Текст книги "Daigaku-kagami (СИ)"

Автор книги: lynxy_neko

сообщить о нарушении

Текущая страница: 56 (всего у книги 78 страниц)

– Выглядит совсем не так, как те, что он писал позже, – пояснил Феличиано. – Но я узнаю его работу, даже если он будет пытаться скрыть свое авторство. После этой картины он не писал двадцать лет, и его стиль сильно изменился с тех пор. Я… – он замешкался, и в его взгляде Ловино заметил тоску. – Я думаю, наша бабушка… Ве-е, что я пудрю тебе мозги своими догадками? Мы же до сих пор не знаем, где клад!

В его голосе было столько напускной бодрости, что Ловино и без всяких слов понял, что хотел сказать его брат.

Они со всех сторон осмотрели картину, но на ней не было никаких подсказок. Просто холст, краски и фантазия художника, отпечатанная в странном сюжете. Оставался единственный вариант: сама картина – и есть подсказка, Гай написал ее по просьбе их бабушки, и местонахождение клада спрятано где-то среди мазков. Но картина была полна странных сюжетов, незаметных с первого взгляда, а вот место в ней было всего одно – перекресток большого города, как будто срисованный с американских постеров тех времен. В «Кагами» не было перекрестков, да и можно ли там спрятать хоть что-то – не говоря уже о кладе.

– Есть варианты? – без особой надежды спросил Ловино, и Феличиано в ответ покачал головой. – Тогда нужно показать ее драмкружку, возможно, они заметят что-нибудь.

Ловино искренне надеялся, что ребята уже закончили репетицию или близки к ее завершению, потому что показывать Феличиано, каким ненужным и бесполезным он стал, не входило в его планы. Но тот, кажется, и сам все прекрасно понимал, не нужно быть гением, чтобы догадаться: если твой раздражительный и нетерпеливый брат готов просидеть целый час, разглядывая одну-единственную старую картину – с ним что-то не так.

К счастью, когда они вошли в зал драмкружка, ребята уже расходились. Остались только Артур, которому Ловино был рад, Альфред и Йонг Су, без которых он предпочел бы обойтись, Феликс и Торис, с которыми они встретились на выходе, и Мэттью, на которого Ловино по привычке не обратил внимания.

– А мы как раз собирались зайти вас проведать, – радостно заявил Альфред, неведомым образом оказываясь рядом с Ловино. – Вы нашли сокровище? – он с любопытством осмотрел картину.

– Надеюсь, что нет, – сделав вид, что не замечает Джонса, Ловино подошел к столу и положил картину, чтобы всем было видно. – На палитре было название очередной песни – «Stayin’ Alive», и единственной вещью в кружке рисования, которая была достаточно старой и связанной со спасением жизни, оказалась картина Гая. Но на ней нет никаких других подсказок, так что, кажется, мы зашли в тупик.

– Получается, картина – и есть сокровище? – недоверчиво переспросил Йонг Су.

– Так не бывает, – тут же перебил его Альфред. – Сокровище – это какой-то клад, что-то важное, его прячут в сундук, а не кладут на самое видное место. Эта картина – еще одна подсказка, только более замысловатая, чем все предыдущие, вот и все!

– Мне бы твою уверенность, – скептически хмыкнул Ловино. – На этой картине даже нет мест, где можно было бы что-то спрятать!

– Вообще-то, есть одно, – возразил Артур. – В деревянной лестнице легко можно спрятать что-то, если снять доски. Тем более, что на картине зашифрована другая песня, – поймав удивленные взгляды друзей, Артур развел руками и слегка покраснел. – Я немного изучил музыку тех времен, когда два раза подряд подсказка скрывалась в песне. Смотрите: вот тут леди, и у нее из рук валятся деньги, а здесь мужчина с трубой. И, видите, дорога разделяется на две, и хорошо видно, что это закат, а не рассвет…

– И к чему это все? – перебил его Ловино. – Если ты хочешь, чтобы мы сами догадались, то спешу тебя огорчить, лично я ни о чем таком песен не слышал. А ты, Джонс? Может, это одна из тех сопливых песен, которые ты так любишь?

Ловино не без удовольствия отметил, как Альфред смутился под любопытствующим взглядом Артура. Только такие неловкие подробности, высказанные перед Артуром, могли вогнать его в краску, и Ловино готов был пользоваться этим, не испытывая ни малейших угрызений совести, лишь бы Джонс не лез со своими неуместными замечаниями. Он был рад, что некоторые вещи, кажется, навсегда останутся неизменными.

– Это песня Led Zeppelin «Stairway to Heaven», и, как ты мог заметить, на картине тоже изображена лестница в небо, – пояснил Артур. – Мне кажется, это последняя подсказка. И картина, и песня – обе указывают на лестницу. Сокровище там.

– А теперь, умник, – Ловино вздохнул, – скажи-ка мне, видел ли ты в «Кагами» хоть одну деревянную лестницу? Они все из гребаного бетона! – он со злостью ударил кулаком по столу и трижды пожалел об этом, поймав обеспокоенный взгляд Феличиано. – Скорее всего, сокровища больше нет, – с трудом заставив себя говорить спокойно, подытожил он.

– Ну, тут ты, типа, тотально заблуждаешься, – Ловино обернулся к Феликсу, который до этого молча разглядывал картину. – Есть ведь лестница на крышу, ага.

– А ведь точно! – Йонг Су горячо заковал. – Я тоже раньше удивлялся, почему ее до сих пор не заменили, а потом так привык, что и из головы вылетело. Лестница на крышу деревянная, Ловино.

– Почти лестница в небо, – ободряюще положив руку на плечо брату, улыбнулся Феличиано.

– Почти, – вздохнул Ловино.

На следующий день о находке Ловино и возможном местоположении сокровища знали все остальные члены драмкружка. Собравшись на обеденном перерыве все вместе, что бывало крайне редко, они договорились встретиться возле лестницы после занятий, когда большинство учеников покинет школу, и заодно сходили все проверить. Выяснилось, что ступени на лестнице закреплены не с помощью шурупов – ни их самих, ни пломб на их возможном местоположении просто не было, – а, скорее всего, вставлены в пазы и проклеены. Это существенно облегчало задачу, иначе пришлось бы искать специальные инструменты, но по-прежнему не делало ее хоть сколько-нибудь законной: порча школьного имущества в «Кагами» не приветствовалась, а назвать разбор лестницы на составляющие каким-то другим словом у Ловино язык не поворачивался.

Тем не менее, в назначенное время почти все были в сборе, а отсутствующие – сидели на дополнительных занятиях. Альфред притащил с собой лопату, неизвестно каким образом оказавшуюся у него, и Ловино предположил, что тот купил ее сразу, как узнал о сокровище, и вот теперь – невероятно – она пригодилась.

– Тихо вы, – шикнул он. – Нас и так слишком много, если мы еще и будем орать, как последние придурки, то сюда все учителя сбегутся, чтобы посмотреть, что происходит.

– Давайте решим, откуда лучше начать, – предложил Артур. – Просто разбирать лестницу, пока не найдем нужную ступень, нерационально.

– И решать нечего, – Феликс легкомысленно махнул рукой. – Скрипит-то всего одна.

– А ты у нас, видимо, строитель, раз знаешь, из-за чего эта дурацкая ступенька скрипит? – тут же огрызнулся Ловино. – Давайте просто разбирать ее сверху вниз, быстрее выйдет.

– По-моему, Феликс прав, – возразил Торис. – Ну сам подумай, за столько лет ни одна ступенька больше не заскрипела, значит, повредили только эту.

– И, конечно, это сделали не тупые школьники, а моя бабка! – парировал Ловино.

– Если нет, то почему ее тогда до сих пор не отремонтировали? – Торис примиряюще улыбнулся, и Ловино махнул на него рукой.

– Делайте, что хотите! Все равно разберем ее всю до основания, какая разница, откуда начинать.

Альфред приспособил свою лопату и навалился на нее, чтобы подцепить ступеньку. Та не поддавалась, и ему пришлось переставить лопату для более глубокого проникновения. Когда Альфред снова навалился на рукоятку, раздался оглушительный скрежет, не услышать который мог только глухой, и ступень поддалась. Вокруг тут же поднялась пыль, ребята загалдели, пытаясь заглянуть внутрь, а Альфред вытащил ступень из пазов, заканчивая работу.

Ловино и сам не заметил, как оказался возле получившейся дыры, и его сердце пропустило два удара, потому что внутри действительно что-то лежало. Что-то в продолговатом пластиковом контейнере, настолько пыльном, покрытом опилками и каким-то еще мусором, что его едва можно было заметить. Никто не решался взять сокровище, и Ловино первым протянул руку.

Внутри контейнера лежала карта, схематично изображавшая «Кагами» и прилежащие территории. На карте была отмечена и подсобка библиотеки, и класс искусств, и кабинет клуба рисования во втором здании кружков. Даже лестница, и та была отмечена. А еще на карте было отмечено место, в котором они еще не были.

– Сокровище, – выдохнул Ловино. – Что это за место?

– Похоже, учительская, – с выражением крайнего разочарования на лице вздохнул Альфред.

– Это если на карте второй этаж, – возразил Йонг Су. – На первом этаже в этом месте спортзал, а на третьем там… кабинет директора.

– Вы серьезно, – новость о том, что сокровище хранится под носом у дедушки и достать его оттуда не представляется возможным по очевидным причинам, настолько шокировала Ловино, что у него не осталось сил даже вопить. – Старик просто издевался надо мной все это время!

– Никто над тобой не издевался, братик, – Феличиано положил руку на плечо Ловино, как делал много раз до этого, и тот почувствовал, как бессильная злость медленно отступает, освобождая место упрямой решительности. – Дедушка не стал бы хранить все эти подсказки, если бы сокровище было в его кабинете.

– Возможно, ты прав, – нехотя признал он. – Но в учительской и в спортзале даже песчинку не спрятать, людей слишком много.

– Вообще-то, – Артур кашлянул, привлекая к себе внимание, – в школе есть еще один этаж.

В «Кагами» было неписаное правило, нарушать которое отваживались лишь немногие бесшабашные смельчаки, и правило это гласило: «Никогда, ни при каких обстоятельствах не залезать в подвал». Те, кого ловил за этим делом завхоз или кто-то из учителей, все оставшееся свободное время отрабатывали свою провинность под чутким руководством Цвингли, и для остальных это служило простым и доступным примером больше никогда так не делать. Нет, дорога в подвал была закрыта, абсолютно точно и безнадежно, но путь в кабинет директора драмкружку был заказан, а других мест, где могло храниться сокровище, просто не было.

– Я пойму, если вы решите, что оно того не стоит, и не пойдете, – обреченно вздохнул Ловино.

Сокровищу придется сильно постараться, чтобы окупить совершенные во имя его жертвы, но Ловино проделал весь путь сюда не для того, чтобы сдаваться на финишной прямой. Остальные считали так же.

Первым шагом в их невероятной миссии значилось условное приведение лестницы в прежний вид. Выглядеть по-старому лестница не желала, но ступенька, по крайней мере, не отваливалась, когда на нее наступали, и ребята решили, что этого достаточно. Второй пункт плана включал в себя кражу ключей из-под носа у Баша Цвингли, и был даже более невероятным, чем звучал. Одну связку ключей завхоз всегда держал при себе, запасная хранилась в его кабинете, но кабинет он всегда запирал, а потому нужно было для начала выманить Цвингли из кабинета так, чтобы он, второпях, забыл его запереть.

– Ну и влетит же тебе, – сочувственно посмотрев на Йонг Су, вздохнул Ловино. – Надеюсь, ты знаешь, что делаешь.

Им ответил ему улыбкой и поднял большой палец вверх. Если в школе не происходит ничего экстраординарного, значит, нужно это устроить. Йонг Су открыл все краны в мужском туалете и, раздобыв откуда-то зажигалку, поджег вырванные из тетради листы. Сработала пожарная сигнализация, из распылителей под потолком брызнула вода, и мокрый, но невероятно довольный собой Йонг Су уселся на подоконник, дожидаться своего наказания.

Баш Цвингли вылетел из кабинета настолько стремительно, что едва не сбил с ног притаившегося за поворотом Альфреда. Как только завхоз скрылся из виду, Джонс метнулся в его кабинет. Времени на поиски нужного ключа не было, так что он просто схватил всю связку и бегом бросился к друзьям, дожидавшимся его на первом этаже возле входа в подвал.

– Быстрее! – поторопил Ловино, когда Ал, судорожно перебирая ключи, никак не мог найти нужный. – Как только Гай узнает, он сразу все поймет… Ох, лучше бы этому сокровищу стоить того!

– Есть! – Альфред открыл дверь, и ребятам открылась темная лестница, уходящая вниз.

Все вместе они спустились в подвал, и Альфред прикрыл за ними дверь. Вряд ли это могло обмануть хоть кого-то, но, в любом случае, закрытая дверь не будет так явно бросаться в глаза. Впрочем, Ловино было уже не до того.

Сквозь небольшие просветы под потолком в помещение попадал свет, но его все равно было слишком мало, чтобы видеть все детали. Повсюду виднелись трубы, где-то вдалеке гудел генератор, а температура воздуха была заметно выше, чем в самой школе. Ловино двинулся в сторону, отмеченную на карте, периодически спотыкаясь о проходящие по полу трубы, и остальные двинулись следом за ним.

– Дедушка Гай рассказывал, что в подвале хотели сделать бассейн, но средства не собрали и строительство забросили, – сказал Феличиано, когда на пути им встретился залитый бетоном котлован.

– Если бы тут был еще и бассейн, попасть сюда стало бы просто невозможно, – рассмеялся Альфред.

– Давайте уже найдем это сокровище и свалим отсюда, – прервал их Ловино. – Может, успеем до того, как сюда прибежит вся школа.

– Прости, братик, – протянул Феличиано. – Кажется, это где-то здесь?

Ловино еще раз сверился с картой и кивнул. Рассредоточившись, ребята начали обыскивать каждый уголок помещения в поисках сокровища, но то – и это было очевидно с самого начала – оказалось спрятано более надежно. Ловино несколько раз прошел мимо, прежде чем заметил решетку на системе вентиляции. Замок на ней был настолько хилый, что Альфред справился без своей лопаты.

Внутри что-то было.

Ловино глубоко втянул в себя воздух и вытащил наружу увесистую шкатулку. На ней был замок, добавленный, скорее, для видимости, потому что вскрыть его смог бы даже младенец, металл уже покрылся пятнами ржавчины и следами коррозии, время не пощадило рисунка на поверхности, но Ловино все еще видел потемневшие силуэты. Не оставалось никаких сомнений: он держал в руках сокровище своей бабушки.

– Ну же, что там? – едва не подвывая от нетерпения, спросил Альфред.

Ловино почувствовал руку брата на своем плече – тонкие пальцы стискивали с непривычной силой, и он понял, что Феличиано жутко взволнован. Возможно, он держал в руках целое состояние. Ловино откинул крышку и даже зажмурился от страха. Он еще не видел, что внутри, но знал, что там не несметное богатство. Все подсказки, которыми вела их к этому сокровищу бабушка, все песни и картины, которые он видел и слышал, все это еще задолго до обнаружения шкатулки подсказало Ловино, что внутри что-то более важное. Что-то дороже денег.

Поверх всего остального в шкатулке лежал конверт, запечатанный сургучной печатью. «Из тысяча девятьсот семьдесят девятого, с любовью», – гласила подпись. Под конвертом лежали старые черно-белые фотографии: на одной из них красивая девушка с длинными светлыми волосами прижимала к себе двух парней помладше, и от ее заразительной улыбки у Ловино невольно защипало в глазах. Под фотографиями лежало несколько кассет, наподобие той, что нашли Артур и Альфред, а сбоку пристроилась пленка. С другой стороны, бережно обернутая в тонкий платок, лежала маска, до боли похожая на те, что надевали Ловино и Феличиано в Венеции. На самом дне шкатулки лежал какой-то больничный лист с результатами анализов, но у Ловино не было времени хорошенько его разглядеть.

Дверь в подвал приоткрылась, и перед ребятами предстал не кто иной, как директор «Кагами» собственной персоной. В ярости.

__________

¹RGB – red, green, blue – цветовая схема, в которой любой цвет задается через количество красной, зеленой и синей составляющих.

========== Действие десятое. (об)Явление. Гений места ==========

ПА: (об)Явление, как история О чем-то/ком-то, а не объявление в прямом смысле слова.

(об)Явление

Гений места

– Вы у меня надолго запомните, как бардак в школе устраивать! Да вы до конца года будете тут все мне вылизывать! Устроить западню единственному завхозу! Затопить туалет! Украсть ключи! Залезть в подвал! Да кто вас только надоумил?

Гай был в бешенстве. Выходка внуков настолько вывела его из себя, что он, не стесняясь в выражениях, едва ли не впервые в жизни лично делал выговор ученикам. Обнаружив драмкружок чуть ли не в полном составе рыскающим по подвалу, он немедленно вызвал их к себе на ковер, проигнорировав встревоженный взгляд Экхарта и захлопнув дверь перед носом у Баша. Сейчас ему не было дела до того, какое наказание завхоз хочет устроить его ученикам. Сейчас Гай думал только о шкатулке, которую сжимал в руках Ловино, о потерянном взгляде Феличиано и проклинал свою доверчивость.

– Дедушка… – начал Феличиано, в надежде успокоить его гнев, но сейчас Гая уже никто не мог успокоить.

– Молчать, Варгас! Сейчас я твой директор, «дедушкать» будешь дома! Вы украли то, что я запретил вам трогать, – сурово взглянув на внуков, прорычал он. – Вы перевернули школу вверх дном, подговорили своих друзей!.. А вы! – он метнул горящий взгляд на остальных. – Нет бы надоумить этих балбесов! Тоже полезли, разнесли лестницу на крышу… да вы хоть знаете сколько ей лет? Если вы не уважаете меня, уважайте хотя бы свою школу!

Ребята выглядели напуганными и пристыженными, они никогда не видели директора в таком гневе, так что Гай, сделав глубокий вдох, попытался взять себя в руки.

– Вот что, – он сложил руки перед собой и строго взглянул на мальчишек. – Я не выгоняю вас всех из школы немедленно, только потому что до выпускного осталось всего-ничего, и у меня куча дел. Но вам придется сильно постараться, чтобы я о вас и слова плохого больше не слышал, иначе лично провожу на самолет до дома! Вы все сегодня же заступаете под руководство Баша. Пусть он до конца года распоряжается вашим свободным временем.

Гай заметил, как Йонг Су с Альфредом переглянулись с едва заметными улыбками, и прищурился. Наказание явно было не настолько суровым, как они ожидали, тем более что до конца года оставался всего месяц.

– Это еще не все, Джонс! – ударив кулаком по столу взревел Гай. – Так же на это время вы все отстраняетесь от клубной деятельности. Никаких больше репетиций, я найду способ это проконтролировать. А ты, Варгас, – взгляд непреклонных глаз столкнулся с мокрыми глазами Феличиано, – забудь о мастерской.

– Это несправедливо! – едва не задохнувшись от обиды, выдавил Альфред. – У нас пьеса на выпускной концерт, а Феличиано жить не может без своей мастерской. Вы не можете…

– Я директор, Джонс, и я могу! – перебил его Гай. – А теперь вон отсюда, пока я не выгнал вас к чертовой матери, и не забудьте спросить у Цвингли, не нужна ли ему ваша помощь! Вы двое, – суровый взгляд на внуков, – к вам отдельный разговор.

Ловино и Феличиано опасливо переглянулись, и Гай едва смог сдержать улыбку. Если что-то у него и получилось сделать хорошо, так это помирить внуков. После поездки в Венецию те снова стали неразлучны, как в детстве, словно бы размолвки между ними никогда и не было, и только сейчас Гай понял, что их сблизил не общий враг, а одно на двоих приключение. Моника и сейчас, спустя столько лет, помогла ему…

– Дедушка Гай, прости нас, – он едва не провалился в воспоминания, когда дрожащий голосок Феличиано вернул его в реальность.

– Мы не сделали ничего плохого, – Ловино от обиды надулся и прикусил губу. – Это сокровище нашей бабушки, и мы имели право знать.

– Ты мне еще тут права покачай, – беззлобно шикнул на него Гай. – Разнесли школу, обидели Баша, залезли в подвал… И я не говорю о том, что вы пробрались в мой кабинет и украли блокнот в Венеции!

– Мы хотели найти сокровище, – Гай видел, что Ловино и самому стыдно за содеянное, но старший внук всегда был слишком упрям для того, чтобы открыто признать свою неправоту.

– И стоило оно того? – немного язвительно поинтересовался он, кивнув на шкатулку.

– Расскажи нам о ней, дедушка, – попросил Феличиано, виновато пряча глаза. – Теперь-то ты не можешь больше скрывать правду и обманывать нас, – Гай хотел возмутиться, но внук продолжил. – А как же мама? Она знает?

Этот разговор уходил совсем не в то русло, в котором он планировал его провести. Но Феличиано смотрел уверенно и прямо, и пусть Гай прекрасно знал, как легко сломить его настрой, взгляд Ловино, до сих пор хранившего молчание, яснее всяких слов говорил, что брата он в обиду не даст. А из двух зол, как говорится…

– Не знает, – признался Гай, хотя хотел сказать совсем другое. – Ваша мать предпочла сбежать от меня к Варгасу, так и не дождавшись ответов. Итак, вы хотите знать, кем была ваша бабушка? – Феличиано и Ловино, переглянувшись, кивнули. – Хорошо, – шумно вздохнул Гай. – Когда-то у меня неплохо получалось рассказывать истории, так что не перебивайте и выслушайте меня до конца. Идет?

В шестьдесят втором умер мой отец, и старый друг мамы из Осаки предложил ей переехать к нему. Деньги у нее были только на билет в одну сторону, поэтому ей пришлось выйти за него замуж, чтобы ее не депортировали. Тогда она еще не знала, что была беременна, а когда узнала – было уже поздно. Замужем за почти незнакомым мужчиной, без друзей и денег, в чужой стране – сами понимаете, ребенок в такой ситуации далеко не самый желанный подарок от почившего мужа. Когда мне исполнилось четыре, они отдали меня в школу-интернат на окраине города, и с тех пор я видел ее всего два раза. Первый раз она навестила меня через два года, а еще через три приехал он, чтобы рассказать мне о смерти мамы.

Вы, конечно, уже знаете, что школа-интернат, в которой я провел все детство, и стала в дальнейшем «Кагами». Тогда она называлась по-другому, но тоже славилась тем, что принимала, в основном, иностранных студентов. Для того времени это был действительно большой шаг вперед, чтобы вы знали. Вместе со мной на постоянной основе там проживали еще несколько ребят моего возраста, среди них был и Экхарт, но с ним мы, в ту пору, только дрались и ссорились. Он не понимал по-японски, я не знал немецкого, и все наши разговоры ограничивались нецензурной бранью.

Только спустя пять лет, когда нас усадили за соседние парты в классе, мы с ним невольно подружились. И лишь потом Экхарт познакомил меня со своей сестрой, вашей бабушкой Моникой.

Даже не думай перебить меня, Ловино! Я знаю, что ты хочешь сказать, и мне неинтересно мнение малолетнего хулигана.

Моника была старше нас на два года, у нее была толстая коса ниже пояса и дурацкая привычка влипать во всевозможные неприятности. С ней мы в ту пору не общались очень уж много, сами понимаете, какие предрассудки у нас, мальчишек, были по поводу девчонок. Но прошли годы, и я заметил, что улыбка у нее совсем не идиотская, а очень даже лучезарная, и смеется она совсем не противно, а заразительно. И глаза у нее были, как настоящие изумруды! А уж когда она распускала свою косу – у всех мальчишек в округе просто дух захватывало. Что и говорить, Моника и так была признанной красавицей, а в свои пятнадцать, наконец, расцвела.

С тех пор мы часто встречались во всевозможных компаниях. Дурачились, играли в какие-то глупые детские игры, прятали сокровища, чтобы найти их на следующий день. По ночам пробирались друг к другу в комнаты, чтобы вместе взахлеб читать какую-нибудь книжку или рассказывать друг другу страшилки. Нас было трое: я, Экхарт и Моника – и целый мир лежал у наших ног.

Но ведь идиллия не может продолжаться вечно, верно?

Мне было пятнадцать, когда я понял, что окончательно и бесповоротно влюбился в нее. Я и раньше испытывал к ней какие-то чувства, но до того момента, когда увидел ее, целующейся с каким-то парнем, не осознавал, насколько они сильные и глубокие. Моника была для меня кем-то много большим, чем просто старшей сестрой лучшего друга. Потом тот парень воспользовался ею и бросил, а я оказался в нужное время в нужном месте. Почти целый год я добивался ее, носил цветы, конфеты, доставал пластинки, которые невозможно было достать. Читал стихи под ее окном, ссорился с Экхартом, чтобы только быть с ней рядом. Я-то думал, он ревнует свою сестру, но, как оказалось позже, все было совсем наоборот.

Я расскажу о нас с ним позже, ясно? Кажется, я просил не перебивать меня до самого конца. Мы как раз подбираемся к кульминации. Так вот…

Мы с Моникой стали встречаться. Я не солгу, если скажу, что это было лучшее время в моей жизни. Я никогда не мог бы подумать, что смогу быть настолько счастлив с женщиной. После того, как мать, фактически, предала меня, у меня были определенные предубеждения на этот счет, но Моника заставила меня поверить, что женщина может сделать меня счастливым. Я доверился ей, поверил ее словам, поверил ее любви. И она сделала.

Когда она сказала, что ждет ребенка, я был так счастлив. Так… Вы никогда не поймете, что я испытывал тогда, пока сами не столкнетесь с подобным. Но… вы видите, что эти воспоминания делают со мной?

Когда на свет появилась ваша мать, мне было всего шестнадцать, но никто и не подумал осуждать нас. Моника была такой счастливой, что я совсем не обратил внимание на то, как сильно она исхудала и побледнела. Я списывал это на роды и беременность, но все оказалось намного хуже.

Ваша бабушка была смертельно больна. Она болела давно, и врачи говорили, что если бы она обратилась к ним раньше, еще можно было бы сделать что-то, но тогда – было слишком поздно. Рождение ребенка отняло у нее последние силы, и Моника медленно угасала в больнице. Ее красивые волосы сбрили, кожа стала тонкой и бледной, как лист бумаги, а сухие губы больше не улыбались той ослепительной улыбкой, в которую я когда-то впервые влюбился.

Она умирала у меня на глазах, а я ничего не мог сделать для нее! Ни для нее, ни для нашей дочери.

Смотреть, как твой любимый человек уходит навсегда – невыносимо. Я не мог смириться, я был сам не свой. Когда я только узнал, решил, что все это ложь, прибежал в больницу, поднял на уши весь персонал, но против повторных анализов было уже нечего предоставить. Мне пришлось смириться.

За полгода до выпуска из интерната я узнал, что мой прадед оставил мне в наследство дом в Венеции. Это было последнее приключение, которое я мог подарить Монике, поэтому мы вчетвером – я, Экхарт, Моника и ваша мама – отправились на карнавал. У нее было самое красивое платье, какое я только смог себе позволить. Ее короткие волосы вновь золотились на солнце, звонкий смех дарил мне надежду, но именно там, в Венеции, я понял, что Моника уходит. Ее уже не было с нами.

Когда мы вернулись домой, ей стало хуже. Больница, срочная операция, тяжелый период реабилитации – но все напрасно. Моника хотела провести свои последние дни дома, сказала, что придумала большое приключение для меня, нашей дочки и своего брата. Заставила нас с Экхартом поклясться, что мы не станем искать сокровище, пока не пройдет двадцать лет. Двадцать! Подумать только, тогда мне казалось, что это невыносимо огромная цифра, но, когда настал нужный день, я побоялся взяться за поиски. Я спрятал блокнот подальше и постарался забыть.

И не тебе меня судить, маленький паршивец!

Оставшиеся дни Моника потратила, расписывая блокнот, в котором до этого заставила меня рисовать, заслушивая до дыр свои любимые песни, составила эскиз к картине, которую я должен был нарисовать. Даже сбежала из постели, чтобы спрятать тубус под лестницей на крышу. У нее, конечно, ничего не вышло в одиночку, но мы с Экхартом помогли ей, пообещав забыть случившееся на следующий же день. Моника… до самой смерти она оставалась самым неугомонным, веселым и жизнерадостным человеком, которого я знал.

Когда Моника умерла, у меня не осталось ничего. Ни воли к жизни, ни сил двигаться дальше, ни желания продолжать смотреть вперед. Я мог часами разглядывать ее фотографии, не обращая внимания ни на что вокруг.

И именно Экхарт стал тем, кто буквально вытащил меня с того света. Он ухаживал за моей дочерью, так что она даже стала называть его папой, приглядывал за мной, не давая мне довести себя до того состояния, когда назад уже не возвращаются. В то время я наговорил ему столько гадостей, что, кажется, не смогу извиниться за них, даже если всю жизнь буду повторять одно только «прости». Я не мог понять, почему он совсем не тоскует по своей родной сестре, даже слезинки не проронил за все время, что ее с нами не было. Но вы ведь понимаете, правда?

Конечно, он скучал по ней и, конечно, рыдал по ночам. Только такой ослепленный своим собственным горем болван, как я, мог не заметить его опухших покрасневших глаз и до крови искусанных губ. Но каждый раз, когда я его видел, его спина была прямой, а глаза смотрели с твердой уверенностью, что все будет хорошо. Ради меня он каждое утро вставал с постели и шел готовить завтрак, ради меня не сдавался и не поддавался эмоциям, он сделал для меня столько всего, а вместо благодарности я, как последний осел, называл его ее именем и… делал много ужасных вещей.

Потом Экхарт женился на какой-то милой леди и уехал с ней в Берлин, а я, лишившись всего и всех, вместе с дочкой перебрался в Венецию. На этом все могло бы и закончиться, если бы через несколько лет мне не позвонил директор той самой школы-интерната. У него не было детей, он был уже слишком стар, а я… он считал, что я заслужил немного счастья.

Я не знал, что он пригласил и Экхарта тоже, а если бы знал – ни за что не поехал. Мы встретились, только когда нужно было подписать бумаги, из нескладного долговязого подростка он превратился в высокого статного мужчину, его волосы заметно отросли с подростковых лет, но он не стриг их, и я, конечно, сразу понял, что это в память о сестре. Мы не сразу нашли общий язык, и я прекрасно понимаю его упрямство, но совместная работа над реконструкцией школы сблизила нас. Так что когда «Кагами» в том виде, каким знаете его вы, был закончен, Экхарт уже не держал на меня зла, а я перестал видеть в нем лишь тень Моники.

Должен ли я говорить, что за всеми своими проблемами совсем забыл про родную дочь? В Венеции остался ее возлюбленный, ваш дорогой папа, и она, не выдержав разлуки и моего постоянного отсутствия, сбежала к нему. Как итог – мою любимую школу, место, которое я всю жизнь считал своим домом, чуть не разнесли по кирпичам мои же дорогие внуки. Неужели вы до сих пор считаете, что «Кагами» – это просто школа? Неужели для вас «Кагами» – все еще пансион для богатеньких мальчиков, в который вам посчастливилось попасть? Разве вы не чувствуете к этому месту того, что чувствую я? Не видите за стенами тех событий, которые происходили и будут происходить внутри них?