Текст книги "Daigaku-kagami (СИ)"
Автор книги: lynxy_neko
сообщить о нарушении
Текущая страница: 16 (всего у книги 78 страниц)
«Я хочу… Ох, что за?..»
– Отпусти меня, придурок! – зашипел Артур, освобождаясь от объятий Альфреда. – Что ты себе позволяешь? – он стремительно покраснел, наблюдая за странной реакцией Джонса: вместо того, чтобы отплевываться, он просто прикоснулся пальцами к своим губам, будто потерявшись в ощущениях, мыслях и чувствах. – Мне пора.
Холодно бросив последнюю фразу, Артур вылетел из зала, не обращая внимания на недовольные возгласы за спиной. Первый раз – случайность, в их случае объясняемая некоей необходимостью, даже жалостью. Второй раз – совпадение, необъяснимое уже ничем, кроме, разве что, глупого стечения обстоятельств, которого просто не могло быть в реальной жизни. На третий раз это, по идее, станет закономерностью… Поэтому Артур готов был сделать практически все, чтобы третьего раза не случилось. Ведь он действительно искренне любил Франциска.
***
– Кхм, пожалуйста, не расходитесь, – пару раз кашлянув в микрофон, обратился Антонио к покидавшим зал выжившим после дискотеки ученикам.
Кто-то остался, кто-то – нет, но для него было важно присутствие только одного человека. Тот сейчас выходил из уборной, с его лица капала вода, и он выглядел немного просветлевшим и гораздо более довольным, чем перед началом выступления. Это ободрило Тони, он поудобнее перехватил гитару, прикрыл глаза, успокаиваясь, и взял первые аккорды. Когда он запел, Ловино остановился и медленно перевел недоверчивый взгляд на сцену.
– So maybe itʼs true,
That I canʼt live without you.
And maybe two is better than one.¹
Антонио пел для него одного, смотрел только на него, не отрываясь, поэтому, сам не отдавая себе отчета, Ловино вскочил на сцену к нему, подхватывая:
– I remember every look upon your face:
The way you roll your eyes,
The way you taste.
You make it hard for breathing.¹
Растерявшись, Каррьедо не сразу смог продолжить, но когда их голоса слились, по залу прокатился восхищенный вздох. Взглянув на Ловино, даже не рассерженного или недовольного в его обычной манере, он запел громче, глядя только в любимые оливковые глаза с неестественно расширенным зрачком. И Ловино, вторя ему, тоже повысил голос.
– Maybe itʼs true,
That I canʼt live without you.
And maybe two is better than one.
Thereʼs so much time
To figure out the rest of my life.
And you thought that it got me coming undone.¹
Слетели маски, ненужные и пустые, остались только чистые обнаженные чувства, которые сейчас, глядя друг другу в глаза, им не стыдно было показать всем. Они просто пели то, что совпадало с их собственными мыслями, то, что хотелось сказать все то время, когда они играли холод. Стена изо лжи рухнула, обнажая что-то слепящее яркое. От этого и слезы в глазах – у обоих.
– And Iʼm thinking
I canʼt live without you.
‘Cause, baby, two is better than one.
Thereʼs so much time
To figure out the rest of my life,
But Iʼll figure it out.
When itʼs all said and done,
Two is better than one.
Two is better than one…¹
Затихла последняя нота, и все вокруг тоже затихло. Гитара была бережно отложена куда-то на пол, а Ловино – прижат к груди, тая в стальных объятиях. Он, не стесняясь, лил слезы, комкая рубашку Каррьедо на спине, не в силах вымолвить ни слова. А Антонио, который зарылся носом в родные волосы, прижимал к себе того, кого он поклялся больше никогда не отпускать, и не нуждался в этих бессмысленных звуках. Все, что было нужно, они уже знали.
__________
¹Boys Like Girls & Taylor Swift – Two Is Better Than One
========== Действие третье. Явление VIII. То, что родом из детства ==========
Явление VIII
То, что родом из детства
Самое приятное чувство поутру, даже до окончательного пробуждения, вовсе не тепло любимого человека под боком, что бы ни говорили неисправимые романтики. Самое-самое, чем только можно наслаждаться в это время, – осознание того, что не нужно никуда вставать, спешить, собираться. Понимание, что можно еще провалиться обратно в сон, не задумываясь о последствиях, ибо таковых не будет, и не заботиться о том, с какими проблемами придется столкнуться в течение дня. Вот оно – самое прекрасное чувство, что только и можно испытывать при пробуждении!
И раз уж есть что-то настолько бесподобное, должно быть, согласно закону вселенского равновесия, и нечто, ему противопоставленное. Казалось бы, чего-то плохого, сравнимого по силе вызываемых эмоций с этим изумительным чувством, просто не может существовать. Как жаль, что все это – лишь иллюзия, ибо нет ничего хуже, чем лишение того самого удовольствия вволю поваляться в постели, тем более в свой заслуженный выходной. Поэтому когда будильник оповестил одну из комнат о необходимости скорого пробуждения, он был немедленно сослан под кровать, предварительно впечатавшись в стену и потеряв часть своих внутренностей в неравном бою. Неприятный сигнал, коим служила когда-то любимая мелодия, конечно, тут же смолк, да только необходимость вставать никуда не пропала.
Повалявшись еще несколько минут на кровати, то накрывая голову подушкой, то раскидывая руки и ноги звездочкой, Гилберт картинным жестом скинул с себя одеяло, демонстрируя сгустившимся в комнате сумеркам свое полуобнаженное тело в одних только серых трусах и неожиданно обнаруженном на ноге не снятом вечером черном носке. Гил поежился от холода и решительно поднялся на ноги, тут же, правда, сжимаясь и обнимая себя руками, чтобы согреться. Он оглянулся на соседнюю кровать, где, уткнувшись носом в стенку, размеренно сопела гора, образованная из скомканного одеяла, подушки, оказавшейся в районе предполагаемых ног, и сбитой в один тугой комок, занимающий место подушки, простыни. Глядя на эту по-домашнему теплую и уютную картину, он не смог сдержать до странности нежной улыбки, которая тут же сменилась затравленной усталостью и обреченным отчаянием в глазах. Отвернувшись, Гилберт, окрыленный внезапно постигшей его светлую головушку идеей, подхватил с кровати одеяло, накинул его на плечи по типу плаща и даже потянулся за подушкой, дабы нахлобучить ее на голову, как треуголку наполеоновских времен, только, вовремя вспомнив, что ему вообще-то пора бы собираться, остановился и бесшумно выскользнул из комнаты, подметая пол импровизированной накидкой.
У учителей были определенные привилегии перед детьми, и одна из них заключалась в том, что жили они не в блоках, объединявших три комнаты, а в отдельных, можно сказать, квартирках на двоих. Это было немаловажно, так как они, что бы там ни казалось дерзким ученикам, были взрослыми людьми и вели куда более активную личную жизнь. Но Гилберту в этом положении больше всего нравилось, что не приходится ждать очередь в душ и туалет, поэтому можно было вставать существенно позже. Это же его и подводило, поскольку торопиться он тоже не желал, упорно игнорируя замечания по опозданиям.
Залив в желудок утренний кофе с молоком, – а Гилберт употреблял этот напиток исключительно с молоком и обязательно без сахара, – Байльшмидт отправился в душ – приводить себя в некое подобие порядка, придавая хотя бы зачатки человеческого общему растрепанному и озлобленному на весь мир лицу. После этой немаловажной процедуры он мог уже совершенно спокойно позировать себе любимому в зеркале, не рискуя случайно свалиться с инфарктом. Только вот время поджимало, и Великий вынужден был снизойти до простых смертных. Первым делом он решил одеться, и хотя эта процедура не занимала обычно очень уж много времени в его жизни (ведь красивый человек красив в любой одежде, а уж он-то – само совершенство – и подавно), провозился Гилберт порядочно, при этом выбрав самый обыкновенный наряд. Он облачил свое идеальное тело в черную майку по фигуре, поверх которой небрежно накинул белоснежную рубашку с коротким рукавом, застегнутую на несколько нижних пуговиц, и натянул черные прямые джинсы. Закончив критично осматривать себя в зеркало, Гил подошел к столу, чтобы надеть на шею любимый черный крест – подарок Людвига, и заодно взял смартфон и сумку с вещами, собранную еще с вечера. Взгляд его невольно снова метнулся на кровать соседа, который уже проснулся и в данный момент с лукавым любопытством наблюдал за ним. Байльшмидт вздрогнул от неожиданности, испугавшись, но виду не подал – оскалился в приветственной улыбке, и Ваня, находясь, видимо, в приятном расположении духа, легким движением руки пригласил его подойти ближе.
– Будь осторожен, – невесомо касаясь его щеки теплой со сна рукой, прошептал Иван, почему-то улыбаясь прежней немного грустной улыбкой. – Возвращайся скорее.
– Конечно, – оскалился Гил в своей излюбленной манере. – Не успеешь глазом моргнуть!..
– Я так скучал…
– Брагинский, мы живем в одной комнате! – перебил Гилберт. – Понимаю, расставание даже на ночь с великим мной для тебя страшная трагедия, но к чему все эти сопли?
– Вали уже, – усмехнулся Иван, мрачно блеснув глазами, и столкнул Гилберта со своей кровати. – Опаздываешь.
– Что? Вот черт! – взглянув на время, услужливо продемонстрированное телефоном за неимением в комнате других часов (сломанный будильник под кроватью не считается), Гил как ошпаренный вылетел из комнаты.
В спешке натягивая на ноги ботинки, накидывая сверху куртку из плотной серой ткани с капюшоном, которую даже не удосужился застегнуть, заматываясь в тонкий красный шарф, он выбежал из комнаты, не заперев дверь, и пулей рванул к воротам – месту, где проходил сбор на поездку, организованную школой, чтобы избавиться от как можно большего количества бездельничающих учеников. Ехать они собирались аж в другой город, поэтому детям и требовалось несколько сопровождающих, в числе которых по несчастливой случайности оказался Гилберт. Он, конечно, не считал несколько дней, проведенных не просто вдали от школы, а еще и в лучших банях во всей Японии, несчастливой случайностью, но изобразить недовольство стоило хотя бы ради приличия. Затевалось все это в связи с началом вступительных экзаменов в «Кагами», на которые, по традиции, съезжалась масса учеников со всех уголков мира. А так как сами учащиеся могли случайно подпортить имидж колледжа, чего директор, естественно, допустить не мог, их аккуратно и безболезненно из трепетно любимого здания удалили.
То есть думали, что удалили. На деле же оказалось, что время первого экзамена и отправления из школы практически совпали. Байльшмидт заметил немалое оживление рядом со зданием школы, да и ворота, обычно закрытые во избежание каких-либо неприятностей, практически не закрывались. Засмотревшись, Гил не заметил идущую ему наперерез парочку новичков, что повлекло за собой эпичное падение с едва сдерживаемым матом сквозь зубы и скомканными извинениями.
– По сторонам смотреть надо, – фыркнул Гилберт и резко поднялся на ноги, проигнорировав протянутую руку одного из пострадавших от его невнимательности.
– Извините, – вежливо улыбнулся тот.
Гил бросил на него пронзительный взгляд – невзрачный мышонок с русыми волосами, собранными в хвостик, – парнишка помогал подняться своему другу. Тот замер, видимо, ошеломленный величием прекрасного учителя, и, поймав его взгляд, сорвался с места, утягивая друга за собой и тарабаня ему что-то не совсем вменяемое.
– Вот хамло! – потирая ушибленные ладони, пробормотал Байльшмидт. – Пусть только поступят сюда, устрою сладкую жизнь, – сделав столь важную пометку в мысленном дневнике и приложив к ней фотографию ребят, Гил соизволил продолжить путь, на другом конце которого его явно заждались. – Доброго утречка, очкарик! – улыбнувшись во все пятьдесят три, поздоровался он.
– И тебе того же, – проворчал Родерих, поправляя очки. – Мы устали тебя ждать, мог бы и не опаздывать раз в жизни! – не дожидаясь очередной колкости от друга, которая уже почти даже сорвалась с его губ, Эдельштайн резко развернулся и направился к воротам, за которыми в двух автобусах разместились остальные участники поездки: ученики с первого по пятый класс и еще шестеро учителей.
– Аристократишка! – таки бросил Байльшмидт, выражая свое отношение ко всему случившемуся, сказанному и вообще Родериху.
– Зато я не распугиваю новичков-иностранцев, сшибая их с ног, – язвительно заметил тот.
– Ну да, ты делаешь это, устраивая в обед концерты для фортепиано, – название инструмента Гилберт специально исковеркал голосом, зная, как трепетно к этому относится Эдельштайн.
– Я, по крайней мере, не устраиваю свои концерты соседям по ночам и не сопровождаю их вокалом, – вспыхнув, выпалил Родерих, остановившись в дверях автобуса и впиваясь строгим взглядом в возмущенные красные глаза.
Продолжать спор, когда вокруг было столько любопытных ушей, Гилберт не стал, только смерил Родериха самым презрительным взглядом из всех, да подтолкнул его вперед, чтобы занять места и провести среди учеников перекличку. Спустя десять минут Гил уже на все лады мысленно материл водителя за медленную езду, робость на дороге и бессмысленную попсу вместо нормальной музыки. Ученики переговаривались друг с другом, кто-то уже спал, не обращая внимания на шум, кто-то ел, видимо, второпях забыв нормально позавтракать. Родерих, надев наушники и прикрыв глаза, отвернулся к окну, полностью игнорируя своего соседа, который от скуки уже готов был лезть на стенку. Не выдержав, Байльшмидт больно пихнул его локтем под ребра и ловко стянул с него наушники, тем самым вынудив Эдельштайна обратить на него внимание.
– Что за фигня? – Гил, скривившись, поскорее убрал динамики подальше от ушей.
– Это Лист, темнота, – покраснев, Родерих попробовал отнять источник любимой музыки, но Гилберт так легко сдаваться не собирался.
– Какой еще лист? – фыркнул он. – Только ты мог придумать такую чушь!
– Ференц Лист! Верни наушники, – Родерих вскочил на ноги, чтобы отобрать у него свою вещь силой, но именно в этот момент автобус тряхнуло так, что Эдельштайн свалился прямо на Гилберта, упираясь коленом в не самое приличное место.
– Ты так хочешь их получить? – пошло оскалился тот, свободной рукой прижимая Родериха к себе.
– Т-ты! Убери руки, – вырываясь, зашипел Родерих, на что Гилберт рассмеялся и отпустил его, возвращая один наушник.
– И все-таки что это за Ференц Лист такой? – вставив себе в ухо второй, он, нахмурившись, стал внимательно вслушиваться в льющуюся, звенящую, словно горный поток, музыку.
– С каких пор ты интересуешься классикой? – устало приподнял брови Эдельштайн.
– С тех пор как однажды ты чуть не убил меня роялем, – мрачновато ухмыльнулся Гил, сверкая глазами.
– Вспомнишь, тоже мне, – Родерих, однако, улыбнулся, вспоминая старшую школу, которую они с Байльшмидтом заканчивали вместе.
Тогда Гилберта, главного хулигана всея Германии, и еще одного не очень приличного ценителя юмора попросили помочь перспективному юному музыканту с инвентарем якобы в наказание. Дел-то было – перекатить рояль из одного зала в другой. Конечно, они быстро справились с поставленной задачей, контролирующая процесс учительница ушла довольная, и Родерих, кивком головы поблагодарив ребят за помощь, отошел за нотами, оставляя их наедине с таким новым и необычным чудом природы, как черный рояль. Но если коллега по поведению Гилберта не был излишне любопытен, то Байльшмидт, наоборот, страдал сим скромным недугом, да и лишними делами обременен не был. Не спрашивая разрешения, он, пока Родерих не вернулся, сел на маленький стульчик, открыл крышку инструмента, пафосно взмахнул руками и приступил к… ну, наверное, с некоторой натяжкой это можно назвать музицированием. Он закрыл глаза, поддавшись порыву вдохновения, и со всей силы лупил по чутким клавишам, не замечая ничего вокруг. И уж конечно, не замечая Родериха, который, с ужасом в глазах подбежав к любимому роялю, захлопнул крышку со всей возможной силой, чем прищемил Гилберту все его великолепные пальцы, извлекавшие из инструмента столь дивные звуки. Тот завопил, вырывая покрасневшие руки из-под крышки, и уже собирался высказать Эдельштайну все, что о нем думает с помощью кулаков. Но Родерих тоже был не робкого десятка и полагал, что лучшая защита – это нападение.
– Умри! – выпалил он, отвесив Гилберту подзатыльник с помощью тяжелой стопки нот.
С этих слов и началась дружба между Гилбертом и Родерихом, которая, казалось бы, должна была закончиться с окончанием школы. Но – вот загадка природы – она вновь продолжилась спустя несколько лет, когда Байльшмидт устроился работать в престижный колледж для мальчиков «Кагами», где годом ранее начал преподавать Родерих.
– Подъем, приехали, – Гилберта резко выдернули из сладких объятий сна весьма ощутимым ударом в плечо.
Он и не заметил, как задремал под плавно льющуюся в одно ухо классику и какофонию ученических голосов – в другое. Родерих, кажется, спать и не думал, наслаждаясь творениями известных и не очень композиторов, поэтому стоило только автобусу, наконец, остановиться около огромного здания – гостиницы при банях, где им предстояло жить всю эту неделю, как он тут же привел Байльшмидта в чувства.
Огромность гостиницы, в отличие от западных аналогов, заключалась не в ее помпезности или количестве этажей, а в обхвате занимаемой территории, ибо состояла она из нескольких небольших двухэтажных домиков, обитых деревом. В каждом из них было четырнадцать комнат для двоих человек, уютная гостиная, кухня, большой санузел и баня в качестве пристройки. Первым делом ребятам и учителям пришлось пройти регистрацию, где улыбчивая девушка едва не поседела от такого количества посетителей за один раз. Ну а потом, быстро раскидав вещи по доставшемуся им с Родерихом на двоих номеру, Гилберт собирался с чистой совестью опробовать баньку, только вот придирчивый сосед не позволил. Раз по плану стоял обед в местном ресторане, нужно было сначала накормить доверенных детей, потом выгулять – в городе же столько достопримечательностей! – и уж только потом, вечером, после ужина им разрешено было насладиться главной причиной посещения именно этого места. Нетрудно догадаться, что вместе с Гилбертом бастовала и большая часть учащихся, вот только против непреклонной уверенности Родериха они ничего поделать не смогли.
– Ты сюда зачем вообще приехал? Что за дурацкий план? – громогласно возмущался Гил по пути в ресторан, где им обещали самый сытный и аппетитный обед из всех, что они когда-либо пробовали.
– У нас времени в запасе – неделя. Что будешь делать, когда последние мозги в бане выпаришь? – нахмурился Родерих. – И ничего мой план не дурацкий, – уже тише пробормотал он себе под нос.
– Ты не умеешь расслабляться! – трагично воздев руки к немому небу, констатировал сей печальный факт Гилберт.
Приложив руку к лицу, Родерих изобразил популярный жест капитана Пикарда и лишь ускорил свое движение к ресторану. А там Байльшмидт мгновенно забыл все свои возражения, потому что рекламный плакат не обманывал ожиданий, он их сильно занижал. Наевшись от пуза, ребята под чутким руководством своих завучей и учителей направились в местный зоопарк, чтобы расслабиться, насладиться природой и милыми зверушками. И здесь Гилберт снова не отставал от Родериха – когда все разбрелись кто куда, договорившись встретиться у входа через три часа, он последовал за ним, сунув руки в карманы и не отставая ни на шаг.
– Эй-эй, очкарик, смотри! – не стесняясь, Гил схватил Эдельштайна за руку и потащил к вольеру с волком. – Он рыжий.
– Представь себе, – сердито выдергивая руку, воскликнул Родерих.
– О, а там кто? – не обращая внимания на возражения друга, Байльшмидт продолжил путь дальше, высматривая в вольерах спрятавшихся животных.
Особенно ему запомнился манул – дикий котище, выпучивший на странную парочку медные монеты янтарных глаз. Родериха больше привлекали птицы, но физическое превосходство Гила не подвергалось сомнению и сейчас демонстрировалось во всей своей красе. Они углублялись в территорию, пока, наконец, преодолев огромный загон для диких кабанов, не вышли к настоящим хищникам – львам. Простояв возле их загона минут с десять в немом восторге, Гилберт двинулся дальше и там столкнулся с чем-то воистину великолепным. Это была любовь с первого взгляда. Белоснежный зверь с красными глазами и редкими темными полосками на толстой шкуре, как будто тоже заинтересовавшись своим зрителем, подошел почти вплотную, насколько это позволяли ограждения. Сам Байльшмидт тоже невольно подался вперед, зачарованно глядя в кровавые глаза тигра-альбиноса. Когда через двадцать минут безмолвного созерцания друг друга, к одному из них вернулся дар речи, он, отвернувшись на секунду от животного, по-детски округлившимися блестящими глазками посмотрел на все еще удерживаемого одной рукой Родериха.
– Даже не проси, – отрезал тот.
– Ну…
– Нет! Мы не можем позволить себе такую… киску, – возмутился Эдельштайн, чем заслужил грозный рык со стороны вольера. – Хорошо, не киску. Все равно это невозможно.
– Ро-о-оди, – Гил умоляюще протянул гласную, пытаясь смириться с невозможностью своего внезапного желания.
– Нет! – прикрикнул Родерих. – Пошли, мы и так потеряли слишком много времени здесь.
Он потянул не сопротивляющегося Гилберта за собой, и тот, медленно двигаясь вдоль ограды, постоянно оглядывался на тигра, с грустным взглядом следовавшего за ним, пока его путь не преградил барьер.
В следующем вольере белый медведь, развалившись на небольшом островке, спал, не привлекая к себе излишнего внимания туристов. Гил даже не взглянул на него, все еще переживая расставание с, возможно, единственным, кто мог его понять и полюбить. Веселые пингвины немного взбодрили приунывшего Гилберта, а глупые выдры и вовсе вернули его в состояние боевой готовности, так что, когда они с Родерихом подошли к участкам для птиц, он снова непринужденно засорял голову Эдельштайна какой-то ерундой.
– Эй, – он остановился, чуть покраснев и как будто надувшись за что-то.
– Чего еще? – устало вздохнул Родерих, бросая на друга скептический взгляд.
– Я замерз! – требовательно бросил Гилберт.
– И что ты мне предлагаешь? – задыхаясь от возмущения, поинтересовался Эдельштайн.
– Снимать штаны и бегать, – закатив глаза, фыркнул Байльшмидт. – Пошли в помещение, раз уж другие способы согреться тебе неведомы.
– Что за пошлые намеки? – приподняв одну бровь, хмыкнул Родерих.
– Пошлые тут только твои мысли, – потянув его в сторону небольшого, но уютного здания, где они сегодня уже покупали билеты, ухмыльнулся Гилберт. – Кстати, здесь тут ведь есть и в помещении выставки, – он заметил надпись, сообщавшую об открытии в зоопарке птичьего зала. – Пошли.
Направление было немного скорректировано, и вскоре оба стояли в полном птичьим гомоном помещении. Они бы расправились там довольно быстро, если бы только Гилберт не углядел в клетке двух ярко-желтых птичек. Так что Родериху пришлось приложить все усилия, чтобы история с тигром не повторилась, и они каким-то чудом успели на встречу с детьми.
Наконец, настала пора ужинать – эта перспектива казалась Гилберту теперь уже очень удачной, тем более что после ему предстояла долгожданная баня, а уже одно это делало его счастливым. К сожалению, не все было так радужно, как он успел себе напредставлять. Сначала в баню пустили учеников, давая им возможность первыми расслабиться и насладиться теплотой общения, а уж потом, после легкой уборки поздно вечером, когда большинство учащихся разбрелось по своим комнатам и занялось разнообразными личными делами, Родерих допустил Гилберта до столь желанного источника.
Развалившись в горячей воде, Байльшмидт смог вздохнуть полной грудью и ощутить себя действительно свободным. Даже присутствие старого друга, консервативного и сдержанного абсолютно во всем, кроме искусства, не омрачило столь замечательный вечер. Наоборот, его молчаливая компания как-то скрасила одиночество, по крайней мере, это точно сделали вызываемые его присутствием приступы угрызений у давно забытой совести. Как бы велик ни был Гилберт, он до сих пор иногда встречался с Лизхен, а она по-прежнему оставалась женой Родериха. Они оба лгали ему, хотя оба же и любили, и это не могло не отразиться на его внутреннем состоянии. Только сейчас, оставшись с Родерихом наедине, Гил немного понял, почему так сложно стало с ним общаться и почему так хотелось быть с ним. Страх потерять друга – вот то, что побуждало его.
– Родерих, – тихо плеснула вода – Гилберт закинул руки за голову.
– Да? – лениво отозвался тот, даже приоткрыв от удивления глаза – уж кто-кто, а Гилберт практически никогда не называл его полным именем.
– Мы же друзья? – Байльшмидт внимательно вглядывался в его синие глаза.
– Конечно, – фыркнул Родерих, погружаясь в воду по самый нос и этим избавляя себя и Гилберта от необходимости что-то объяснять.
========== Действие четвертое. Явление I. Дождь на улице, дождь на сердце ==========
Действие четвертое
Явление I
Дождь на улице, дождь на сердце
Трудно не любить что-то, столь подходящее под любое настроение, как дождь. Если тебе грустно, он лишь усилит тоску, оттенив одиночество мыслей своим несмолкающим шепотом; если весело, то и он превратится в звенящие счастьем капли, освежающие каждую клеточку твоего тела. Он универсален, он принимает ту форму, которую хотим придать ему мы, и для каждого он – свой. Дождь одиночества, страданий, дождь любви, дождь искупления и очищения, дождь счастья, наивности, детства, дождь мечты, дождь полета, дождь звезд, дождь смерти, отчаяния, заблуждений, дождь для двоих и только для тебя одного.
В тот день тоже шел дождь. Странное совпадение, в котором не было абсолютно ничего необычного. Просто наступил сезон дождей, и постоянно текущая с небес на грешный город вода перестала быть чем-то удивительным. Никто не знал, что в этот день дождь станет чем-то особенным – да он и не стал, хотя многим и хотелось бы думать иначе. Погода никогда не подстраивается под чувства, да и чувства под погоду тоже далеко не всегда, просто искать аналогии и запутанные символические значения, усложняя и без того нелегкую жизнь, – излюбленное людское занятие. Но оставим это философам, здесь – иное. Здесь просто был дождь, как неотъемлемый факт наступающей осени, и с ним давным-давно смирились бегающие, словно муравьи, люди. Рваным потокам, орошающим город черной из-за сгустившихся сумерек водой, было все равно, какие он проблемы приносит тем, кто копошится внизу, они просто терзаемой ветром стеной испускали дух во мрак, стягивающий в себя все надежды, дарованные людям солнцем.
Смирившись с дождем, двое сидели на кухне уютного небольшого домика в одном из спальных районов города. Она – с мокрой головой и подолом юбки – завернулась в полотенце, заботливо предложенное им, стоило ей только показаться на пороге. Он варил кофе, зная, что быстрорастворимый она на дух не переносит, и готовил попкорн в микроволновке, чтобы потом, завалившись на мягкий диванчик перед телевизором в гостиной, посмотреть какой-нибудь незапоминающийся фильм, большую часть которого они все равно пропустят за поцелуями. Обычный вечер влюбленных: они любили такое совместное времяпрепровождение, большего и не требовалось. Тихая идиллия.
Когда из печки перестали доноситься будоражащие слюнные железы хлопки, а белоснежная кукуруза высыпалась в блюдо, больше напоминавшее тазик, она поднялась на ноги, последний раз вытирая влажные от дождя длинные по пояс светлые волосы. Он протянул ей угощение, подтолкнув в комнату, и сам, подхватив кружки с ароматным напитком и тарелку с бутербродами, отправился следом. Диск с фильмом был благополучно вставлен, все манипуляции произведены, и они, обнявшись под мягким пледом, устремили взоры на экран. Спустя несколько минут увлеченного просмотра, она подтянулась повыше, чтобы легко прикоснуться своими сладкими тонкими розовыми губками к его скуле. Он развернул голову, встречаясь взглядами с ее дивными глубокими синими омутами глаз, в которых он готов был тонуть каждую секунду своей жизни, и подхватил поцелуй, перенимая инициативу. Ее тонкие аристократически-бледные пальцы зарылись в мягкие светло-русые волосы любимого, перебирая их со странной отстраненной нежностью, которая никогда не была свойственна ей в подобные моменты.
– Что-то случилось? – он слегка улыбнулся, погладив ее по волосам.
– С чего ты взял? – она нахмурилась и недоверчиво отстранилась.
– Просто показалось, – притянув к себе любимую, он уткнулся носом в белоснежный ворох ее волос. – Дождем пахнешь.
– Дурак, – не сдержав улыбки, она вернулась на свое место у него на груди.
Они вернулись к фильму и закускам. Правда, долго это не продолжилось, и уже после пары минут, проведенных в молчании, он вновь любовно целовал ее шею, лицо и губы, а она жарко отвечала на все его действия. Слишком жарко.
– И все-таки, – после очередного лишающего кислорода поцелуя, он снова уставился в ее прекрасные глаза.
– Что? – она недовольно насупилась.
– Что случилось? – он нежно чмокнул ее в нос. – Я очень рад видеть тебя, но ты вдруг прибежала ни с того ни с сего, без зонта в такую погоду.
– Я просто очень хотела тебя увидеть и забыла его, – с каменным лицом сообщила она, на что он лишь рассмеялся.
– А теперь правду, – улыбаясь, попросил он, положив руки ей на плечи.
– Я сбежала из дома, – вздохнув, она отвернулась.
– И когда ты собиралась сказать мне, что теперь живешь здесь? – коснувшись ее порозовевшей от смущения щеки, поинтересовался он.
– Я… – она изумленно дернулась, смотря на него с неподдельным восхищением. – Вот дурак, – ее губы тронула усмешка, а из глаз неожиданно побежали предательские росинки слез. – Ты же знаешь, что отцу предложили хорошее место в России, – сбивчиво начала рассказывать девушка. – Я думала, все обойдется, мне ведь не пять лет, но он уперся, сказал, что я поеду с ним, – она смахнула глупые слезы тыльной стороной ладони. – Я ему столько гадостей наговорила… – лицом она уткнулась в плечо возлюбленного. – Он сегодня вечером уезжает, я, может, никогда его больше не увижу, и все так… так!
– Тише, – он мягко погладил ее по голове, другой рукой прижимая к себе. – Все будет хорошо, все обойдется, не волнуйся. Уверен, очень скоро вы помиритесь.
Его прервал режущий уши неприятный звук: с таким дверь слетела с петель и разбилось что-то, упавшее с тумбочки. Резко полились в комнату звуки улицы: шум дождя, сигналы машин, людские голоса. Но отчетливей всего в этом гомоне выделялись шаги, которые могли принадлежать одному-единственному человеку. Его они и увидели на пороге комнаты спустя несколько смертельно-тягучих мгновений. Высокий мужчина лет сорока, в черном плаще, с которого на пол противными каплями стекала вода.
– В машину, – ледяным тоном приказал он, зная, что возражений не последует.
