паре метров от них, может обо всем догадаться. Но разве можно было сдержаться, когда Гилберт – горячий, возбужденный, со своим восхитительным членом – прижимался к нему, целовал его и трахал его рот? Феликс прикусил губу и кивнул, и Гилберт обхватил оба их члена влажной ладонью. Провел вниз, обнажая головку, как ему всегда нравилось, и резко задвигал рукой, шумно выдыхая куда-то Феликсу в плечо – тот задрожал от удовольствия, потому что наконец-то, он ведь ждал этого так долго, ему было так нужно, так хотелось!..

Гилберт зашипел, прикусил нежную кожу на шее, и Феликс, опомнившись, перестал впиваться ногтями ему в спину – и когда он снова оказался возле этих растреклятых швабр? Байльшмидт замедлил движения, прижался пахом сильнее, снова покрывая шею-уши-губы жадными поцелуями, он уже был на грани – Феликс знал, чувствовал, но ему было так мало, он едва не захныкал от обиды:

– Гил!.. – слова давались с трудом, хрипом вырываясь из легких. – Гил, пожалуйста, прошу тебя, еще, давай еще немножко, – тот перестал дрочить, только крепко стиснул члены пальцами. – Я так скучал, я так хочу тебя, пожалуйста, Гил, прошу…

– Ну тише, – Гилберт прервал его поцелуем, и Феликс ненадолго забыл, о чем только что просил, так ему было хорошо и сладко. – Тише, маленький мой, я тоже соскучился, – Гил зубами потянул на себя мочку, так что по телу Феликса прокатилась новая волна возбуждения. – Но ты же понимаешь, что здесь у нас не получится больше.

Феликс снова прохныкал что-то невнятное, но Гилберт возобновил движения рукой, и тот потерялся в ощущениях. Толкнулся навстречу – член Гилберта терся о его собственный, и от одного этого хотелось кончить, – приоткрыл рот, впуская язык, и едва снова не застонал. Гил и сам толкался в собственную ладонь, опалял дыханием шею и шептал что-то бессвязно-пошлое – Феликс слышал, только не мог разобрать слов, слишком было не до того, слишком горячо, тесно, слишком остро и необходимо.

Электрические волны по позвоночнику – Гилберт ускорился, его член был таким горячим и большим, что Феликс не смог бы удержаться, даже если бы захотел. Он опустился на колени и поспешно вобрал член в рот так глубоко, как только смог, и Гил снова вцепился в его волосы, насаживая в правильном темпе.

Феликс и сам не понял, как оказался на ногах, когда кто-то дернул за ручку. Его сердце громко билось где-то в горле – он боялся, что тот человек за дверью может его услышать, и невольно прижался к Гилберту в поисках защиты. Тот только напряженно хмурился. Дверь они закрыли – внутри был замок, как тот, что стоял на дверях в туалетные кабинки, но у человека снаружи мог быть ключ, и в таком случае им обоим следовало скорее освоить азы телепортации. Ручка дернулась еще раз, кто-то явно попытался потянуть дверь на себя, но попытка не увенчалась успехом.

– Одевайся, – шепнул Гилберт, и Феликс, очнувшись, подтянул штаны и надел жилет, от которого они избавились, едва зашли в подсобку.

Дверь для проформы дернули еще пару раз, а потом человек, нецензурно выругавшись, поспешил удалиться. Гилберт уже застегнул пуговицы на рубашке и привел себя в относительно опрятный вид – Феликс едва не застонал теперь уже от обиды: у него-то на голове наверняка местная ворона свила гнездо и теперь высиживала птенцов. Как в таком состоянии по школе ходить?

Гилберт осторожно приоткрыл дверь и огляделся – очевидно, в коридоре никого не было, потому что он выбрался наружу и потянул за собой Феликса. Тот только успел подхватить забытую сумку – разочарование душило похуже любых слез. Он ведь так ждал, так хотел! И Гилберт почти кончил, и он сам был на грани, и все так хорошо начиналось! А теперь что? Снова ждать две недели, чтобы поймать друг друга черти где на долбаных полчаса уединения?

– У меня сегодня нет восьмого урока, – тихо сказал Гилберт, когда они добрались до коридора к учительской.

Конечно, Феликс об этом знал, они оба знали – расписание появилось почти два месяца назад, и, если бы все было так просто, проблемы бы вообще не существовало. Но у Феликса восьмым была вторая математика, и он не мог пропускать ее, по крайней мере, не так часто, как ему бы того хотелось.

– Ты же знаешь, – вздохнул он. – Учитель Оксеншерна нагрузит домашкой до самых каникул, если я и сегодня пропущу.

Гил кивнул, быстро огляделся по сторонам и прижал Феликса к себе – порывисто, с отпечатком прошлого возбуждения – так что тот задрожал в его руках. Но далекий шум шагов и приглушенные голоса заставили его разжать объятия, и Феликс разочарованно вздохнул – вот и все, сказка кончилась.

Если точнее, она кончилась еще два месяца назад, когда перед началом нового семестра в «Кагами» прибыл учитель естествознания – Куро Карасуба¹. Его внешний вид соответствовал имени чуть больше, чем полностью: высокий статный мужчина в расцвете лет – черный плащ поверх строгого костюма, начищенные ботинки, угольно-черные волосы, торчащие на затылке, как хохолок у ворона, и нос с горбинкой. Его глаза неопределенного цвета – слишком темные, чтобы различить оттенок – всегда смотрели строго и прямо, а на лице не было заметно и тени улыбки.

Учитель Карасуба заменял Ивана весь третий семестр прошлого года – тогда директор только присматривался к нему, и комнату в общежитии предложить не могли. Феликс в те дни едва появлялся в собственном блоке, они с Гилбертом всерьез рассматривали возможность жить вместе и почти не вылезали из кровати. Они даже не задумывались – то есть задумывались, конечно, просто не обсуждали – о том, что в скором времени все может измениться. В конце концов, для учителя Карасубы всегда можно было подыскать другое местечко, а даже если и нет – им удавалось хранить свои отношения в тайне весь предыдущий семестр, и вряд ли что-то могло измениться в новом.

Вот только в новом учебном году учителя Карасубу официально приняли в штат «Кагами» и предложили место в общежитии, а он, конечно, согласился. Мест для учителей оказалось не так уж много – одно с Гилбертом, а другое – с Людвигом. Но на стороне Людвига был сам Гай – из-за дружбы того с Феличиано, – и все свободные комнаты вдруг превратились в одну: ту, что раньше занимал Иван, а учитель Карасуба поселился по соседству с Гилбертом.

Поначалу Гил с Феликсом еще пытались встречаться при Карасубе – Лукашевич приносил учебники и тетради для занятий английским, и первое время новый сосед им не мешал – нужно было просто вести себя тихо. Но однажды учитель Карасуба поймал Гилберта, когда тот проводил Феликса: сытая улыбка еще не успела сползти с его покрасневших от поцелуев губ, и Байльшмидт оказался на редкость в затруднительном положении.

– Гилберт, я бы хотел обсудить ваши занятия английским с этим мальчиком.

Как и ожидалось, разговор оказался на редкость скверным. Куро выразил сомнения в истинных намерениях Гилберта и сочувствующим тоном дал совет: забыть про мальчишку, ведь тот «еще совсем ребенок и не осознает, как собирается использовать его собственный учитель». Гил предпочел отмолчаться – пусть Карасуба думает, что хочет, подтверждать или опровергать его слова он не собирался. Но это продлилось ровно до тех пор, пока Куро не заявил, что теперь ребенок под его защитой:

– Я не дам вам воспользоваться служебным положением для принуждения невинного мальчика к половому акту. Лишь глубокое уважение к вашим педагогическим навыкам останавливает меня от заявления директору.

Угроза оказалась намного эффективнее, чем Гилберт предполагал, особенно учитывая, что Карасуба не бросал слов на ветер – он действительно отслеживал каждый Гилбертов шаг. И вот тогда-то сказка и кончилась на самом деле.

Из-за Куро встречаться у Гилберта в блоке больше не получалось – единственное «окно» выпадало на восьмой урок в среду, но у Феликса, как назло, в это время как раз шло второе занятие математикой. Блок самого Феликса можно было даже в расчет не брать – за почти два месяца учебы он пустовал всего один раз. У Гила тогда была куча работ на проверку, но он настолько изголодался по близости, что бросил все, лишь бы побыть немного с Феликсом. «Невинный мальчик» скакал на его члене, как последняя шлюха, и умолял кончить ему на лицо – и не сказать, что сам Гилберт вел себя более сдержанно.

Все, что у них осталось – это встречи в учебном здании, когда Карасуба был занят своими делами или просто не мог быть рядом с Гилбертом. Взгляды, полные желания и тоски, как будто случайные прикосновения, ничего не значащие диалоги. Встречи на переменах в укромных уголках, дрочка или минеты в тесных подсобках вместо обеда, редкие свидания после занятий, если Карасуба задерживался в учительской или лаборатории. И все это так редко, что Феликс снова терзался ужасным чувством, когда словно бы насекомые копошились в груди – на том месте, где привыкло быть сердце.

Рядом с Гилбертом ощущение пропадало, но стоило им побыть порознь пару дней, как оно возвращалось с новой силой. Давило, мешало спать и думать, заставляло Феликса чувствовать себя неуютно, пусто, отчаянно – и лить напрасные слезы в подушку. Потому он и цеплялся так сильно за Гилберта и их редкие встречи, нуждался в них – и как можно больше, сильнее, крепче, – чтобы оно ушло, отпустило, чтобы забыть, наполниться, чтобы быть хоть кому-то – снова – нужным.

– Я приду, – прошептал Феликс. – Скажу, что, типа, живот прихватило, или еще что-нибудь.

Гилберт молча кивнул и скрылся в учительской, а Феликс с трудом заставил себя спуститься в столовую, чтобы перекусить. Где-то на границе сознания он чувствовал голод, но неприятные ощущения поперек груди волновали его намного больше. Он взял какую-то булочку из тех, что еще не смели голодные студенты, кружку остывшего сладкого чая и обернулся в поисках свободного места. К счастью, в такую погоду ученики «Кагами» в большинстве своем предпочитали обедать на улице – но редкие исключения были, и именно из-за них Феликс чувствовал себя еще хуже, чем обычно.

Торис с Эдуардом и Райвисом сидели в углу возле окна, на столе рядом с ними стояли подносы с опустевшей посудой, и выглядели друзья счастливыми и довольными жизнью. Эд, против своего обыкновения, не уткнулся в ноутбук, а активно участвовал в обсуждении, и даже тихоня Райвис улыбался и непринужденно болтал наравне с остальными. Конечно, Торис заметил Феликса – заметил его взгляд – и дружелюбно улыбнулся, словно бы Лукашевич не пытался игнорировать его уже который месяц. Игнорировать у Феликса получалось, к слову, просто отвратительно – слишком Торис вел себя приветливо: постоянно пытался если не помириться окончательно, то просто снова сблизиться. Улыбался вот, как сейчас, – издалека, защищал Феликса или спорил с ним – ну не станешь же молчать, когда весь драмкружок ждет твоих ответных аргументов? Писать, правда, перестал, но иногда кидал забавные картинки и песни – Феликс слушал, добавлял в плей-лист и почему-то никак не мог заблокировать Торису доступ к своей странице.

Временами – обычно по вечерам, в одиночестве – ему хотелось малодушно сдаться: ответить Торису чем-нибудь в его же духе, посмеяться вместе над шуткой или подсесть за обедом – Торис точно ждал этого, он именно этого и добивался всем своим поведением, но как раз потому Феликс и не мог ему ответить. Если он поддастся сейчас – то потом не сможет остановиться. Это же Торис, в конце концов, а не кто-то там еще.

Феликс сел за дальний от выхода столик и в три укуса расправился со своей булочкой – не хотелось столкнуться с Торисом и его друзьями, им и без того еще предстояло отсидеть три урока в одном классе. Тогда, на первом году обучения, когда им нужно было выбрать профильные предметы, Феликс и подумать не мог, что ему не захочется видеть Ториса, и легкомысленно отметил те же занятия – вот теперь расплачивался. Он уже представил, с каким выражением Лоринаитис будет провожать его взглядом, когда Феликс попросит учителя Оксеншерну отпустить его домой с восьмого урока, и с силой прикусил губу – да черт с ним, с Торисом этим, ну хватит уже! Его Гилберт будет ждать, Гилберту он нужен, Гилберт никогда ему больно не делал, и не обманывал никогда, и желаний своих тоже никогда не скрывал. С Гилбертом хорошо и легко, и не болит в груди, и не скучает он совсем рядом с ним по Торису, он вообще по Торису не скучает – ни капельки – и хватит, пожалуйста, хватит!

Звонок раздался весьма своевременно – Феликс очнулся от рассматривания знакомого пейзажа за окном, а заодно и от своих мыслей. Подхватив сумку, он поспешил на занятия – учитель Нанаши, преподаватель английского в их классе, относился к опоздавшим строже, чем ко всем остальным, а к Феликсу у него были, видимо, еще и какие-то личные претензии – он спрашивал его едва ли не на каждом занятии. Феликс был уверен, что это из-за Гилберта – в школе они вели себя так, будто Гил просто давал ему дополнительные уроки английского, и это наверняка задевало самолюбие учителя Нанаши.

Стоит ли говорить, что весь урок он провел у доски, отвечая на каверзные и не очень вопросы? Торис смотрел сочувственно, подсказывал вместе с остальными, и у Феликса не было времени на него обижаться – стоило ему сесть на место, чтобы выполнить задание, как учитель снова вызывал его к доске, решать вместе с классом.

На информатике Феликсу тоже не повезло, но, по крайней мере, он не отдувался один за всех. Учитель поспрашивал домашний параграф, посмотрел код, который Феликс бессовестно скатал у кого-то из одноклассников вчера вечером, и, поставив хорошие баллы, отправил на рабочее место. Лукашевич только вздохнул – судя по наметившейся тенденции, с Бервальдом тоже не все пройдет гладко.

Первая математика пролетела почти незаметно: Феликс относился к предмету равнодушно, без особых проблем справлялся со стандартными задачами и легко усваивал новый материал. Ему не нравился только объем домашнего задания, которым исправно нагружал их учитель Оксеншерна, – за пропущенное занятие он требовал дополнительно все номера, решенные в классе, и двойную порцию домашки. К Феликсу учитель относился тепло – насколько вообще мог, конечно, – и разрешал иногда выполнять лишь домашние задачи, но это касалось только обычной математики. Профильные же занятия Бервальд вел куда строже – сами, мол, выбрали предмет, нечего теперь жаловаться – и поблажек не делал.

Страдальчески ерзая на стуле, Феликс выждал стратегические пять минут от второго урока и подошел к учителю: его лицо выражало крайнюю степень мучений, он держался за живот и тяжело дышал.

– У-учитель, – тихо позвал он. – Мне, типа, что-то это… нехорошо, вот.

И сильнее ухватился за живот: посмотрите, как мне больно и плохо.

– Сходи в медпункт, – нахмурился Бервальд.

Феликс кивнул – спорить не стоило, учитель Оксеншерна сразу бы заподозрил обман, а вот с Ли всегда можно было договориться. Он постарался игнорировать взгляд Ториса в спину – тот прожигал дырку в его многострадальном жилете – и медленно, словно бы ему и вправду было больно, вышел из класса. Как только дверь за спиной Феликса закрылась с тихим шорохом, он припустил в медицинский кабинет – нельзя было терять ни минуты.

– Здравствуйте, – постучавшись робко, Феликс приоткрыл дверь. – Можно?

– Конечно, – Ли улыбнулся и гостеприимным жестом пригласил его войти. – Что случилось?

– Мне, типа, тотально нужно с математики сбежать, и я сказал учителю, что живот болит, – честно признался Феликс. – Вы ведь поможете?

– Спасибо за откровенность, – рассмеялся Ли. – И куда же тебе так срочно нужно уйти?

– На свидание, – не слишком уверенно ответил Феликс – да и можно ли было назвать получасовой секс-марафон свиданием?

– Ну, садись, больной, – Ли Куан Ю махнул на стул напротив себя. – Будем тебе освобождение заполнять.

Он вписал в лист фамилию, имя, класс, погрыз ручку, придумывая диагноз и лечение к нему, и, поставив размашистую подпись, вручил бланк Феликсу. Тот оглядел его недоверчиво и не смог сдержать счастливой улыбки – Ли даже покраснел польщенно.

– По правилам я бы должен оставить тебя в своем кабинете, пока уроки не закончатся, но будем надеяться, что Бервальд об этом не знает, – подмигнул он. – Удачи!

Феликс поблагодарил медбрата и едва ли не бегом пустился в класс. Только перед дверью он вспомнил, что у него болит живот, и, резко затормозив, постарался состроить измученную мордашку. В классе его ждали темные от волнения глаза Ториса – и Феликс снова почувствовал, как сжимается что-то в груди. Он никогда не мог врать Торису, не мог и не умел, поэтому сейчас, под его напряженным взглядом, почувствовал, будто в животе и правда затягивается болезненный узел.

Учитель недоверчиво осмотрел освобождение и отправил Феликса домой, соблюдать предписанный постельный режим – уж этой-то рекомендации Лукашевич собирался следовать в полной мере. Когда он складывал учебники в сумку, Торис наклонился к нему и прошептал:

– Как ты себя чувствуешь? – Феликс только стрельнул глазами хмуро, с трудом удержавшись от ответа. – Если хочешь, провожу тебя до блока.

– Не надо, – отрезал он и вышел из класса так быстро, как только мог, уже не заботясь о том, чтобы изображать больного.

Торис должен был обо всем догадаться – должен был сразу, а не только сейчас, – но он предпочел этого не делать, решил, что заговорить с Феликсом будет хорошей идеей. Хорошей, если только он собирался снова все испортить – благо, портить было уже нечего. Феликс стиснул жилетку на груди – дурацкий Торис со своим дурацким участием, и Бервальд тоже дурацкий – что мешало отпустить его сразу? – и он сам, и эти мысли, и все вокруг.

Ничего, скоро Гилберт поможет ему избавиться от всего этого. Нужно только немного потерпеть – получаса им хватит, должно хватить, иначе и быть не может.

Стук в дверь – и сразу поцелуй, руки Гилберта были везде, трогали, гладили, сжимали. Феликс уронил сумку, прижался крепче, вплел пальцы в волосы, потянул на себя. Жадно, так что дыхания не хватало – но кому оно вообще было нужно? Они оторвались друг от друга, только чтобы закрыть за собой дверь в комнату Гилберта.

Байльшмидт повалил Феликса на кровать, увлек в новый поцелуй, вжался пахом в пах, так что Феликс застонал – громко, несдержанно. В ответ Лукашевич рукой скользнул Гилберту в штаны, сжал член через тонкую ткань трусов, подмял Гила под себя, спустился ниже для удобства. Приспустил штаны с трусами, пьяно улыбаясь, и насадился ртом на стояк, с удовольствием ощущая, как чужие пальцы сжимают волосы, задавая темп. О да, вот так – он этого с самого обеда ждал!..

Гилберт резко отстранил его от члена, потянул вверх, к себе, поцеловал – глубоко, чувственно – и оказался сверху. Красные глаза потемнели от возбуждения, Феликс двинул бедрами вверх, потираясь о член, и Гилберт прикусил губу, сдерживая стон, – ну же, давай, возьми, как ты любишь!

Феликс облизнулся, потянулся за поцелуем, и когда Гилберт осторожно провел пальцами по его щеке – дернулся, как от удара. Гил смотрел серьезно и внимательно, пытался игнорировать свое возбуждение, даже нахмурился для дополнительного эффекта, но Феликс знал, что он долго не выдержит. Сейчас ему совсем не хотелось ни о чем думать. Лукашевич улыбнулся сладко фирменной улыбочкой, посмотрел в глаза – проникновенным долгим взглядом, полным желания, – и скользнул языком по губам, приглашая. Гилберт склонился над ним, поцеловал нежно, почти целомудренно, и, шумно выдохнув на ухо что-то на немецком, потерся стояком о бедро.

Приподняв бедра, Феликс спустил брюки, обхватил Гилберта одной рукой, крепче прижимая к себе, а другой нашарил на тумбочке заранее приготовленную баночку смазки.

– Давай же, – прошептал он – скользкие пальцы проникли в дырочку, растягивая, пока Гилберт покрывал поцелуями его шею.

Феликс выдавил еще смазки на ладонь и обхватил член Гилберта, направляя его в себя, – было немного больно, у них давно не было нормального секса, но даже эта боль отдавалась волнами удовольствия по телу. Как же давно Феликс об этом мечтал!

– Да-а, – простонал он, ногтями впиваясь Гилберту в спину.

Не думать ни о чем, забыться в удовольствии, наслаждаться собой и чужим членом в заднице – и плевать на все проблемы, плевать на Карасубу, плевать на копошащийся комок в груди.

– Так хорошо, Гил, пожалуйста, вот так, еще, прошу, Гил…

Всем, что имело сейчас значение, было удовольствие – от прикосновений, от поцелуев, от плавных, размеренных толчков. Такое знакомое – но такое чужое.

– Я так скучал, как же я скучал!..

Перед глазами поплыло, но Феликс не обратил внимания – ему было так хорошо, так приятно, так сладко там, внизу, и это щемящее чувство в груди… Он хотел застонать, но у него не получилось – не хватило дыхания, – и вместо этого Феликс всхлипнул.

– Я, – он сглотнул, оборвав себя на полуслове – Гилберт расплывался перед ним нечетким пятном. – Я так скучаю, Гил!

Байльшмидт обнял его – теплыми сильными руками прижал к своей груди, усадил на колени и осторожно, на пробу, провел рукой по волосам.

– Тише, малыш, тише, – пробормотал он. – Давай, выговорись, поплачь.

Ну зачем? Почему он просто не сделал все, как обычно?

Феликс снова сдавленно всхлипнул – комок в груди распускался, раскрывался, давил и мешал дышать. Все ведь так хорошо начиналось! Лукашевич уткнулся носом Гилберту в шею – он еще пытался держаться, но тот продолжал гладить, нежно, не как обычно гладил, и Феликс не смог.

– Я не могу без него, – выдохнул он, когда рыдания перестали сжимать горло. – И он знает!.. Он назло… – эта мысль заставила его снова захлебнуться слезами. – Я хочу… я скучаю по нему, Гил, я так скучаю, – Феликс судорожно вдохнул. – Я не могу выкинуть его из головы, просто не могу! Это меня с ума сводит… И ты, – он поднял взгляд на Гилберта – тот смотрел куда-то в стену, серьезный и задумчивый, – только с тобой я обо всем этом забываю. И теперь из-за учителя Карасубы у меня и этого не осталось! Я не могу так больше, Гил…

Гилберт его поцеловал – напористо, властно, – и Феликс потерялся в ощущениях. Мягкие прикосновения к спине и волосам, соленый поцелуй и отчаянное биение освободившегося сердца. Ну почему так трудно дышать?

– Разберемся, – оскалился Гилберт. – Одевайся, скоро Куро вернется.

Он подтолкнул Феликса с кровати и шлепнул по заднице, так что тот рассмеялся. «Разберемся», да?

Внушает… доверие.

***

Когда Куро Карасуба, терзаемый дурными предчувствиями, вернулся в блок, который он делил с Гилбертом, сексуальных несовершеннолетних мальчишек там, к его великому облегчению, не было. Байльшмидт пил чай на кухне – он выглядел задумчивым и печальным, и Куро не смог пройти мимо.

– Гилберт, – окликнул он. – Я присоединюсь?

– Конечно, – кивнул тот. – Я как раз хотел обсудить кое-что по поводу ваших занятий.

Гилберт был завучем по воспитательной работе, поэтому о занятиях он с другими учителями разговаривал исключительно на равных, но Карасуба все же насторожился. Он кинул в кружку пакетик с чаем и залил его водой.

– Как проходят уроки в третьем «А»? – Куро знал, кто именно учился в этом классе, поэтому тут же неуловимо расслабился.

– Неплохо, – ответил он, присаживаясь напротив. – Ребята старательные, только отвлекаются много.

– Ну, это во всех классах так, – улыбнулся Гилберт. – Никаких проектов им давать в ближайшее время не планировали?

– Только три лабораторных на дом до тестов, – пожал плечами Карасуба.

Гил снова задумчиво посмотрел в окно. Куро выловил пакетик из кружки и отпил горячий чай, наслаждаясь ароматом. Он пока не понимал, чего хотел Гилберт.

– Нельзя ли объединить их все в один домашний проект?

Куро задумался – идея была неплохой, только уж слишком объемной выходила работа. Об этом он и сообщил Гилберту.

– В таком случае почему бы ученикам не выполнить ее в парах? – на губах у Байльшмидта играла торжествующая улыбка.

– Хорошо, – кивнул Куро. – И с кем в паре должен оказаться ваш Феликс?

Дураком Карасуба не был и мог сложить два и два, даже если Гилберт считал иначе. Тот выглядел удивленным, но не слишком – больше довольным собой, хотя Куро еще ни на что не согласился. Гилберт и так уже был ему должен – за то, что он не сдал его директору, – но Куро не был против немного увеличить долг.

– Торис Лоринаитис.

__________

¹Куро (яп.) – черный, темный; Карасуба (яп.) – слово записывается двумя иероглифами, которые по отдельности читаются как «ворон» и «перо».

========== Действие одиннадцатое. Явление VI. Торису можно ==========

Явление VI

Торису можно

Есть вещи, избежать которых невозможно, как бы ты ни старался. Они надвигаются на тебя медленно и неумолимо, подобно цунами, и все, что ты можешь – бежать, надеясь, что тебя не заденет. Но бежать уже слишком поздно – огромная волна заслонила собой солнце, выросла перед тобой непроглядной стеной и вот-вот готова рухнуть. Под ее черной тенью силы покидают тебя. Ты можешь только стоять и смотреть.

Но если бежать бессмысленно, не лучше ли будет потратить силы иначе?

Феликс чувствовал, что рано или поздно им с Торисом придется поговорить. Надеялся, конечно, что как-нибудь протянет еще три года, выдержит и справится, что спустя время все забудется и больше не будет ни невыносимого желания «снова как раньше», ни долгих взглядов, забывшись, ни заботы, от которой одновременно и тошно и светло. Феликс надеялся, но не верил: это же Торис, с ним не может быть иначе. Они чуть ли не с пеленок вместе, и друг без друга не выдержат – Феликс вот уже не смог, ему до сих пор стыдно было смотреть Гилберту в глаза после всего произошедшего.

Он был готов помириться, только ждал удобного момента, чтобы им воспользоваться, но Торис, как назло, старался держаться на расстоянии – не удивительно, после того, как они расстались в последний раз. Феликс был даже готов, наверное, признать свое поражение – в этом он сам еще не был уверен, но мало ли что. Он потратил много времени на размышления и рефлексию, съел две огромных упаковки соломки, пересмотрел любимую сопливую мелодраму и зачитался какой-то девчачьей мангой, пока не заснул. Можно сказать, Феликс был готов ко всему или практически ко всему. Потому что к шуткам судьбы или, лучше сказать, Куро Карасубы он готов не был.

– Со следующей недели начинается подготовка к экзаменам, – новость, которую учитель Карасуба озвучил, не была свежей, но третий класс все равно недовольно загудел. – Времени на проверку ваших знаний у меня не будет, – ребята притихли. – Но это не значит, что вы останетесь без домашней работы, – мгновенно разрушил их мечты Куро, доставая из стола стопку распечаток. – Это задание нужно сдать до экзамена, то есть у вас будет две недели на его выполнение, – он раздал каждому по листу с вопросами. – Каждый из вас получил свои растения для исследования и вопросы по всем пройденным в этом семестре темам. Срезы вы можете найти в лаборатории, оборудование для работы – там же.

– А где нам найти столько времени, учитель? – неуверенно спросил кто-то с задних парт.

– Это только ваша проблема, – строго зыркнул на него Карасуба. – Но, к вашему счастью, я еще не закончил. Эта лабораторная работа рассчитана на выполнение в парах, – до этого момента Феликс слушал учителя вполуха, но эта фраза заставила его встрепенуться, недоверчиво подняв глаза, – и он готов был поклясться, что Карасуба ухмыльнулся, глядя прямо на него. – Чтобы никому не было обидно, я сам разделил вас на группы, примерно равные по уровню, – Феликс уже собирался открыть рот для вопроса, но Куро его опередил. – И нет, меняться нельзя – если узнаю, все четверо получат только половину баллов за свою работу. Зная вашу любовь к математике, скажу сразу – это неудовлетворительно.

Феликс сглотнул, затылком ощущая чужой взгляд. Но ведь не может же такого быть, что из всех возможных вариантов он окажется в паре именно с Торисом? И никуда не деться – учитель перекрыл все возможные пути к отступлению: поменяешь пару – не получишь баллы, будешь работать в одиночку – не успеешь подготовиться к экзаменам. Феликс зажмурился и помолился всем известным ему богам: «только не с Торисом, пожалуйста, только не с Торисом!», но то ли богам было все равно, то ли у них на этот счет было свое мнение, вот только когда до Феликса добрался листок с парами, напротив его фамилии значилась «Лоринаитис».