Текст книги "Daigaku-kagami (СИ)"
Автор книги: lynxy_neko
сообщить о нарушении
Текущая страница: 32 (всего у книги 78 страниц)
Не просто так. Ослепленному своим горем Хенрику быстро надоело терзать узкую дырочку пальцами, он поспешно извлек их из анального отверстия и скинул с себя сползшие без ремня джинсы. Затем стянул трусы, постоял, словно бы красуясь перед Андрессом, мол, смотри, какого мужчину теряешь. Но тот был безучастен и, скользнув взглядом по внушительных размеров члену Хенрика, снова уперся в потолок, невольно задерживая дыхание и стараясь как можно сильнее расслабиться. Выходило плохо – разум просто вопил о том, что сейчас будет такая боль, после которой все предыдущие удары покажутся легкой щекоткой.
Try on one full size.
I thought boys donʼt cry.
Youʼre my perfect lie.
Back to you!
Give it all away, take it all away!
Give it all away, take it all away!
Give it all away, take it all away!
Give it all away, take it all away! ¹
Боль, ослепляющая, жгучая, нестерпимая, прошила все тело от поясницы до плеч, до кончиков пальцев на ногах, заставляя изгибаться невероятной дугой, раскрывать рот в беззвучном крике. И сжимайся, не сжимайся – его уже повредили, хотя самому Хенрику было немногим приятнее, и это приносило хоть какое-то моральное удовлетворение.
Он не стал давать Андрессу времени привыкнуть, сразу же приступил к толчкам, закинул его ноги себе на плечи, вколачиваясь в едва трепыхающееся под ним тело. Слабо застонал даже, когда смазки в виде крови стало достаточно, чтобы легко входить и выходить из тела. Бросив мимолетный взгляд на Андресса, Хенрик замер на несколько мгновений, с силой сжимая зубы, едва не до хруста. Его Андресса больше не было. Только кукла – конечно, еще живая, но пустая, разбитая. Глаза – его дивные, красивые, бездонные синие глаза, из глубины которых иногда лукаво выглядывали чертики, в которые Хенрик так любил подолгу смотреть, растворяясь в Андрессе полностью – эти глаза остыли, превратившись в немые, безразличные ко всему льдинки. Слезы, скопившиеся в них, вытекали через внешние уголки непрерывным потоком, волшебно поблескивая в свете ламп, притягивая взгляд.
Это было страшно, чертовски страшно и больно. Это с ним сделал он? Это он сейчас причинял боль, издевался, насмехался?.. Неужели это действительно натворил он? Но что тогда? Что делать? Разве подобное можно простить? Йенсенн скривился, скользнув взглядом по полному ужаса лицу: нашел время жалеть о содеянном, сейчас ведь еще извиняться полезет, чего доброго.
– Что, совесть проснулась? – сдавленно прохрипел он, нарываясь на болезненный удар по лицу, от которого кровь быстро заполнила рот.
Собравшись с силами, он сплюнул смесь слюны и темно-бордовой жидкости на Хансена, обагряя его красивое тело россыпью ярких капель, зажигая в глазах новые огни ярости, сдирая с лица маску осознания и натягивая вместо нее гримасу отвращения. Еще раз ударив Андресса по лицу, Хенрик резко развернул его, не выходя, спиной к себе, чтобы только не видеть вновь этих пустых безжизненных глаз.
Снова Хенрик начал толкаться в мягкое любимое тело, замечая, как кровь из поврежденного ануса тонкой струйкой стекает по внутренней стороне бедра, ускоряясь от этой картины, вбиваясь сильнее и резче. Нанося травмы глубже и болезненней, хотя самому Йенсенну казалось, что он уже перестал реагировать на боль. Все заволокло пеленой тумана, перед глазами мелькали черные мушки и расплывались цветные круги. Но он знал, помнил, что не должен потерять сознание – ни в коем случае не остаться после всего здесь, на этой грязной от его собственной крови кровати.
Between love, between hate
Shake the silence back but itʼs too late.
And it haunts you, and it haunts you…
Itʼs a love/hate heartbreak! ¹
Хансен пыхтел в такт фрикциям, сильно сжимая ягодицы Андресса, буквально насаживая его на себя, с каждым разом все быстрее, все громче, все ближе. Йенсенн безразлично отметил, что вся комната пропахла потом Хенрика и его собственной кровью с ее железным привкусом и запахом старых монет. Тело было мокрое и липкое, раны на груди щипало, они ныли от соприкосновения со слишком грубой для свежих порезов тканью. А толчки, сотрясающие все тело, не прекращались, растягивая минуты, вынуждали страдать все больше и больше, глотать собственные слезы и сопли, смешанные с кровью из разбитой искусанной губы.
Between love, between hate
Shake the silence back but itʼs too late.
And it haunts you, and it haunts you…
Itʼs a love/hate heartbreak! ¹
Кончил Хенрик не быстро, наслаждаясь, упиваясь этими мгновениями полного и безраздельного владения Андрессом. Сейчас, пустой и безразличный, он принадлежал только ему, он был его, был с ним, и Хенрик мог позволить себе все что угодно. Освободить давно затекшие и лишившиеся чувствительности руки, ногтями оставить красные борозды на спине, прикусить кожу между лопаток до крови, ощутить судорожное, как у загнанного кролика, биение сердца под ладонями. Он мог любить его полностью, отдаваясь без остатка, забирая взамен все, что было ему нужно, забирая все, все, все!..
В момент финала он зубами вцепился в загривок Андресса и приглушенно зарычал. Его сперма заполнила нутро Андресса, причиняя еще больше дискомфорта. Хенрик поспешил выйти из обмякшего тела, наслаждаясь тем, как его семя вытекает, смешанное с кровью, из разорванного ануса его любимого. Кинув на Йенсенна, безучастно лежащего на кровати и даже не попытавшегося подняться, оценивающий взгляд, он, выудив из шкафа свежее полотенце, направился в душ. Сейчас было хорошо, ноги до сих пор дрожали от удовольствия, и он почти не думал о последствиях. Но прекрасно осознавал, какими разрушительными они будут. Хенрик сломал все, что было. И хотя было, в общем-то, немногое, это было больно. Сердце ныло, заставляя приложить руку к груди и зажмуриться. Нет-нет, не сейчас, потом…
Услышав шум воды, Андресс приоткрыл затуманенные глаза. Он почти не чувствовал рук и ног, было очень плохо, подташнивало, хотелось в туалет. Но нужно было бежать. Пока есть возможность – скрываться, лишь бы не нашел, лишь бы снова не причинил этой боли, лишь бы… Встать оказалось невыносимо. Поясницу сковало болью так, что в глазах снова невольно заблестели слезы. Ноги и руки не слушались, так что Андресс даже чуть не упал, причинив себе еще больше мучений. Первый шаг давался уже легче, но по позвоночнику все равно пробегали электрические импульсы, а ноги подкашивались, будто ватные. Кое-как он добрался до шкафа, о который можно было хотя бы опереться.
Between love, between hate
Shake the silence back but itʼs too late.
And it haunts you, and it haunts you…
Itʼs a love/hate heartbreak! ¹
Невольно взглянув на свое отражение в зеркале, Андресс чуть не лишился-таки сознания. Одна только испещренная мелкими порезами грудь с подсохшей кровью на ней чего стоила. И проявляющиеся синяки по всему телу – где-то от ударов, где-то от поцелуев, где-то от укусов – очарования точно не добавляли. Между ног тоже была кровь, и Йенсенн почти обрадовался, что боль успела ему приесться, иначе бы каждый шаг был для него гораздо большим мучением, чем сейчас. На лицо он старался не смотреть: залитый кровью подбородок, разбитая губа, едва подернувшаяся коркой. Глаза красные, на щеках – подсохшие дорожки слез, а волосы липкими сосульками падают на глаза. Больше всего Андресса огорчило, что заколка – подарок Халлдора – куда-то исчезла, а поискать ее сейчас он был просто не в состоянии.
Between love, between hate
Shake the silence back but itʼs too late.
And it haunts you, and it haunts you…
Itʼs a love/hate heartbreak! ¹
Хенрик, стоя под струями воды, очищавшими его тело от всех следов случившегося, отчетливо слышал, как на кухне включилась вода – слишком долго, чтобы списать это на желание кого-то из соседей попить. Андресс, очевидно, тоже спешил поскорее себя очистить, а это значило, как минимум, что физически он был ранен не так уж сильно, как можно было бы судить по количеству крови. Это дарило слабое чувство облегчения, как будто какая-то часть совести успокоилась. Спустя некоторое время после того, как шум крана в кухне смолк, в притихшем блоке раздался отчетливый хлопок дверью. Хенрик вздохнул, проводя руками по волосам и подставляя лицо под сильные струи. Ушел. Навсегда ушел. Он не понимал пока, просто представить не мог, что значит это скупое «навсегда». Пока ничего не было. Ошибка была спешно опечатана мозгом во избежание губительных последствий, но кое-что все-таки переменилось.
Give it all away, take it all away! ¹
Когда Хенрик вышел из душа, комната была пуста. В ней отчетливо пахло сексом, потом, экскрементами и кровью, все простыни были вымазаны в этой густой темной жидкости, даже с его кровати: Андресс, видимо, использовал ее, чтобы наспех вытереться, и Хенрик, недолго думая, сгреб их в кучу и кинул в стиральную машинку. Он собрал со стола канцелярские принадлежности, особенно задержав внимание на ноже, валявшемся на полу – на нем еще оставались следы крови, – выкинул порванные и испачканные вещи Андресса, отмечая, что шкаф приоткрыт, а значит, Йенсенн не забыл одеться. Протер пол на кухне: Андресс просто поспешно смыл все с себя, оставляя на полу грязную лужу. Вернулся в комнату, открыл окно, впуская внутрь прохладные потоки воздуха, освободившие голову от лишних тяжелых мыслей.
Give it all away, take it all away! ¹
Было непривычно пусто и странно. Хенрик чувствовал себя подобно копилке, из которой вытрясли всю мелочь. Не было в груди сожаления, отчаяния, боли, прежней любви. То есть были, конечно, но их полностью закрыло собой другое, темное чувство, направленное не только на себя, но и на Андресса, оказавшегося слишком хрупким, сломавшегося от одного жестокого поцелуя. Оно помогало не чувствовать одиночества, болезненной жалости, словно бы протягивало руку, предлагая свою поддержку, помощь.
Ненависть. Жгучая, как острый перец, горькая, как деготь, и черная, как смоль.
Все так быстро переменилось, что осознание заметно припоздало, давая Хенрику фору, чтобы он смог насладиться кратковременной свободой. Буквально до завтрашнего утра, когда он, проснувшись поутру и бросив взгляд на пустую кровать Андресса, вспомнит все. И, скорчившись, забьется под одеяло, глуша крики боли подушкой, задыхаясь от сдавивших горло рыданий. Не придет в школу, не явится на репетицию драмкружка, объяснив позвонившему Тони, что больше никогда не вернется… На Рождество и зимние каникулы уедет к себе в Данию, приведет мысли в порядок, ну, хотя бы в его подобие, что-то для себя решит. Важное, наверно. И, встретив в следующем семестре случайно Андресса в коридоре одного, спокойно пройдет мимо, унимая идущее из груди желание стереть с его красивого лица это презрение, невольно прорвавшееся сквозь идеальное равнодушие.
Мы любим людей за то добро, которое им делаем, и ненавидим за то зло, которое им причиняем. ² Хенрик Хансен действительно любил Андресса. Но от любви до ненависти, как говорится…
__________
¹ Halestorm – Love/Hate Heartbreak
² Автор цитаты неизвестен, но это НЕ Л. Н. Толстой, как пишут в интернетах
========== Действие шестое. Явление VI. Старший младший брат ==========
Явление VI
Старший младший брат
Прозрачная вечерняя прохлада с наступлением черной бархатной ночи, украшенной маленькими льдинками звезд, сменилась на легкий звенящий мороз. Окно, открытое весь вечер, превратило комнату в холодильник – стужа была такая, что даже одеяло не помогало согреться. Это, конечно, давало некоторую ясность мысли, но никак не ту, что требовала эта ночь.
Халлдор вернулся довольно поздно (спасибо любимому старшему братцу), но его соседа до сих пор не было. Поскорее захлопнув створку окна, он, про себя проклиная все на свете, завернулся в легкое одеяльце и попытался засесть за уроки, только вот озноб никак не способствовал успешному продвижению этого благородного занятия. Плюнув на все, Халлдор, хлопнув дверью с досады, отправился на кухню: согреваться с помощью какао и каких-нибудь горячих бутербродов, если в холодильнике не обнаружится что-то более съедобное.
Включив свет и отправившись в очередные ледяные недра за ингредиентами для королевского ужина, Халлдор занялся приготовлениями. Для напитка просто поставил молоко на огонь и засыпал порошок в стакан, добавив несколько ложек сахара. Нарезал хлеб ломтиками, смазал маслом, тонко покрошил огурчики, колбасу, сыра побольше, добавил немного перца для остроты и, уложив все на один кусочек хлеба, прикрыл его другим. Разрезать по диагонали – сэндвич готов. Затем он вернулся к своему какао: добавил в стакан немного молока, хорошенько размешал, чтобы не оставить комочков, и влил в стоящее на плите молоко. Смесь закипела почти сразу, и Халлдор, убавив огонь и отметив мысленно время, быстро сполоснул испачканный стакан и разделочную доску. Три минуты – какао готово, осталось только налить в любимую большую кружку с толстыми стенками, которую Андресс подарил на какой-то ерундовый праздник несколько лет назад и в которой все напитки остывали так медленно, что она давно заслужила приставку «термо».
– Ух ты! Что за божественный аромат? – в уютное помещение заглянул один из соседей Эрлендсона. – Неужели в этом блоке кто-то научился готовить?
– Это какао, – Халлдор приподнял уголки губ, изображая дружескую полуулыбку. – Тут еще много, угощайся, – он кивнул на кастрюлю с дымящимся напитком.
– Я не пил какао с тех пор, как мне исполнилось десять, и мамочка перестала варить его по утрам! – воскликнул сосед, извлекая из шкафчика для посуды свою кружку и наливая в нее горячее питье. – Откуда у нас вообще какао появилось?
– Не знаю, – Халлдор равнодушно пожал плечами. – Я нашел его там же, где чай и кофе.
Это была маленькая ложь. Какао он купил сам, совсем недавно. Просто захотелось чего-то согревающего, что напоминало бы о доме и дарило немного спокойствия, а в супермаркете взгляд упал как раз на пачку с какао-порошком. Вспомнилось далекое детство, когда они еще старались жить большой дружной семьей и долгими зимними вечерами сидели у камина, слушая, как читает отец, и потягивая горячее какао, сваренное матерью, вспомнился тот уют, то тепло, та атмосфера, всегда почему-то связанная с предрождественской суетой. Поддавшись ностальгии, Халлдор и схватил эту злосчастную пачку, о чем сейчас предпочитал не вспоминать. Андресс бы никогда так не сделал, никогда бы не пошел на поводу у своих эмоций и какой-то по-детски наивной тоски по дому.
Возвращаться в холодную комнату не хотелось, но ввязываться в праздную беседу с соседом тоже желания не было. Выбрав меньшее из зол, Халлдор, не забыв тарелку с сэндвичами и кружку с какао, удалился из теплой небольшой кухоньки, освещенной приглушенным желтоватым светом лампы, а оттого такой домашней и родной. Стоило только ему выйти, как хлопнула входная дверь, ознаменовав приход еще одного соседа, в этот раз – по комнате. Виктор учился в четвертом классе, он тоже был иностранцем, только, в отличие от Халлдора, аристократически-бледным высокомерным засранцем с жгуче-черными волосами и обаятельной улыбкой-ухмылкой прирожденной сволочи. Впрочем, это была весьма субъективная оценка – они не ладили. Виктор, хоть по нему и не скажешь, был лидером, человеком прямым и довольно резким, и любил подкалывать Халлдора. Тот бы стерпел, будь Вик милым домашним любимцем, но тот, увы, был просто чертовски привлекательным парнем. Кивнув ему в знак приветствия, Эрлендсон, наконец, достиг своей цели.
Там по-прежнему стоял лютый холод, правда, уже не такой жуткий, как был поначалу, но все же не менее пронизывающий. Халлдор забрался на кровать, устраивая там себе рабочее место с помощью подушки (в качестве спинки стула), одеяла (как кокона) и ноутбука (собственно, рабочего места). Пока техника загружала экран приветствия, кружка какао снова оказалась в объятиях тонких бледных пальцев, отчаянно желающих согреться. Напиток приятно обжег горло, разнося по внутренностям знакомое тепло. В нос ударил шоколадный запах детства и вместе с густым вкусом на секунду снова перенес в те далекие счастливые деньки, зажигая на губах мягкую улыбку.
– Господи, у нас что, ледниковый период начался? – улыбка мгновенно исчезла, сменяясь выражением полного равнодушия, а глаза уперлись в голубой экран.
– Кто-то забыл закрыть окно днем, – сказал Халлдор, решив все-таки прояснить ситуацию.
– Кто бы это мог быть, – ядовито откликнулся Виктор, открывая шкаф в поисках теплого свитера или хотя бы пары шерстяных носков.
– Да уж, кто, – в тон ему пробубнил Халлдор.
Он прекрасно помнил, что когда уходил, окно было плотно закрыто, но также помнил и то, что сосед покинул их комнату несколько раньше его самого. Тот, конечно, вполне мог заглянуть на пару минут, чтобы переодеться, хотя выглядел он, кажется, так же, или просто взять забытое, решить, что в комнате слишком душно, и приоткрыть окно в надежде, что Халлдор скоро вернется и все позакрывает, но доказательств тому не было. А без них влезать в спор было просто глупо: мало того, что на него вину повесят, так еще и поглумятся, прекрасно зная, что на самом-то деле Халлдор невиновен.
Прикрыв ноутбук, Эрлендсон положил сверху тетрадь, кинул рядом учебник, раскрытый на нужной странице, и сел за уроки. Предстояло сделать письменное задание по японскому, домашний тест по обществоведению, написать сочинение по литературе, выучить параграф по естествознанию и решить несколько задач по информатике. Всего-то! Это изрядно нагнетало уныния и уж точно не настраивало на дружеский лад. Он, конечно, мог бы отказаться от прогулки с Андрессом, но… не мог бы. Никак не мог. Потому что это был Андресс – названный братик, тот, кто всю жизнь был рядом, всегда оберегал и поддерживал, единственный человек, достойный уважения и подражания, тот, кому он был искренне благодарен.
Задачи по информатике были довольно легкие, так что с ними Халлдор справился весьма быстро. Чуть больше времени занял японский – чтобы его сделать все еще приходилось обращаться к словарю, увы, Халлдор так и не довел свое знание языка до совершенства. И хотя он не испытывал трудностей в повседневной жизни, этот обязательный во всех японских школах предмет порой вынуждал сильно попотеть. Тест, к его удивлению, оказался небольшим и очень легким: все ответы были в параграфе, который учитель Вэйнэмёйнен объяснял на предыдущем уроке, а вот сочинение сильно притормозило работу. Тема любви в мировой литературе на примере произведения Уильяма Шекспира «Ромео и Джульетта» – нет, ну это ж надо. Некоторое время Эрлендсон просидел, размышляя, как начать, но мысли никак не желали посещать голову. Пришлось даже заняться изучением параграфа по естествознанию, благо, он был не таким уж и длинным, и лишь потом кое-как приступить к работе. Мысли шли туго, приходилось вытаскивать из себя каждое слово, ему казалось, что все предложения требуют как минимум вечности для написания. Халлдор почти закончил, оставалось только сделать вывод из работы, когда раздался стук в дверь. Довольно тихий, слабый, но – особенный. Так – два быстрых удара и еще один после некоторой паузы – стучался только один человек.
Халлдор, поспешно отодвинув ноутбук с колен и резко вскочив прямо в одеяле, выбежал в холл, бросив быстрый взгляд на часы: слишком поздно для дружеского визита или добрососедского: «Солью не поделитесь? А лучше ужином». Распахнув дверь и привычно отступив чуть назад, чтобы пропустить гостя внутрь, он замер, в ужасе глядя на Андресса. Тот, босой, стоял, привалившись плечом к косяку и прикрыв глаза, тяжело дышал и немного дрожал – видимо, ноги не держали. Губа у него была разбита, и на ней уже застыла корка крови, рядом виднелся фиолетовый след от удара, налившийся кровью, веки и кожа под глазами покраснели и опухли, как будто Андресс долго плакал, а с волос на лицо капала вода, явно затекая еще и за высокий ворот теплого свитера. Капли со светлых прядей срывались вниз, оставляя следы на полу, и только они нарушали повисшую в холле, залитом светом из коридора, тишину, контрастную, как освещение, не позволявшее более детально рассмотреть Андресса.
Йенсенн болезненно улыбнулся, делая первый шаг внутрь, и тут же едва не упал, когда ноги резко подкосились. Одеяло неровной кучей осело на пол – Халлдор вовремя подоспел, подхватив Андресса под руки и дав опору в виде своего плеча, и это привело его в чувство. Шок прошел, и волной накатило удушливое беспокойство, сводящий с ума страх не позволял мыслить здраво, поэтому он никак не мог подобрать слов, просто медленно и осторожно вел Андресса за собой в комнату, где их встретил не менее удивленный Виктор, решивший в этот раз даже не язвить. Халлдор усадил Андресса на кровать, но тот, застонав сквозь зубы, с трудом перевел себя в лежачее положение, устроившись на животе и уткнувшись лицом в матрац. Очевидно, это тоже принесло немало болезненных ощущений, потому что он почти сразу развернулся к Халлдору.
– Чего это с ним? – первым в чувство, что неудивительно, пришел Виктор, но Халлдор растерянно покачал головой. – Эй ты! – Андресса Вик недолюбливал, кажется, даже сильнее, чем Эрлендсона, что было взаимно и устраивало обоих. – Какого черта с тобой случилось?
Андресс скривился, смерив Виктора пустым безжизненным взглядом, и предпочел не отвечать на вопрос. Ему все еще было очень плохо, все тело болело, и физическая боль пока не давала неприятным мыслям сильно разрастаться, он мог думать только о том, как унять ноющую поясницу, при этом не терзая порезы на груди.
– Ты заявился в мою комнату посреди ночи, мать твою, конечно, можешь не отвечать! – ядовито фыркнул Виктор.
Андресс бросил на него очередной пустой взгляд, отдающий изрядной долей раздражения, такой, что вокруг него словно бы расползлась черная аура, заставившая Вика едва уловимо напрячься. Йенсенн утомленно прикрыл глаза, стараясь скрыть новый приступ боли.
– Поцелуй мою задницу, малыш, и проваливай, – Виктор уже начал выходить из себя.
Андресс не отреагировал, продолжая сквозь полуопущенные ресницы разглядывать стену. Его снова начало подташнивать, а голова слегка закружилась, и это никак не настраивало на дружескую беседу. Но прохлада, царящая в комнате, была глотком живительного воздуха, она мешала боли взять верх, притупляя ее, облегчая страдания. Она замораживала все, что было – замораживала чувства, мысли, физические ощущения. Хотелось слиться с прохладой и превратиться в лед, лишь бы ничего этого больше не было.
– Ну, хватит, – тихо, но решительно заговорил Эрлендсон, наконец сумев взять себя в руки, так что Виктор даже притих. – Андресс, ты должен немедленно рассказать, что случилось.
Это было странное чувство. Халлдору никогда не приходилось видеть брата в таком состоянии, и бушующее в груди беспокойство невозможно было описать словами. Казалось, что-то в мире перевернулось, раз тот человек, которого он всегда видел сильным, холодным, решительным, способным справиться со всеми проблемами самостоятельно, сейчас лежал на его кровати, из последних сил безуспешно пытаясь не показать, как ему больно. Халлдор до сих пор помнил, как Андресс защищал его, как мазал йодом ссадины и царапины, дуя на ранки, чтобы не щипало, как поправлял одеяло, думая, что он спит, как приносил ему какао с особенным вкусом, такое замечательное: даже мамино меркло по сравнению с ним. Он о нем заботился, он был сильным старшим братом, примером для подражания. А сейчас «старшим» неожиданно оказался сам Халлдор. И это было настолько дико, что если бы не привычка сдерживать свои эмоции, он бы разревелся.
На его заявление Андресс чуть шире приоткрыл глаза – и в его взгляде было столько сосущей пустоты, столько холода, столько безжизненного камня, что Эрлендсон почувствовал себя самым бессердечным и отвратительным «старшим» братом. Он в этих глазах видел, что Андресс не может, ничего не может сказать, что ему так плохо, как никогда в жизни раньше не было, что все настолько серьезно, что нельзя, нельзя медлить, нужно скорее все понять, помочь, поддержать, исправить.
– Андресс, – с почти незаметной мольбой прошептал Халлдор отчаянно. – В чем дело?..
Но тот снова отвел глаза, прикрывая их – только слабо дернувшиеся губы выдали разочарование. Не понял. Не догадался. Халлдор поджал губы, болезненно сжимаясь от того, что не оправдал ожиданий.
– Дай, угадаю, – ехидно пропел вдруг Виктор. – Дело во мне?
Он удостоился практически снисходительного, высокомерного взгляда, если бы только в нем была хоть капля эмоций. Просто дернувшиеся вверх брови, да выразительная пустота на дне синих озер.
– Думаю, ты прав, – Халлдор отстраненно кивнул и смолк, странно глядя на Вика. – Может, ты оставишь нас?.. Если он пришел сюда, у него серьезные причины не возвращаться к себе.
Растерянность постепенно отступала, сломленная волевым усилием, и голова медленно, но верно разгонялась для глубоких размышлений. Последнее предложение запустило процесс осознания. Если Андресс не вернулся к себе, значит, проблемы не с кем-то третьим, а с его собственным соседом – Хенриком Хансеном, тем парнем, который на протяжении всего обучения Йенсенна в «Кагами» оказывал ему знаки внимания, пытался расположить к себе, говорил, что любит. И чтобы он вдруг просто ударил Андресса по лицу? Это как нужно было его довести, чтобы случилось что-то подобное? Но в этом случае виноват только сам Андресс, он бы это прекрасно понимал и не явился бы, боясь осуждения, потому что мнение Халлдора – и тот был в этом уверен – для него многое значит. Потому выходило, что это не просто один удар в порыве злости. В уме невольно всплыли воспоминания недавних событий: Андресс не смог сесть на кровати, он лег, да еще и на живот. Его не держали ноги, он ведь едва не упал там, в холле. Усталость? Совпадение?
Халлдор, потянувшись к Андрессу, мягко прикоснулся к волосам, провел по ним, успокаивая, и резко дернул за высокий ворот свитера. Пальцы разжались почти мгновенно, а взгляд столкнулся с болезненным взглядом Андресса. Тот недовольно поправил материю, упираясь глазами куда-то в стену, сквозь окружающий мир. Халлдор сглотнул, кивнул сам себе, мысленно твердя, почти как заклинание: «Держи себя в руках. Держи себя в руках». Сложить три и семь труда не составило.
– Если ты не съедешь сам, я вынужден буду просить завхоза о помощи, – опустошенно сообщил Виктору он, буквально вымораживая его взглядом. – Сейчас я позову врача, так что просто постарайтесь не убить друг друга до этого времени.
– Врача? Из-за этой царапины? – Вик надменно задрал голову, но, столкнувшись с полным безразличием Андресса и тяжелым взглядом Халлдора, как-то приуныл. – Черт, какого дьявола ты вляпался во что-то серьезное?! – он раздраженно приложил руку к лицу в известном жесте, когда Эрлендсон покинул помещение.
Вопрос был риторический, и Андресс только отвернулся, включая режим абсолютного игнорирования. Ну, кто бы мог подумать, что Халлдор так «быстро» сообразит, в чем дело, да еще и «не станет» задавать глупых вопросов? Вера в его высокие интеллектуальные способности как-то поуменьшилась. Правда, Халлдор смог собраться с силами, отстраниться от эмоций и начать мыслить здраво. Даже за врачом посреди ночи пошел. Ли, конечно, не хотелось посвящать во все подробности, но Андресс понимал, что это необходимо, иначе последствия могут быть ужасны. Ведь никто не знает, насколько сильным был урон – и не только физический.
Халлдор, решительно двигаясь по коридорам в блок Ли, погрузился в свои мысли. Как сейчас он помнил те дни, когда Андрессу приходилось заботиться о нем. Помнил, как еще в детдоме мальчишки постарше и посильнее задирали его – ведь всегда есть кто-то сильный, кому нужно доказывать свой авторитет, и кто-то беспомощный, на ком этот авторитет и демонстрируется. Если бы не Андресс, Халлдор стал бы мальчиком для битья, его бы окунали с головой в унитаз, травили, унижали, безнаказанно били и доводили до слез. Но Андресс – именно он! – не позволил этому случиться. Немногим старше, он выступил вперед, защищая Халлдора, расставив руки и решительно уничтожая противников взглядом. Он был отшельником, читал фантастические книжки, верил в волшебников и, кажется, надеялся, что к нему рано или поздно придет письмо с приглашением в школу магии. Ребята считали его странным, ненормальным, заразным. Отчасти потому что он однажды «проклял» мальчишку, задиравшего его, а тот на следующий день слег с температурой. Счастливое совпадение, но угроза стала эффективной. Они боялись приближаться к Андрессу, словно не хотели стать такими же или оказаться проклятыми. Это было негласное соглашение: они не трогают его, а он не высовывается из своего угла. И Халлдор тоже боялся его, искренне считая сумасшедшим фриком, верящим в добро и Санту. До того дня, когда Андресс защитил его от нападок. Нет, Халлдор по-прежнему считал его странным и опасался слишком приближаться, просто среди всего того зла и насилия, что творилось вокруг, Йенсенн был единственным, кто не играл по правилам. Он выбрал свой путь и следовал ему, а потому стал тем героическим образом, тем светом, что вел Халлдора по жизни. Когда их усыновили, обоих вместе, Эрлендсон постарался как можно скорее забыть о детдоме. Он искренне верил, что тогда, давным-давно, мамочка с папочкой просто уезжали надолго, оставив их с Андрессом кому-то на попечение, а теперь вернулись, и все всегда будет хорошо.
Халлдор остановился возле двери комнаты, немного замявшись перед тем, как постучать. Хоть Ли и врач, он тоже нуждается в отдыхе, и беспокоить его было очень неудобно. Но ведь это не просто так. Андресса изнасиловали, нанесли непоправимый ущерб здоровью, и промедление может очень дорого им обойтись. Ничей покой не стоит здоровья того, кто был настолько дорог Халлдору. Стук решительно разорвал ночную тишину, нарушаемую лишь редкими приглушенными голосами и шумом ветра за окном. Поначалу не было слышно ни звука, а потом дверь неожиданно распахнулась, и перед Халлдором показался уставший, но еще, видимо, не ложившийся спать Ли Куан Ю, одетый только в легкий халат.
– Доброй ночи, молодой человек, – он довольно строго глянул на Халлдора, неожиданно по-доброму заулыбавшись. – Чем могу помочь в столь поздний час?
– Простите, – Эрлендсон потупил взгляд. – Это срочно. И… не могли бы вы пообещать сохранить все в тайне?
– Внимательно слушаю, – Ли сложил руки на груди.
– Пятьдесят второй блок, комната один, пожалуйста, поспешите, – он ответил Куан Ю твердым взглядом. – И если там будет Виктор – у него волосы темные, вы сразу поймете, – выгоните его, пожалуйста, на время осмотра.
