Текст книги "Daigaku-kagami (СИ)"
Автор книги: lynxy_neko
сообщить о нарушении
Текущая страница: 31 (всего у книги 78 страниц)
***
– Кофе, сигареты? – заглянув к Феликсу в ванную комнату, предложил Гилберт, с удовольствием отмечая, что на бледной коже отчетливо видны следы недавнего безумия. – На уроки ты все равно уже опоздал.
– Чай, – сполоснув лицо ледяной водой, пробормотал Феликс, оглядывая помещение в поисках полотенца.
Гил кинул ему свое, снятое с шеи, и вернулся на кухню, разливать по чашкам горячий напиток. Лукашевич вытерся и взглянул на свое мокрое после душа отражение. Волосы потемнели на несколько тонов от воды и, конечно, уже не облепляли голову, как под прямыми струями, но все равно торчали не самым приятным образом. На шее и плечах осталось несколько засосов с кровоподтеками, губы краснющие, а глаза со все еще не сошедшей пленкой возбуждения – шальные, игриво-зеленые. Зато это реальные доказательства того, что у него действительно кто-то есть. Неважно, что случилось на самом деле, важно, что показалось остальным. Как старый фокус с птицей в клетке¹: на самом деле есть лишь два отдельных рисунка, никто не неволил бедное пернатое.
– Ну, и что же у нас стряслось? – Байльшмидт стоял, опершись о кухонный столик, и потягивал холодное пиво. – Великий я выслушаю тебя, так и быть.
– Тебе, типа, тотально поговорить не с кем? – прямо выдал Феликс, заставив Гилберта подавиться напитком.
– Ха! Я настолько велик, что мне не нужны разговоры! – храбрясь, неуверенно выдал тот.
– Типа, угадал, – хихикнул Феликс. – Ну, так что же у нас стряслось? – передразнил он.
– Иди ты! – отмахнулся Гилберт, переводя взгляд с соблазнительно устроившегося за столом Феликса на окно. – Я… с другом поссорился, – решив пока опустить часть про Ваню, как что-то слишком личное, поделился он.
– С другом? – чуть скептически хмыкнул Феликс. – Из-за чего?
– Да, с другом, – нахмурился Гил, едва заметно краснея: нет, подростком он, конечно, засматривался на Родериха, но сейчас? – Я подкатывал к его жене. Но ты сам видел – она красотка, как можно отдать такую девушку этому очкастому зануде?
– Видел? Это, типа, Элизабет, что ли? – Феликс направил взгляд вправо вверх, вспоминая. – Она замужем?
– Вот и у меня такая же реакция была, – кивнул Гил, – особенно на то, кто является ее муженьком, – он бросил на Лукашевича мимолетный взгляд и, смутившись, поспешил отвести его. – Родерих, можешь себе представить?
– И за что ему такое тотальное счастье?.. – Феликс задумчиво покрутил прядку волос на пальце. – И он твой друг, с которым ты поссорился? Эта пафосная задница?
– Вдвойне хреново, – Гилберт страдальчески закатил глаза.
– Ну, так и быть, кое-кто великий согласен тебе помочь, – ухмыльнувшись, Феликс прикрыл глаза, наслаждаясь моментами своего величия.
***
За десять минут до окончания уроков Феликс покинул пристанище Гилберта с довольной улыбочкой на лице. Он чувствовал себя как минимум Джимом Мориарти с его гениальными преступлениями, как максимум – одним из авторов сценария «Санта-Барбары». Убедить Гилберта в действенности метода, конечно, было трудновато, но он мастерски справился с этим препятствием приемом «хуже уже точно не будет» и вот теперь, напоенный чаем, накормленный холостяцкими бутербродами и крайне довольный собой, возвращался в школу, в один из немногих кабинетов, куда старался, по возможности, не заходить. Настроение с тех пор, как он покинул крышу, заметно поднялось: все-таки секс-терапия приносила свои плоды, да и предвкушение завтрашних событий тоже давало о себе знать. Энергия просила выхода и – получала!
Кабинет музыки встретил Феликса тишиной и статичным покоем: немые инструменты, стеллажи с пластинками, кассетами и дисками, какие-то книги, тетради, очень много разбросанных в беспорядке нот – новых, где на белых страницах поблескивала краска, и старых, с пожелтевшими и истрепавшимися от времени листами, – даже пыль, казалось, застыла в воздухе, боясь разрушить хрустальное безмолвие. Гилберт подсказал, что учитель Эдельштайн всегда заходит сюда перед уходом, музицируя в свое удовольствие. Элизабет в это время еще на работе, и у него есть чуть больше получаса, чтобы заниматься любимым делом, не беспокоясь о том, что ее могут совратить. У них было всего полчаса до того, как пунктуальный и педантичный Родерих покинул бы «Кагами», невзирая на обстоятельства.
Феликс присел на стул перед роялем спиной к инструменту. В детстве его попытались обучить музыке, но все закончилось, не успев начаться: терпения ему для кропотливой работы над собой и ежедневных многочасовых упражнений не хватило. Сейчас он даже немного жалел, что так быстро сдался: было бы неплохо поразить учителя Эдельштайна своими навыками, чтобы он точно сразу сдался. Появилась даже мысль попытаться поиграть по нотам – их он еще помнил, но воплотить задуманное ему, благо, помешали. Дверь так же бесшумно приоткрылась, пропуская Родериха внутрь, под довольный взгляд хитрых глаз. Он выглядел утомленным, но вдохновленным, словно бы одна мысль о том, что скоро он приступит к игре на любимом инструменте, его успокаивала. Неожиданного гостя Эдельштайн не замечал, но ровно до тех пор, пока не скинул на спинку стула неудобный пиджак.
– Здравствуйте, учитель Эдельштайн, – изобразив легкое смущение, поздоровался Феликс, вскакивая со стульчика. – Эм, ну, вы это… типа… Я, в общем, типа, ну… Ну, послушать хочу, вот. Тотально, ага.
– Оу, – Родерих польщено и весьма удивленно замер, глядя на Лукашевича сквозь стекла очков. – Что ж, думаю, ты можешь остаться, – наконец, решил он. – Только не шуми, ради всего святого.
– Спасибо, учитель Эдельштайн, – просиял Феликс, придвигая стул к роялю и внимательно наблюдая за тем, как Родерих готовится к игре.
Открыв инструмент, тот замер, положив руки на колени, с закрытыми глазами настраиваясь на игру. Затем, легко взмахнув руками, как будто робко положил их на клавиши. Еще раз приподнял, склоняясь над инструментом, и, вдохнув, начал играть. Пальцы запорхали по клавишам, сначала аккуратно, нежно, просящее, извлекая из инструмента чарующие звуки, затем резче, сильнее, наращивая громкость. Стих, словно переводя дух, – и снова осторожные прикосновения, мягко извлекающие из рояля душу. Музыка казалась странно знакомой, будто бы Феликс часто слышал ее раньше, не ушами – сердцем. Она проникала в самую глубь, заставляя кровь замирать в венах, играя струнами души, выдавливая все самое сокровенное. Родерих играл без нот – они не были ему нужны, музыка и так лилась из его сердца хорошо знакомым лирическим потоком. Что-то прекрасное, отдающее легкой грустью и смирением. Как беспокойный полет бабочки – легкий, местами резкий, стремящийся ввысь, но порхающий невесомо над цветами, плавно перелетающий с одного на другой. Феликс не замечал времени, растворяясь в мелодии. Она несла его все дальше от бренного мира, туда, откуда он так старательно убегал, она призывала открыть свои чувства, раскрыться и довериться полностью, как ветер на крыше. Только ветер просил умереть, а музыка – музыка исцеляла, одним своим мелодичным перезвоном, тонкими переливами нот с иногда вплетающимися в них резкими аккордами.
Когда Родерих закончил, в кабинете повисла звенящая тишина. Она хранила в себе память недавно сыгранной мелодии и сама сопереживала двоим людям, что не могли сказать ни слова. Они оба погрузились в себя, только один прислушивался к внутренним ощущениям, переживая сыгранное, а другой копался в себе, за столь непривычным занятием даже забыв о цели своего визита.
– Это Гайдн, – наконец, решил разрушить очарование молчания Эдельштайн.
– А? – Феликс отвлекся от мыслей, непонимающе глядя на Родериха.
– Франц Йозеф Гайдн, известный австрийский композитор, – повторил тот. – У него потрясающие сонаты. Ми минор одна из моих любимых… и самых известных.
– А-а-а, – протянул Феликс, задумчиво накручивая прядку светлых волос на палец. – У-учитель Эдельштайн! – запинаясь, он резко поднялся со своего места, теперь взирая на Родериха сверху вниз. – Это было просто потрясающе! – лгать не пришлось, Феликсу действительно понравилась игра. – Я еще никогда не испытывал ничего подобного от музыки, – голос стал тише, интимнее, а в глубине глаз мелькнули затаенные чувства. – Вы… Вы просто невероятны, – он посмотрел прямо вглубь Родериха, как будто вылавливая внутри самое потаенное, играя на этом.
– С-спасибо, – отводя взгляд, пробормотал Эдельштайн, краснея против воли и чувствуя странную тягу к Феликсу.
Лукашевич приблизился к нему, склоняясь и ловя губами судорожный вздох. Не в силах противиться притяжению Феликса, Родерих неуверенно приоткрыл губы, подаваясь навстречу. Углубляя робкий поцелуй, Феликс оперся на рояль, издавший неловкий всхлип от такой небрежности.
– Родерих, слушай, я тут подумал… – дверь приоткрылась, пропуская внутрь Гилберта. – Родерих? – он замер в проходе, широко раскрытыми глазами наблюдая за тем, как Эдельштайн, вздрогнув, разорвал поцелуй с Феликсом и обернулся, недоверчиво воззрившись на него. – И Феликс?..
– Это не то, что ты подумал, – поспешно встрепенулся Родерих, поднимаясь со стула.
– Да? – Гилберт, усмехнувшись, скептически приподнял бровь. – А что это? Он же совсем ребенок! – «ребенок» на это заявление растянулся в ироничной улыбочке и, бросив на Байльшмидта говорящий взгляд, поспешил скрыться за дверью.
– Куда?.. – учитель Эдельштайн дернулся было следом за Феликсом, но столкнулся с требовательным взглядом Гилберта. – Ты что-то хотел? – он твердо взглянул в глаза Гилу, быстро справляясь с удивлением.
Байльшмидт хмыкнул уважительно, отдавая дань его выдержке.
– Я хотел извиниться, – пробурчал он себе под нос. – Но, видимо, зашел не вовремя… – Гил уже развернулся, чтобы уйти, когда почувствовал, как что-то удерживает его за локоть.
– Могу я попросить тебя не распространяться о случившемся? – старательно отводя взгляд, попросил Родерих. – Это правда была случайность, Феликс… он сам подошел. Я не знаю, что на меня нашло и…
– Не оправдывайся, – отмахнулся Гилберт. – Великий я все понимаю. Мы же столько лет… дружили. Знаешь!
– И это были лучшие годы в моей жизни, – перебил его Эдельштайн.
– Что? – пришла пора Гилу удивляться и краснеть. – Так ты? Ну… Скучал по мне?
– Не то чтобы очень, – нахмурился Родерих. – Но мы можем снова общаться, если ты пообещаешь больше не соблазнять мою жену.
– А ты – не заглядываться на первоклассников, – рассмеялся Гил, хлопнув друга по плечу.
Извиняться оказалось гораздо проще, чем он думал. Никто и не собирался его упрекать, еще раз указывать на неправоту или унижать. То ли Феликс был прав, и неловкие ситуации помогают без лишних слов забыть все обиды, то ли давнюю дружбу не так-то легко разрушить – но они снова смеялись вместе. Так что, как бы то ни было, Феликса стоило поблагодарить. Хотя бы за то, что убедил не бояться, подтолкнул навстречу и предложил выход.
***
– Простудился? – с утра Торис, как всегда, ждал Феликса, любящего поспать подольше, на выходе из общежития.
– А? – тот недоуменно посмотрел на Лоринаитиса, сонно хлопая глазами. – Оу, ты, типа, об этом!.. – он наконец сообразил, что привлекло внимание Ториса – кремовый шарфик, небрежно наброшенный на шею. – Эм… Ну, да. Простудился, тотально! Кхе-кхе, – для убедительности Феликс даже покашлял.
Торис смерил его недоверчивым взглядом, неожиданно оказавшись непозволительно близко, и потянул за петлю шарфа, оголяя шею. Губы дрогнули, когда он заметил фиолетовые следы на чувствительной коже, но Торис быстро вернул самообладание. Мягко поправив шарф, он отступил от Феликса, избегая на него смотреть.
– Мог бы не притворяться, – прошептал он. – Это нормально, что ты нашел себе кого-то. Столько времени прошло.
– Ну, а как у тебя, типа, продвигается с Эдуардом? – начиная движение в сторону школы, поинтересовался Феликс, перебивая отчего-то тихий голос, после которого захотелось рассказать всю правду и который вовсе не принес долгожданного удовлетворения – только сосущее чувство отчаяния и ощущение пустоты внизу живота.
– Хах, так ты поэтому постоянно убегаешь? – рассмеялся Торис. – Мы просто друзья, Феликс. Просто друзья.
В голосе звенела обида. Лукашевич бросил на Ториса быстрый взгляд, ловя выражение смиренной грусти и отчаянную улыбку на милом лице. Сглотнув, Феликс поспешил отвернуться.
Сердце болезненно сжалось. Кажется, он снова все испортил.
__________
¹ Имеется в виду игрушка тауматроп, основанная на оптической иллюзии: при быстром вращении кружка с двумя рисунками, нанесенными с разных сторон, они воспринимаются как один.
========== Действие шестое. Явление V. Один шаг ==========
Явление V
Один шаг
Ошибки преследуют долго. Даже больше – они не отпускают всю жизнь. Единожды напортачив, обрекаешь себя на вечные воспоминания и мучаешься, сгораешь от стыда, боишься смотреть в глаза людям – словно бы все они, каждый, знают о том, что ты натворил. Иногда бывает так плохо, что боишься даже выйти на улицу, просто показаться кому-то на глаза. Переживаешь внутри, ни на секунду не выпуская содеянное из мыслей, варишься в собственном соку, а нервы все натягиваются и натягиваются, дрожа на пределе возможностей, и тяжело не сорваться на крик, тяжело самому не сознаться, просто случайно сболтнув во сне. Ошибка не отпускает ни на секунду, в твоих глазах она видится не просто мелкой бытовой неурядицей, конфузом, смущающей деталью прошлого, о которой лучше никому не знать, а самым настоящим преступлением. Чем-то настолько постыдным, что кажется, будто ты и не мог на подобное пойти.
Со временем все проходит. Возвращаешься к нормальной жизни, убеждая себя, что ничего страшного не случилось, начинаешь искренне смеяться над шутками друзей, отпускать колкости в адрес некоторых особенно притягательных субъектов. Забывается ошибка и не всплывает до тех пор, пока в одиночестве не натолкнешься на какую-нибудь мелкую деталь, совершенную ерунду вроде той же атмосферы или так же стоящей на столе кружки с недопитым чаем. А как вспоминается – так накатывает. И, кажется, еще сильнее в несколько раз: стыд душит сплошной волной, стальными тисками сдавливая грудь, самобичевание продолжается, пока силы не кончаются, пока не уходит момент. Все слабее с каждым разом. Пока воспоминания о случившемся не станут вызывать одну лишь грустную, полную сожаления улыбку. Как думаете, сколько времени обычно проходит до этого момента?
Говорят, ошибки забываются быстро. Мол, память спешит отложить в долгий ящик все самые неприятные моменты прошлого. Ну, действительно, переход от стадии постоянной ненависти к себе к редким ее приступам – процесс быстрый, а если проблема ну очень серьезная – мгновенный. Как ни крути, твой мозг тебя ценит, любит и не хочет стрессов, которых было бы не избежать при мгновенном анализе. Но как бы ты ни старался, осознание придет. Когда не ждешь его совсем, чистишь зубы в ванной, крутишься на стуле в офисе, протискиваешься в душный общественный транспорт, прыгаешь с парашютом, в конце концов. Но тебе обязательно придется пройти через это, принять ошибки, чтобы смириться с ними и извлечь урок. Нет урока – все повторится. Хотите ли вы совершить свои самые страшные неправильные поступки еще разок? Ну, или два? Чтобы лучше запомнить: повторение же, чтоб его, мать учения, разве не так?
А когда извлекаешь из неприятностей урок, даже как будто становится легче дышать. Понимаешь, что все это не зря, что ты не просто так годами изредка пропускал через себя токи воспоминаний. Что вот он – тот самый момент, когда эти ошибки тебе пригодились. Теперь ты больше не повторишь их, ты будешь беречь себя, потому что знаешь, каково это – разрываться на части, кричать, не слыша своего голоса, биться головой о стены в надежде, что хоть так сможешь избавиться от мыслей. А мысли… они никогда не уходят, они всегда рядом – только протяни руку, коснись, перебери, словно четки или старые бусы. Другое дело, когда эти бусы впиваются тебе в шею – но что еще им остается делать, если ты не изъявляешь желания познакомиться поближе? Мораль-то – вот она, разжевана и в рот положена, проглотить осталось. Пусть это и может быть очень, слишком горько.
Урок, который Хенрик Хансен извлек из той давешней антидепрессивной посиделки в баре, был прост, как табуретка. Никогда, ни при каких обстоятельствах, ни за что не прикасаться больше к алкоголю. Ни грамма спиртного, в некоторых дозах заводящего не хуже афродизиака. Больше ни любимого пивка по вечерам, ни регулярных походов в бар с Тони. Да и вообще, поменьше теперь пересекаться с Каррьедо. Каждый взгляд, каждый жест, каждое слово – все напоминает о произошедшем. А это не просто перепих на пьяную голову, это самая натуральная измена. Простить себе что-то подобное Хансен мог с трудом, поэтому просто подавлял мысли, в некоторые моменты радуясь, что не думает об этом каждую секунду своей жизни.
Вечером он сидел, ссутулившись, за столом, строча домашнюю работу так, что стол даже мелко потряхивало. На него вдруг неожиданно нашел приступ вдохновения, и захотелось вылить Тино, преподавателю обществоведения, все свои даже самые абсурдные мысли по поводу означенного вопроса. Очки на носу сбились, но Хенрику было все равно: склонившись над тетрадью ниже, он все прекрасно видел. В прогнозах грозились штормом, пугая страшными ледяными ливнями с градом и сильнейшим ветром, сносящими на своем пути все: линии электропередач, деревья, хлипкие крыши домов, машины – погодка, в общем-то, довольно необычная для декабря-месяца. Но небо было ясным – ни облачка. Рыжее холодное пламя на западе постепенно угасало, погружая город в сумерки, и прохлада замирала в воздухе, становясь почти осязаемой. Совершенно спокойно, умиротворенно, тихо. Как легкий сквозняк из склепа.
Хенрик бы не заметил, что Андресс появился в комнате – тот вошел тихо, не скрипнув дверью, не издав ни единого вздоха, – если бы не откинулся на спинку стула, разминая затекшие от долгой работы пальцы. Он покончил с обществоведением, поток мыслей иссяк, и навалилась усталость, подкрепленная досадой: снова Андресс даже не поздоровался! Хотелось хоть слово доброе услышать от него, но Йенсенн, игнорируя Хенрика, переодевался, закрывшись дверцей шкафа. Нещадно хрустнув пальцами, Хансен развернулся на стуле, встречая Андресса расслабленной улыбкой.
– Что-то ты сегодня быстро, – хмыкнул он. – Опять ничего ему не сказал?
– А ты что-то снова дома, – лениво огрызнулся Андресс. – Что, выпить не с кем?
– Значит, не сказал, – сам для себя отметил Хенрик, отворачиваясь, чтобы сдержать обиду: нет, ну ради кого он вообще старается?
Все время с тех пор как было совершено страшное преступление против невинного малыша-Йенсенна (о котором тот и не подозревал), он посвятил самосовершенствованию. Ночевал в их комнате каждый день, просыпался по будильнику, начал учиться готовить что-то, кроме вермишели быстрого приготовления, бросил пить и, следовательно, больше не буянил, не уходил вечерами по барам с друзьями, даже за учебу засел! Его оценки значительно улучшились, про поведение даже говорить не стоит – соседи были в восторге от перемен. И все ради того, чтобы этот неблагодарный увлеченный только своим дражайшим братиком Андресс на нем злость срывал?
– Значит, не с кем, – безразлично парировал тот, раскладывая на столе учебники и искоса глядя на Хенрика.
Хансен слишком резко бросил на стол учебник по истории, поморщившись от звука столкновения твердого переплета с поверхностью стола. Прозвучало, как щелчок хлыста в цирке. Открыв книгу на нужной странице, он, поправив очки, погрузился в чтение. История. История – это наука. Многие называют ее «наукой легкого поведения», ведь можно солгать о том, что было пару столетий назад, слишком обобщить, элементарно ошибиться. Но, как бы то ни было, без нее нельзя. История человечества – история войн. Войн и ошибок. Она рассказывает о том, что было давным-давно, помогая избежать в будущем повторения страшных событий. За историей не сухие факты – за ней живые люди, которые просто делали то, что делали, оставляя в ней свои следы. История – это время. Настолько масштабный его отрезок, что и представить трудно. Эпохи, тысячелетия, века!.. А вот у него времени – нет. Мысли сбивались, мешая изучать пятидесятые годы прошлого века, выдавливая на поверхность два слова: три месяца. У него осталось три месяца на то, чтобы заполучить Андресса, три ничтожных месяца против двадцати одного, что уже прошли, против тысячелетий истории! Злость накатила с такой силой, что кончик страницы, зажатый между пальцами, затрещал, отрываясь от листа. Ударив кулаками по столу, Хенрик впечатался в него лбом, благо, на том месте все еще лежал учебник. «Никаких шансов, никаких шансов, никаких, просто ни единого. Момент упущен, все пропало, все, ради чего жил и старался. Какие действия ни предпринимай – все будет по-старому, ситуация не изменится, как раньше не менялась».
– Ты в порядке? – голос тихий и немного – где-то в глубине, совсем незаметно – взволнованный.
Йенсенн действительно беспокоился о Хенрике: тот совершенно переменился, стал сам не свой. Исчез какой-то особый задор, который пусть и слабо, но привлекал к нему. Будто случилось что-то такое, непоправимое, в чем виноват только он, Хенрик, и только он от этого и страдал, не в силах разделить с кем-то боль. Это немного пугало Андресса, он видел часть своей вины в таких радикальных переменах: ведь он ответил тогда на этот проклятый поцелуй, дал надежду, которую потом безжалостно топтал, в бессмысленном стремлении изменить прошлое. Он жалел, что все получилось именно так, он прикипел к Хенрику, привык всегда видеть того рядом, сам шутит, сам смеется, пьет свое пиво литрами, забивает на учебу и болеет театром, иногда разыгрывая перед ним небольшие инсценировки в лицах. Тому Хансену Андресс доверял: он был искренний и настоящий. Не в привычках у Андресса было показывать свои чувства каждому встречному, но Хенрик все-таки заслужил доверие, доказал, что достоин откровенности. И вот теперь он ведет себя так, будто в него демон вселился и стремится власть над телом получить: сдерживается, одевается прилично, мало говорит.
– Нет, я не в порядке, – глухо ответил Хенрик, не отрывая голову от стола и замирая в заинтересованном ожидании: «Что ты теперь будешь делать, Анди?»
– Что случилось? – прямо спросил тот, поворачиваясь к Хенрику на стуле и внимательно вглядываясь в напряженный силуэт.
Why do you waste my time?
Two steps, I donʼt rewind.
Feeling I canʼt define
I give back to you.
Give it all away, take it all away!
Give it all away, take it all away! ¹
Хансен не ответил. Ему было плохо, так плохо, как никогда раньше. Воспоминания этого – да и не только этого, если начистоту, – случайного секса, осознание своей беспомощности перед временем, ничтожности и тщетности всех своих усилий… А тут еще и главная проблема решила состроить из себя заботливого друга, устраивая чуть ли не допрос с пристрастием. «Что случилось? А не очевидно?! Правда, что ли?» Не хотелось отвечать ни на чьи вопросы, хотелось только знать, не со слов, а изнутри, из мыслей, из сердца достать это знание: почему он столько времени водил его за нос? Почему давал надежду? Почему ответил на поцелуй? Почему не съехал в самом начале? Почему до сих пор здесь? Почему вечно «Халлдор», почему бы не взглянуть на того, кто действительно искренне любит?! Он же столько усилий прилагал, чтобы добиться расположения Андресса, а в итоге что? Один случайный поцелуй? Черная неблагодарность? Да он же даже своим другом Хенрика не считает! Зачем, ну зачем все это было? За то время, что они живут вместе, они же не стали ближе ни на йоту! Как были чужими друг другу, так и остались: Андресс по-прежнему презирает, по-прежнему избегает, по-прежнему не доверяет! Что он делал не так? Чего этому несносному ребенку было нужно?!
Хенрик не заметил, что последний вопрос почти прокричал, вызывая на обычно абсолютно спокойном лице Андресса горькое удивление. «Так и знал». Знал, что все из-за него. Йенсенн отвернулся, не в силах смотреть на мучения Хенрика. Один мимолетный взгляд – и когда Хансен успел подняться с места и нависнуть над ним? – поцелуй. Властный, жесткий, с привкусом отчаяния и безнадежности. Замычав Хенрику в губы, Андресс попытался вырваться, упираясь ему в грудь руками, но тот одним незаметным движением обхватил их обе, вжимая вниз, в бедра, раздвинувшиеся под таким давлением. Андресс попытался отвернуться, но Хенрик другой рукой с силой вцепился в его подбородок, удерживая в нужном положении. Йенсенн плотно сжимал губы и зажмуривал глаза, извивался всем телом, но все равно был безнадежно слабее.
I see my demise
From behind your eyes.
I canʼt pass you by.
I put back to you.
Give it all away, take it all away!
Give it all away, take it all away!
Give it all away, take it all away!
Give it all away, take it all away! ¹
Поцелуй не доставлял удовольствия никому, но Хенрик все равно терзал губы Андресса, стиснув челюсть и заставив того приоткрыть рот. Он кусал, не чувствуя вкуса крови, тонкой струйкой льющейся из раны, истязал языком, чувствуя, как зубы неприятно скребут по нежной коже. Оторвавшись от Андресса, Хансен отпустил его голову, но только чтобы отвесить оглушительную пощечину.
Тот смотрел исподлобья, зло, но не издавал ни звука, лишь презрительно кривил губы и даже не думал утирать с них кровь. Хенрик потянул его вверх, крепко удерживая сцепленные вместе руки. Так они оказались почти на одном уровне, и он, взглянув на Андресса со смесью восхищения и отвращения, как будто бы и легко, но невероятно больно ударил его локтем в живот, с садистским удовольствием отмечая, как тот морщится от боли, сильнее закусывая губы, чтобы не закричать, не доставить Хенрику еще больше удовольствия.
Жадный поцелуй обжег шею новой болью. Хансен безжалостно терзал нежную, еще никем не тронутую кожу, буквально всасывая в себя весь притягательный вкус, больно кусая, так что оставались глубокие следы, но не прокусывая, оставляя это на потом. Насладившись картиной, он ловко перехватил руки Андресса, оказавшись сразу за его спиной, полностью обездвижив. Горячее тяжелое дыхание на самое ухо, резкий вдох-выдох, щелчок пряжки ремня, извлекаемого из домашних джинсов: Хенрик все забывал его вытащить, и вот – пригодился! Надежно закрепив руки Андресса за спиной, он толкнул его на кровать, не обращая внимания на исказившую лицо гримасу боли, когда макушка Йенсенна встретилась со стеной.
Between love, between hate
Shake the silence back but itʼs too late.
And it haunts you, and it haunts you…
Itʼs a love/hate heartbreak. ¹
Футболка мешала, закрывала обзор, задерживала. С Андресса, у которого были связаны руки, ее так просто не снять… Отвернувшись к столу, Хенрик, рассыпав органайзер, вытащил попавшийся на глаза канцелярский нож и дико ухмыльнулся. Йенсенн подобрался, подтаскивая коленки к груди, но Хенрик быстро пресек его жалкие попытки – сильно дернув на себя за лодыжки и навалившись сверху, больно прижал пах коленом. Нож скользнул по груди, разрезая футболку и оставляя на светлой коже едва заметную полоску, в некоторых местах которой тут же выступила кровь. Она заводила. Один вид темных капель на светлой коже распалял желание похлеще сладких стонов. Хансен провел по ней языком, слизывая ярко-алые капли, и снова прошелся ножом – на этот раз по рукавам майки, оставляя на плечах Андресса такие же следы, как на груди.
Когда с футболкой было покончено, нож отправился куда-то на пол, а Хенрик, перехватив лицо Андресса, вновь вернулся к его губам, ломая всякое сопротивление. Вывернувшись из цепкой хватки, Йенсенн с силой прикусил язык Хенрика, заставив того, скривившись, отстранится. В голубых, потемневших от возбуждения, отчаяния и гнева глазах заплясали дьявольские огоньки, заставившие Андресса сжаться в меру возможностей и приготовиться к боли. Сильный удар под дых был чем-то из той категории, к которой нельзя подготовиться, как ни старайся. Он бы и сложился пополам, но придавивший к кровати Хенрик – сильный и довольно тяжелый – не позволил, ударив теперь куда-то в бок, под ребра, уже менее болезненно.
Андресс обмяк под сильным телом, и Хансен, почувствовав это, приподнялся, давая ему немного свободы. Спустившись, он резко сдернул домашние шорты вместе с трусами и поднялся на ноги, заслоняя своей тенью весь свет и тем самым привлекая внимание Андресса, безучастно глядящего в потолок.
– И что ты теперь будешь делать? – с трудом, криво, наиграно ухмыльнулся тот. – Трахнешь меня?
– А тебе это нужно было? – сплюнул Хенрик, одарив Андресса презрительным взглядом. – Такое отношение? Какой же я был дурак, носился с тобой, как с… А всего-то и нужно было – взять тебя силой!
Хансен зарычал, подхватил с пола нож и устроился между ног Андресса. Его заводила кровь, но ее было так мало из тех едва заметных порезов, хотелось больше, еще больше. Лезвие легко прошлось по животу, оставляя за собой красный след. Затем снова – в другую сторону. Если бы можно было описать чувства Хенрика двумя словами, ими было бы сочетание «эстетический оргазм». Он снова и снова вырисовывал канцелярским прибором узоры на теле своего возлюбленного, восхищенно отмечая, как красиво сочетается бордовая кровь с молочно-белой кожей.
This could be suicide —
A kiss with these red knives.
Why am I traveling by?
I give back to you!
Give it all away, take it all away!
Give it all away, take it all away! ¹
Отбросив нож за ненадобностью, Хенрик припал губами к узорам, языком вылизывая каждую ранку, почти нежно, любовно, если бы только не так щипало на теле и в глазах, не было так противно и пусто внутри. Йенсенн давно уже не сопротивлялся, лишь лежал, безучастный ко всему, и смотрел в потолок безразличными темно-синими глазами. Он чувствовал себя настолько ничтожным и жалким, грязным человечишкой, которого сейчас грубо отымеют в его же комнате, на его же кровати, и не просто кто-то, а тот, кому он доверился, тот, кого мог назвать другом. Отвращение заставляло скручиваться все внутри, но он понимал, что сам виноват, сам довел Хенрика до такого, сам позволил ему. И от этого понимания было только хуже.
Хансен резко раздвинул ноги Андресса, грубо проталкивая смоченный в крови и слюне палец внутрь, сквозь почти не сопротивляющиеся мышцы: все-таки Андресс был не дурак, и знал, что если начнет сжиматься, сделает только хуже. Оставалось благодарить бога, что Хенрик решил сначала его хоть немного растянуть, можно было бы даже понадеяться, что его не травмируют, если бы только Андресс еще мог на что-то надеяться. Говорят, «надежда умирает последней»? Что ж, вера и любовь его оставили в самом начале, и последний оплот души рушился на глазах.
