Текст книги "Daigaku-kagami (СИ)"

Автор книги: lynxy_neko

сообщить о нарушении

Текущая страница: 25 (всего у книги 78 страниц)

– Значит, от меня прятаться нужно, да? – на его лицо легла тень, из-за которой глаза загадочно блеснули. – Получается, я опасен? – Гил хотел сказать, что он вовсе не это имел в виду, испугавшись такой перемены в лице Вани, но тот перебил его горькой усмешкой. – Так чего же ты не бежишь, пока есть возможность?

– Хотел бы я это знать, – искренне вздохнул Гилберт, не адресуя свой ответ Ване, а просто посылая слова в пустоту.

Он понимал, почему не бросает Брагинского, но понимать и знать – разные вещи. Не хватало лишь одной логической связки, и создавать ее Гил не спешил.

– Я рад, что ты еще здесь, – грустно улыбнулся Ваня. – Но не гарантирую твою безопасность, если ты и дальше продолжишь… развлекаться, – губы невольно искривились, произнося это слово.

– Русский… – Байльшмидт нахмурился, осознавая, что Ваня давно все понял.

– Ты мог бы делать это чуть менее напоказ? – почти ласково попросил тот. – Моя… болезнь, – он ненадолго задумался, как назвать свое то ли раздвоение личности, то ли помешательство, – постепенно отступает. Кажется, – зачем-то добавил он, опуская взгляд в пол. – Я уже могу это контролировать, по крайней мере, пока не произошло никаких эксцессов, – говорящий взгляд на Гила и снова в пол. – Гилберт, пожалуйста… не бросай меня, будь рядом. И еще… прости, – он замолчал ненадолго. – Я знаю, – не давая Байльшмидту сказать то, что он собирался, продолжил Ваня, – знаю, что никакие извинения не способны искупить всю боль, что я причинил тебе, но все-таки осмелюсь просить прощения. Я ничего не мог поделать с этим, потому что «болезнь» была намного сильнее, я страшно виноват в своем бессилии и не знаю, что делать дальше. Я вообще сейчас ничего не знаю, просто такое состояние, что кажется, будто это больше никогда не вернется… и я не понимаю, чего теперь ждать, как жить дальше. Понимаешь… – он, наконец, вновь посмотрел во внимательные красные глаза, пытаясь прочитать мысли. – Я не справлюсь без тебя. Ты нужен мне. Просто будь рядом, прошу. Ты как никто другой знаешь, как я не люблю быть кому-то обязанным, но сейчас у меня нет другого выхода. То есть, наверное, есть, но я его не вижу. Поэтому, Гил, пожалуйста, помоги мне.

После того как последнее слово с легкой хрипотцой сорвалось с губ Брагинского, в комнате повисла давящая тишина. Гилберт молчал, полностью погрузившись в свои мысли, Ваня просто не знал, что еще добавить, чтобы достучаться до него, он ждал ответа, ждал его, как чего-то воистину судьбоносного. Эти слова были единственной ниточкой к его спасению, и он сам это для себя решил. Гилберт был важным человеком в его жизни, в своих чувствах к нему он определился уже очень давно, и сам Гил это знал. Потерять его по собственной глупости, значило бы подписать себе если не смертный приговор, то заключение психиатра точно. Когда Байльшмидт встал с кровати, сердце Вани едва не вырвалось из груди. Гилберт избегал смотреть на него, старательно отводил глаза и вообще выглядел как девица, которую неумело склоняли к первому половому акту. Мысленно Ваня взмолился всем богам, чтобы не потерять лицо, пока Гил здесь: только не сорваться, не закричать, не заплакать, не умереть, если ответ будет слишком резким. По жизни он умел сохранять ледяное спокойствие, глядя в лицо любым неприятностям, как будто в его душе сохранился сибирский холод родной страны, поддерживающий в трудные моменты, но сейчас был совершенно особый случай.

Гилберт ничего не сказал, стискивая руки в кулаки и шумно вздыхая. И Ваня понимал причину этого затянувшегося молчания – от любого слова в нем снова мог всколыхнуться туман, превращающий его в нечто ужасное и жестокое, что нельзя даже назвать человеком. Когда крепкие руки прижали его к еще не остывшему после сна торсу, он даже не сообразил сначала, в чем дело, с удивлением в глазах глядя на Гилберта. Лишь когда тот утомленно прикрыл глаза, Брагинский, с благодарной улыбкой, прижался к нему в ответ, крепче обнимая за талию и щекой чувствуя, как сильно бьется чужое сердце.

«Глупый русский, зачем ты просишь, если я, несмотря ни на что, до сих пор здесь?»

***

Жарко и пахнет перегаром – первые две мысли, посетившие Андресса, когда он зашел в свою комнату, чтобы только кинуть сумку, и заставившие его задержаться. Разбираться в причинах не приходилось – поутру, когда он проснулся, Хенрика в комнате не наблюдалось, и, судя по аккуратно застеленной кровати, ночевал он тоже где-то за ее пределами. Было тихо и спокойно, точно так, как ему того хотелось с самого начала пребывания в «Кагами», но жутко непривычно, настолько, что казалось даже неправильным. А еще воздух в комнате был свежий, в отличие от нынешнего его состояния. Йенсенну даже не нужно было, вложив во взгляд все свое презрение, смотреть на кровать Хенрика, чтобы понять, что тот благополучно добрался до кровати и то ли дрыхнет без задних ног, то ли искусно притворяется.

Андресс прикрыл глаза и отвернулся от неприятного зрелища, мысленно укоряя себя и насылая проклятия на чертова Хансена, когда почему-то решил принести ему стакан воды с таблетками. Подумав, он еще и раскрыл окно, полагая, что сам Хенрик до этого не додумается (или вовсе не доползет), а ему потом в эту комнату возвращаться. Свежий воздух теплым ветерком, раздувшим легкий тюль, проник в комнату, обдувая Андресса и принося в помещение долгожданные прохладу и свежесть. Лучи солнца, проникая сквозь узор занавесок, ложились на пол и предметы витиеватым переплетением светотени, обыгрывая обычно прохладную по цветовой гамме комнату в новом, теплом голубом цвете.

Андрессу резко расхотелось покидать комнату, когда на его макушку легло теплое пятно света, согревавшее по-домашнему уютно и ненавязчиво. Легкий ветерок, раздувающий занавески, игривые солнечные лучи, ласкающие кожу, страдания Хенрика, невнятно стонущего на кровати рядом, – разве не восхитительно? Он стоял с закрытыми глазами, наслаждаясь приятными ощущениями теплой прохлады, так похожими на те, что он испытывал, общаясь с братом, пока не вспомнил, что, вообще-то, именно сейчас спешил к Халлдору на встречу.

– Опять уходишь? – голос был хриплый, болезненный, как будто его обладателю оторвали минимум руку, но все-таки довольно бодрый для человека, который пять минут назад выглядел мертвым. – Может, посидишь немного?

– Я не твоя нянька, – холодно отрезал Андресс, повернув голову к Хансену.

– Ага, – просипел тот, откидываясь на подушку, – его.

Йенсенн молча вышел за дверь, решив не тратить бесценное время на разговор с идиотом, который, конечно, вообще ничего не понимает. Андресса ждал приятный вечер с любимым братиком, а Хенрик пусть сам выкручивается – он и так сделал для него больше, чем следовало, в следующий раз пусть сам за водой и таблетками бежит.

В коридоре, что и говорить об улице, было не в пример лучше, чем в комнате: прохладно, пахло приятно, а главное – никто не корчил из себя страдальца, пытаясь давлением на жалость заставить остаться рядом. А еще в коридоре, то есть в холле, куда он выводил, ждал Халлдор – любимый младший братик, еще более светленький и хрупкий, отстраненный и неразговорчивый, умный и внимательный и уж точно абсолютно трезвый.

– Извини, долго ждал? – поприветствовал Халлдора Андресс, подходя сзади и касаясь рукой его плеча.

– Нет, – сверкнул глазами тот, одним движением скидывая чужую руку.

– Куда хочешь? – после некоторой паузы спросил Андресс, уже заново привыкший, что в отношениях с Халлдором инициатива целиком и полностью ложится на его плечи.

– Я думал, у тебя есть идеи, раз ты позвал меня, – Халлдор посмотрел на него, скептически приподняв брови, и Андресс узнал в этом взгляде собственный. – Ну, раз так, то, может, – Эрлендсон отвел взгляд, – в кино?

– В кино? – чувствуя себя Хенриком, переспросил Йенсенн. – Как скажешь, – поспешно взяв себя в руки, добавил он, кивая.

Мозг, уже сгенерировавший парочку развратных картин с участием любимого младшего братца, услужливо добавил к ним все, что читал Андресс о местах на последнем ряду кинотеатра, о том, чем там обычно занимаются, как это сделать правильно, и о том, на какие фильмы в таком случае ходят. Мысли были навязчивыми, никак не желавшими скрыться где-нибудь в подсознании, а потому сильно путали Андрессу карты, мешая думать трезво и расчетливо.

Халлдор, лишь пожав плечами, двинулся к выходу. Андресс, чуть ли не краснея своей внезапно проявившейся пошлости, поспешил следом. Путь ребята держали в близлежащий кинотеатр, расположившийся в местном торговом центре – огромном здании на окраине города, вмещавшем, помимо оного, супермаркет, книжный магазин, боулинг, бильярд, отдел стройматериалов и спортивного инвентаря, множество кафешек, бутиков и прочих мелочей. Путешествие прошло в молчании – Халлдор не пытался завязать разговор, а Андресс боялся сболтнуть лишнего. От этого он испытывал легкий дискомфорт, полагая, что что-то делает не так (ведь в третьесортных романчиках инициатор отношений обычно без проблем поддерживает непринужденную беседу), а Эрлендсон, как казалось Андрессу, чувствовал себя абсолютно комфортно.

Как назло, все разнообразие киноиндустрии ограничилось парочкой сопливых мелодрам из тех, что сотнями штампуют в Голливуде и привозят за океан. Андресс честно мечтал, что там будет если не боевик, то хотя бы какая-нибудь жалкая комедия без доли романтики, но – увы, они пришли в самое неподходящее для того время.

– И на что из этого ты хотел бы сходить? – не удержавшись, он добавил в голос ядовитые нотки, выражая все свое отношение к современному кинематографу.

– Делать выбор при отсутствии выбора… кажется, я понимаю русских, – грустно вздохнул Халлдор. – Если нет разницы, зачем идти позже?

Андресс кивнул и прошел к кассам за билетами. Сеанс как раз почти начался, поэтому они без задержки прошли в пока еще освещенный зал, заполненный исключительно редкими парочками влюбленных, которым, собственно, все равно было, на какой именно фильм идти. Поначалу Андрессу было неуютно сидеть рядом с Халлдором, которого он искренне любил, и слышать повсюду звуки поцелуев, странный скрип и, кажется, даже стоны, не обращая практически никакого внимания на светлый экран, пожираемый родными глазами, как будто Халлдор пришел и в самом деле смотреть фильм. Правда, потом, увлекшись картиной, обладавшей, к удивлению Андресса, интересным сюжетом, колоритным актерским составом и качественными спецэффектами, он перестал обращать внимание на посторонние звуки и забыл ненадолго о том, кто сидит с ним рядом, кого можно бы обнять или хотя бы взять за руку. Все сложилось как нельзя лучше, ведь пойди они, например, на прогулку, пришлось бы ломать голову над темами для разговора, что далеко не всегда выходило у Йенсенна удачно, искать, чем занять руки, продумывать маршрут… Кинотеатр был для них обоих прекрасным вариантом, не обременявшим ничем, что могло как-то навредить этим относительно теплым отношениям.

– Ну как тебе? – уже выходя из торгового центра, спросил Андресс.

– Нам сказочно повезло, – улыбнулся Халлдор. – Мелодрама с необычным сюжетом и красочными персонажами – это большая редкость. Кажется, еще не все американцы забыли, что значит снимать кино.

Добавить было нечего, поэтому Андресс, кивнув с умным видом, последовал дальше по маршруту, возвращавшему их обратно в «Кагами». Конкретно его – в комнату к надоедливому, мучащемуся от похмелья, а значит агрессивному, шумному, приставучему Хенрику, в комнату, где наверняка до сих пор присутствует застарелый дух перегара и неприятная духота.

– Может, прогуляемся? – невольно мысленно скривившись, спросил он, не желая себе такой страшной судьбы.

– Извини, мне нужно делать уроки. Не только на завтра, но и на послезавтра, – мягко отказался Халлдор. – Тебе, кстати, тоже, ведь завтра последнее собрание драмкружка перед экзаменами, нужно обсудить детали постановки и окончательно утвердить реплики.

– Ты прав, – и снова в молчании продолжить путь.

До самой школы. До общежития. До второго этажа, где Халлдор, поблагодарив за приятный вечер, ушел к себе, а Андресс, мысленно подготовившись к встрече с идиотом, продолжил путь наверх.

Время было не позднее – восьмой час. На кухне как раз аппетитно пахло чем-то съедобным, доносившиеся оттуда веселые голоса соседей по блоку напомнили, что жизнь в общежитии, в общем-то, одним Хансеном не ограничилась. Это придало сил и уверенности в себе. Правда, не настолько, чтобы сразу пройти в комнату, нет, Андресс помыл руки, заглянул на кухню в поисках ужина, занял себя этим еще на какое-то время. И лишь потом, поблагодарив сегодняшнего шеф-повара за замечательные блюда, он прошел к себе. Его, видимо, не ждали: Хенрик сидел за столом, подогнув под себя ноги, приспустив очки на нос и нацепив на голову ободок, из-под которого смешно топорщились непослушные волосы, и грыз карандаш, решая, судя по разбросанным линейке, калькулятору и циркулю, математику. То, что Хенрик был до сих пор жив, конечно, огорчало, но его сосредоточенный вид и свежий воздух в комнате смягчали расстройство почти до нуля.

– Как погуляли? – оторвавшись от работы, улыбнулся Хансен, приветствуя соседа непринужденным взмахом руки. – Чего делали? Целовались?

– Заткнись, – чувствуя, как Вселенная, вновь избежав Апокалипсиса, расставляет все на положенные места, без особого энтузиазма огрызнулся Андресс.

– Неужели все так плохо? – искренне удивился Хенрик, не обращая никакого внимания на тон Йенсенна.

– Нет, – тот выложил на стол необходимые учебники, тетради и письменные принадлежности, собираясь тоже заняться домашкой.

– Ты не сядешь за уроки, пока не расскажешь все в подробностях! – обиженно заявил Хансен, подскакивая к столу Андресса.

Тот смерил его скептическим взглядом и, проигнорировав столь громогласное заявление, раскрыл учебник английского, вчитываясь в задание, которое необходимо было выполнить. Сложность была невысока, а посему он, стараясь не обращать внимания на вопли Хенрика и его попытки физически помешать выполнению упражнения, принялся записывать ответы в рабочую тетрадь. Но он не учел одного, несомненно, крайне важного факта. Это был Хенрик Хансен.

Когда руками Хенрик бесстыдно залез под рубашку, мягко изучая нежную кожу кончиками пальцев, Андресс почти не удивился. Но когда тот, непозволительно приблизившись, опалил дыханием шею, проводя по ней влажным языком, оставаться безучастным стало просто невозможно. Андресс как можно резче съездил острым локтем Хансену по ребрам, отталкивая его от себя, и возмущенно окинул гневным взглядом.

– Не смей ко мне прикасаться, – такого льда в его голосе Хенрик не слышал уже очень давно.

Он отступил, глупо улыбаясь, но когда Андресс вновь вернулся к работе, немного растрепанный после приступа гнева, незаметно подобрался ближе. Робким прикосновением, Хансен приподнял прядь его волос, чувствуя, какие они гладкие и мягкие, совсем не как его собственные жесткие прядки, не желавшие ни при каких условиях лечь в чуть более упорядоченный беспорядок. Йенсенн смолчал, продолжая терзать бумагу, но его спина ощутимо напряглась, из-за чего Хенрик решил не спешить переходить к чему-то новому, давая Андрессу время привыкнуть. Лишь после того, как тот расслабился, он опустил руки ему на плечи и легко сжал. Андресс дернулся, но, убедившись, что отставать от него так легко не собираются, вырываться прекратил, позволяя продолжать нехитрые манипуляции.

Воспользовавшись милостью богов, Хансен спустил руки еще ниже, теперь уже пытаясь перебраться со спины на грудь, но стул с высокой спинкой не позволял быть достаточно настойчивым, да и Андресс плотно прижал руки к телу, не позволяя двигаться дальше. Тогда Хенрик, ласково проведя по спине в последний раз, убрал руки, опускаясь на колени сбоку от Андресса, теперь увлеченного уже математикой. Ручки стула, конечно, выступали в роли некоторой защиты от посягательств, но обойти их оказалось легче, чем сломать карточный домик, так что Хенрик очень быстро получил доступ к телу Йенсенна, а тот даже не стал сопротивляться. Осмелев, Хенрик снова пробрался под рубашку, в этот раз сопровождая свои действия расслабляющим массажем, и Андресс почему-то не смог его оттолкнуть. Он устало отложил ручку в сторону и, развернувшись вполоборота, серьезно взглянул на Хенрика, так и не снявшего с себя этот дурацкий ободок. Глаза в глаза, а потом, как разрешение, Йенсенн стащил с вечно растрепанных светлых волос глупый аксессуар.

Чуть наклонившись, Хенрик прижался к чужим губам своими, обхватывая Андресса за талию и притягивая к себе. Тот не сопротивлялся, но и не отвечал – просто ждал, что Хансен выкинет дальше, слегка прикрыв глаза. А Хенрик, не встречая на своем пути сопротивления, незаметно углубил поцелуй, теперь уже обхватывая мягкие податливые губы, ловя каждое незаметное движение, навсегда откладывая в сердце то мгновение, когда Андресс ответил, приоткрыв губы и впуская внутрь чужой язык, принимая его неуверенными ласками. Он ждал этого так долго и теперь не мог насладиться, впитывая в себя всего Андресса до последней капли, не замечая ничего вокруг, чувствуя только его губы на своих, его прикосновения, его волнение, его неуверенность. Он так боялся, что после приезда Халлдора их связь с Андрессом разорвется, что Йенсенн забудет об их дружбе и вполне неплохо проведенном вместе времени, что он полностью отдастся отношениям с Халлдором… И ведь все так и началось – постоянные задержки черт знает где, отсутствия, вечно хорошее настроение, и по-прежнему вибрирующий смартфон, только теперь не ночью, а вечерами. Их отношения свелись к минимально возможным контактам, и от этого было почти нечем дышать. Но сейчас, когда Андресс трепетал в его объятиях, отдавая Хенрику, вероятно, свой первый поцелуй, все это казалось настолько незначительным и пустяковым, что невольно становилось стыдно за себя и свои мысли.

Поцелуй был недолгим, совсем поверхностным, изучающим и наивным. Хенрику было мало, он потянулся за еще одним, но натолкнулся на уверенно выставленную вперед руку – запрет. Непонимающе взглянув на Андресса, он успел заметить смятение в его бездонных глазах, которое после сменилось привычным холодом. Теперь уже – напускным, ненастоящим.

– Никому, – твердо сказал Андресс, не спрашивая, а утверждая.

– Никому, – мягко отводя его руку в сторону, в самые губы прошептал Хенрик, снова пытаясь поймать поцелуй.

– Нет, – покачал головой Андресс. – Я буду жалеть. Халлдор… ты ведь знаешь, я люблю его. Правда люблю.

– Андресс, прошу, только не сейчас, – почти взмолился Хансен – вечно этот чертов Халлдор, даже после поцелуя Андресс думал только о нем! – и крепче сжал объятия. – Ты же не клялся ему в вечной верности, так? Зачем же отказывать себе и мне в удовольствии?

– Эгоист, – сдаваясь, Йенсенн прикрыл глаза.

Вместо ответа Хенрик снова поцеловал его, удовлетворенно отмечая, что он расслабился и неплохо освоился.

– Не сейчас, – со вздохом отстранив от себя Хенрика, пробормотал Андресс. – Халлдор…

– Хэй, успокойся, – Хенрик не успел даже разозлиться – выражение лица Андресса его напугало. – Все будет хорошо, в этом нет ничего страшного, – он прижал его к себе и продолжил. – Не беспокойся, я тебя не оставлю. Я буду рядом, ты всегда можешь на меня положиться, – Хенрик говорил все тише, вдыхая запах волос Андресса. – Ты можешь мне доверять.

Он говорил до тех пор, пока Андресс не отстранился – его глаза блестели, а губы дрогнули в благодарной улыбке. Не сказав Хенрику ни слова, он кивнул и неловко отвернулся.

Хансен хмыкнул и сел на свое место. Эти бесконечные разговоры о Халлдоре начинали сводить его с ума. Возможно, он несколько поспешил с поцелуями… Но это будет прекрасным стимулом для Андресса скорее определиться, начнет ли он развивать отношения с братом, или же попробует ответить взаимностью ему, Хенрику.

========== Действие пятое. Явление V. Le cri du Coeur ==========

Явление V

Le cri du Coeur¹

Немногие в наш век способны на сочувствие. Обычно равнодушие, параличом сковавшее сердце, запрещает помогать другим, оно безжалостно выкорчевывает изнутри зачатки толерантности, участия, сострадания, раздирает сердце на мелкие кусочки и не позволяет прикасаться к нему – чтобы было не так мучительно больно, конечно. Люди боятся подпускать к себе кого-то, наученные горьким опытом – не своим, так книжным, – что все вокруг враги, стремящиеся уничтожить, растоптать, раздавить, измельчить окружающих во имя своей свободы и своего счастья. А раз они не могут позволить кому-то быть рядом, то не могут и сострадать, ведь это означает не просто поддержать в трудную минуту, а разделить на двоих всю боль, все муки, все невзгоды. И своих проблем хватает, не так ли? Куда уж там о чужих беспокоиться.

Мэттью Уильямс с детства был скромным и незаметным мальчиком. Он любил своих родителей, был очень послушным и покладистым, тихим, задумчивым и невероятно добрым. Сверстники предпочитали не замечать ребенка, которому жалко было таскать кошку за хвост или собирать светлячков в банку, они не звали его играть вместе с ними, да и он не стремился оказаться в шумной компании, предпочитая сидеть где-нибудь в тени и читать книжки, усадив рядом плюшевого медведя, с которым никогда не расставался. Мэттью часто приносил домой вывалившихся из гнезда птенцов, брошеных котят, даже побитых дворняг и пытался их выходить. Родители, конечно, были против такой антисанитарии и ругали Мэтта, но он настойчиво продолжал возиться с несчастными созданиями, таская из дома лекарства. Казалось бы, ему на роду начертано стать если не ветеринаром, то врачом, однако родители, люди обеспеченные и желающие сыну комфортной жизни, решили иначе, еще в школьные годы сломав крылья мечте своего сына. Нагрузили, отдав в частную школу с повышенными требованиями к знаниям, пристроили в музыкальную – на занятия по вокалу, и не осталось у Мэттью времени на то, что было ему действительно интересно. Так и вышло, что спустя несколько лет Мэтт отправился в Японию поступать в престижный и недешевый колледж «Кагами», чтобы освоить премудрости сферы туризма – а вовсе не за глубинными знаниями по естествознанию.

Но одно дело – не позволить мечте воплотиться в реальность, и совсем другое – изменить характер и взгляды на мир. Мэтт по-прежнему оставался мягким тихим мальчиком, немного медлительным, слишком, наверное, скромным, робким, неуверенным; очень умным, но замкнутым, практически незаметным в обществе сверстников; казалось бы, бесполезным, если бы не его уникальная доброта, открывающая такое огромное сердце, в котором найдется место каждому. Каким-то чудом – имя которому Альфред Джонс – он оказался в драмкружке, среди самых незаурядных и интересных людей, каких Мэтт когда-либо встречал. Они бы ему не понравились, если бы он оценивал со стороны: все-таки взрослые парни, ставящие сказки для детей, наряжающиеся в юбки, не скрывающие нетрадиционную ориентацию, иногда слишком шумные и излишне буйные – это не те друзья, которых он себе представлял, но Мэтту посчастливилось оказаться в гуще событий, стать участником этого коллектива – и он не смог не полюбить их.

Сказать, что все прошло гладко, – солгать. Ему было весьма сложно побороть природную скромность и выйти на сцену, однако именно занятия вокалом в детстве помогли справиться с этой неприятностью. Появился повод поблагодарить родителей, хотя он и так не держал на них зла и обид: они просто желали ему добра, Мэттью все понимал и по-прежнему трепетно любил отца и мать. Другая проблема нарисовалась значительно позже, когда Мэтт уж было решил, что нашел свое место в жизни. Проблема гораздо более страшная и, казалось, неразрешимая, ибо он не обладал достаточной дерзостью, уверенностью, смелостью, наглостью и силой, чтобы ласково послать человека куда-нибудь далеко-далеко и надолго. Проблема по имени Франциск Бонфуа.

***

– Matthieu, le bébé², устал? – Бонфуа, на французский манер коверкая имя Мэтта, невесомо провел руками по его плечам, заставив вздрогнуть. – Можем устроить перерыв.

– Я в порядке, не беспокойся, – натянуто улыбнулся Уильямс, чуть вжимая голову в плечи.

– Ну что ты, не стоит стесняться! Я же вижу, как ты напряжен. Все равно они репетируют свои сцены, мы здесь не нужны… – уже крепче сжимая плечи, упорствовал Франциск. – Давай проветримся немного, тут так душно.

– Но ведь Артур сказал… – робко попытался возразить Мэтт, мысленно взывая о помощи в упор не замечающего его Альфреда.

– Артур вообще у нас любит поговорить, – перебил его Франциск. – Ну же, не заставляй меня страдать…

– Я вовсе не собирался… – Франциск нашел именно ту «болевую точку», давление на которую Мэттью вынести не мог: он не хотел никому причинять неудобства, а уж страдания – тем более. – Думаю, если мы не задержимся, никто даже не заметит.

– Ну, а я что тебе говорю? – победно улыбнулся Бонфуа, быстро смекнув, в чем тут дело, и доверительно приобняв поднявшегося с места Мэтта за плечи. – Какой же ты правильный, Matthieu… – это прозвучало бы даже нежно, будь сказано кем-то другим.

Мэттью чувствовал себя настолько неловко, что готов был провалиться. Он корил себя за слабость, понимал, что его просто-напросто «развели», предполагал, что с ним сделает Керкленд, как на это отреагируют остальные, и к чему в итоге все придет. Выводы были неутешительными, картины – безрадостными, а страдания – обеспечены. И все из-за чего? Из-за того, что он, Мэттью Уильямс, не набрался смелости сказать настойчивому Франциску «нет». И дело было даже не в том, что Бонфуа ему нравился – нет, нравился, конечно, он был невероятно привлекателен: фигура, манеры, глаза, губы – все это завораживало, влюбляло, очаровывало, но не до такой степени, чтобы пытаться разлучить их с Артуром, – а просто в том, что он был безвольным трусом, тряпкой и слабаком, который боялся, отказав Франциску, разрушить все, что было с таким трудом построено ранее. Он все это понимал, но не мог ничего поделать с собой – так уж вышло, что его доброта, помимо всего прочего, не позволяла ранить возможные чувства Франциска. Нельзя точно сказать – быть может, он действительно что-то испытывает к Мэттью. Как знать, чем бы завершился сегодняшний вечер, если бы их, почти скрывшихся за дверью, не окликнул тихий, но уверенный голос:

– Далеко собрались? – Йонг Су выглядел совершенно не таким, как обычно, – не было глупой улыбочки, глаза не сверкали искорками смеха, а фигура почему-то источала внутреннюю и физическую силу.

Прищурившись, он стоял, скрестив руки на груди и облокотившись на дверь, и внимательно следил за каждым движением Франциска. Тень, падавшая на его лицо со стороны неосвещенного коридора, придавала ему новые черты – серьезность, строгость, угрозу. Он выглядел как мафиози из старых фильмов: не хватало только револьвера в руке, шляпы, надвинутой на глаза, да, быть может, сигареты в зубах; все остальное же – черный костюм, фирменная поза, тон, взгляд – было при нем.

– Воздухом подышать, размяться, – беззаботно улыбнулся Франциск, неуловимо делая как бы дружеские объятия гораздо крепче, словно бы боялся, что Йонг Су попытается отнять у него Мэттью.

– Артур просил Мэтта следить за постановкой голоса, – начинать стоило с доводов разума, и Им пытался следовать этому правилу, – поэтому ему лучше не покидать зал.

– Он прав, – кинув полный благодарности взгляд на Йонг Су, попробовал выкрутиться Уильямс. – Нам лучше вернуться.

– Это ненадолго, успокойся, – чуть расслабился Бонфуа.

– Я бы успокоился, если бы не знал тебя, – хмыкнул Йонг Су. – Но – увы. Боюсь, ваша отлучка будет иметь не самые приятные для драмкружка последствия.

– Mon cher³, то, что ты сейчас стоишь здесь, держишь дверь и задерживаешь нас, будет иметь гораздо более неприятные последствия, – мягко и вкрадчиво произнес Франциск, бросая на Йонг Су выразительный взгляд.

– Это угроза? – ухмыльнулся тот, принимая вызов.

– Это констатация факта, – снисходительно ответил Франциск, презрительно скривив губы. – Так что если ты действуешь исключительно в интересах драмкружка, лучше убирайся и прикрой нас.

– А больше ты ничего не хочешь? – прикрыв дверь так, что свет из зала перестал пронизывать сумрак коридора, грубо отозвался Им.

– А что, не терпится угодить? – Франциск посмотрел на Йонг Су с высокомерной улыбкой. – Я-то думал, ты американская сучка, а оказалось, на меня запал.

– Я здесь только из-за Мэттью, – пытаясь сохранить самообладание, сквозь зубы выдохнул Йонг Су.

– Ложь, – приторно-сладким голосом протянул Бонфуа. – Ты здесь по просьбе Джонса. Что он предложил тебе взамен? – Йонг Су вздохнул и крепче сжал кулаки: Франциск намеренно его провоцировал, и поддаваться он не собирался. – Ну же, скажи, не тяни. Мэттью тоже не терпится узнать, какова его цена, правда, mon doux⁴?

– Мэтти, – чуть смягчившимся тоном обратился к Уильямсу, растерявшемуся в их путаном диалоге, Йонг Су. – Ты ведь не хочешь уходить с Францем, правда?

– Я… – хотел было ответить Мэттью.

– Значит, не так уж не хочет, – перебил его Франциск, нежно проводя по щеке и заставляя тем самым замолчать. – Еще вопросы?

– Я спрашивал у Мэттью, а не…

– У меня есть парочка, – дверь распахнулась, выпуская в коридор немного растрепанного после бурной репетиции Артура – его глаза воинственно горели, а брови сомкнулись на переносице.

– А-артур? – растерялся Франциск, выпуская из тисков Уильямса, который не преминул воспользоваться таким шансом и отошел ближе к также удивленному Йонг Су.

– Спасибо, – шепнул Мэтт, незаметно коснувшись своей рукой руки Има, чтобы привлечь внимание, и тепло улыбнулся.

– А ты кого ожидал увидеть? Королеву Великобритании? – вспылил Артур.

– Ты все не так понял? – жалобно протянул Франциск, скорее спрашивая, чем утверждая, – он уже начал догадываться, что выкрутиться просто так не удастся.

– Я все «так» понял, – отрезал Керкленд. – Я терпел твои регулярные загулы, терпел походы в бар, отлучки к девушкам, имена которых ты сам вряд ли вспомнишь, даже когда ты уходил к какому-нибудь парню на ночь – я терпел. Ждал, пока ты вернешься, не устраивал истерик, старался понять и принять, потому что сам не мог дать тебе того, чего ты желал. И что взамен? Теперь тебе мало чужих! Ты хоть видел, на кого позарился? Это Мэттью Уильямс, в драмкружке с Рождества, познакомься!

– Мы просто хотели подышать свежим воздухом, я не «зарился» на него, – попытался оправдаться Франциск. – Что вообще на тебя нашло? Мне казалось, у нас наконец начались нормальные отношения, а ты пытаешься устроить скандал на пустом месте!