Текст книги "Daigaku-kagami (СИ)"

Автор книги: lynxy_neko

сообщить о нарушении

Текущая страница: 53 (всего у книги 78 страниц)

Феличиано прервал его поток смешанных извинений одним из самых действенных способов, когда-либо придуманных человечеством – он обнял Ловино, прижимая его к себе, успокаивая и согревая, потому что тот весь дрожал, хотя и не замечал этого. Ловино не мог сказать, от чего его трясет сильнее – от волнения или от холода, но когда Феличиано обхватил его руками за шею, притягивая к своей груди и шумно выдыхая теплый воздух куда-то в макушку, все тревоги и страхи отошли на другой план, и он, успокоившись, тут же заткнулся, наслаждаясь моментом долгожданной близости. Наверное, больше ничего и не нужно было, но Ловино чувствовал, что Феличиано хочет сказать ему что-то, открыться, как открылся он, и избавиться от того, что тяготило его мысли все это время.

– Спасибо, что присматривал за мной, – сказал он, чтобы дать Феличиано толчок в нужном направлении. – Я всегда думал, что раз я твой старший брат, то это я о тебе забочусь и помогаю, но оказалось, что из нас двоих именно ты вел себя по-взрослому.

– Ве-е, братик, что ты такое говоришь, – рассмеялся Феличиано. – На моем месте ты бы сделал то же самое.

– Конечно, придурок, – Ловино и так был слишком смущен, чтобы еще и пытаться скрыть истинный смысл своих слов. – Я говорил о другом. Ты смог отказаться от наших… отношений, – с трудом выговорил Ловино, – и хотя тогда я сердился и ревновал, сейчас я понимаю, что ты поступил правильно. Мы не всегда будем вместе, то есть мы, конечно, останемся братьями и все такое, но наши пути рано или поздно разойдутся, и пытаться поддерживать отношения интимной близостью не имеет никакого смысла, потому что это только все испортит. Я… – Ловино был рад, что брат не видит его лица в этот момент, потому что он чувствовал, как его щеки буквально пылают, – всегда тебя любил, но это было совсем другое чувство, чем с Тони, и твои отношения с Людвигом помогли мне это понять.

– Ты ошибаешься, братик, – в голосе Феличиано слышалось что-то далекое и непривычное, и это пугало Ловино так сильно, что он не решился поднять голову. – Я никогда не хотел, чтобы эти отношения заканчивались, когда начинал общаться с Людвигом. А потом все зашло слишком далеко. Но тогда я любил тебя по-настоящему.

Охнув, Ловино сильнее спрятал голову в груди брата и, не зная, что ответить, обнял его в ответ. Распутывать тот клубок отношений, который они все это время старательно плели друг вокруг друга, оказалось нелегко, но каждое слово вместе с удивлением и легкой старой болью приносило облегчение.

– Прости, – вновь заговорил Феличиано. – Я всегда был причиной твоих неприятностей, но в этот раз, кажется, сам себя переплюнул.

– Глупости, – фыркнул Ловино, наконец, приподнимаясь, чтобы посмотреть брату в глаза. – Пошли, поговорим с Гаем и прогуляемся по твоей любимой Венеции.

Феличиано кивнул, и они вдвоем спустились вниз, в комнату Гая. Ловино пришлось с ним немного поспорить, доказывая свою теорию, и в конце концов дедушка признал свое поражение. Но по-прежнему наиболее веским доводом в пользу того, чтобы Ловино оставался дома, была возможность натолкнуться на мафию прямо посреди карнавала. И, как бы ему не хотелось этого признавать, тут дедушка был прав – рисковать своей жизнью, чтобы посмотреть на пусть и красивый, но всего лишь город определенно не стоило.

– У меня есть идея, – улыбнулся Феличиано, когда Ловино, уже смирившись со своей неудачей, отступил в сторону двери. – Сейчас ведь карнавал, никто не узнает Ловино, если он наденет маску, и ничего не заподозрит.

– Точно! – Ловино уже сиял, ругаясь про себя, как он сам до этого не додумался. – Я обещаю, что не сниму ее, что бы ни случилось.

– Ладно, ладно, ваша взяла, – Гай потер переносицу немного раздраженно, и Ловино понял, что тот давно уже догадался до этого варианта. – Кажется, тут на чердаке были костюмы, в которых я и… в которых я когда-то ходил на карнавал. Вы могли бы присмотреть что-нибудь себе там.

Переглянувшись и пожав плечами, братья вышли из комнаты Гая, кажется, совершенно счастливыми. Ловино не знал, так ли рад Феличиано, как он показывает, но сам он был действительно окрылен долгожданным чувством победы над Гаем и примирением с Феличиано. Теперь все гештальты¹ были завершены и путь к счастливой жизни преграждали, пожалуй, только экзамены, а уж к ним – и Ловино был в этом уверен – он успеет подготовиться.

На чердаке было светло и пыльно. Через маленькое круглое окно, собранное из цветных стекол, солнечные лучи, проникавшие в комнату, окрашивались в красный, синий и зеленый, и пыль, поднятая неожиданными гостями, переливалась и блестела на свету. Комната была вся заставлена вещами: что-то хранилось в коробках с неразборчивыми уже подписями на итальянском, в углу стоял огромный шкаф, зеркало посреди которого все покрылось пылью настолько, что Ловино сначала даже не понял, что это зеркало, а прямо под окном, покрытый пылью и выцветший от солнечного света, был большой сундук с тяжелой металлической отделкой, выглядевший даже более древним, чем все, что Ловино успел увидеть в Венеции. Еще на чердаке стояла старая мебель, покрытая когда-то белыми, а теперь уже грязно-серыми простынями, вдоль стен лежали свернутые ковры и висели картины в тяжелых рамах, тоже пыльные и блеклые. Казалось, что сюда никто не заходил лет тридцать, и Ловино бы ничуть не удивился, если бы это действительно оказалось так.

– Ве-е, – чихнув, протянул Феличиано, оглядывая тесную от скопленных в ней за все эти годы вещей комнату. – С чего начнем, братик?

– Ты пока проверь шкаф, а я посмотрю, в каких коробках хранится старая одежда, – предположил Ловино, и брат, кивнув, приступил к исполнению своих обязанностей.

Ловино, оглядев простор для работы, подумал, что слегка погорячился, назначив себя разгребать весь этот мусор – в основном, надписи на коробках выцвели и истерлись со временем, так что определить их содержимое без вскрытия он никак не мог. Оглянувшись на сундук, Ловино подумал было, что, возможно, было бы легче заняться им, а коробки потом разобрать вместе с Феличиано, но первая же попытка открыть крышку завершилась сокрушительным поражением, и Ловино, чихая от поднятой пыли и ругаясь на чем свет стоит, бросил эту затею.

Пока Феличиано разбирал вещи в шкафу, пытаясь найти что-нибудь хоть отдаленно похожее на карнавальный костюм, Ловино успел рассортировать коробки на те, в которых была одежда, те, в которых она вполне могла оказаться и те, где ее точно не было – в число последних вошли все коробки, которые он не смог сдвинуть с места, и несколько из тех, надписи на которых явно указывали на их содержимое: «посуда», «книги», «консервы» (Ловино удивился, но не стал показывать находку брату, опасаясь, что тому понравится эта идея), еще одна «посуда» и несколько тяжеленных «книг». Он безрезультатно распотрошил несколько коробок с одеждой, когда Феличиано подошел к нему, а потом, заинтересовавшись, притащил одну из отбракованных коробок с подписью «воспоминания». Она была тяжелой и Ловино решил, что надпись совершенно не звучит как «карнавальный костюм», но Феличиано думал по-другому, и спорить с ним ему не хотелось.

– Смотри-ка, – Феличиано с улыбкой показал Ловино сложенный в несколько раз лист с эскизами. – Это ведь дедушка Гай рисовал.

– Откуда ты?.. – начал было Ловино, но потом махнул рукой – все эти разговоры об уникальном художественном стиле не имели никакого отношения к их миссии, а отвлекаться еще больше не входило в его планы.

Феличиано понимающе кивнул и продолжил разбирать коробку. Он выудил из нее пару масок, пыльных, старых, но все еще безумно красивых, и торжествующе помахал ими у Ловино перед носом, так что тот все-таки отвлекся от своего занятия и тоже заглянул внутрь. Вместе с кучей эскизов в коробке лежало несколько катушек пленки, старый фотоаппарат, какие-то тряпки – как позже выяснилось, это были плащи к карнавальным маскам, книги со стихами, внутри которых, на полях, были написаны стихи на немецком, и небольшая шкатулка, завернутая в несколько отрезков ткани.

Ловино посмотрел на Феличиано и поймал его взгляд, адресованный ему. Они оба почувствовали это, едва увидели шкатулку: у них в руках было что-то очень важное для Гая, настолько важное, что он убрал это так далеко от себя, как только смог. У них в руках была тайна, у них в руках было приключение, и им оставалось только вставить ключ в замок, чтобы открыть шкатулку и шагнуть в мир, полный загадок и трудностей. Ключ лежал тут же, в той самой коробке, и дрожащими от нетерпения руками Ловино только с третьего раза смог попасть в замочную скважину.

Внутри шкатулки лежал еще один ключ, и его фигурная отделка и размеры не оставляли никаких сомнений в том, что он открывает. Феличиано бережно взял его с мягкой сиреневой подушки, на которой он лежал в шкатулке, и подошел к сундуку возле окна. Только тогда Ловино заметил замочную скважину, прикрытую металлической пластиной с узором, и понял, почему не смог сразу открыть сундук. Феличиано повернул ключ в замке, и они вместе с трудом открыли тяжелую крышку.

– И это все? – немного разочарованно протянул Ловино, выудив из сундука блокнот в кожаной обложке с золотым тиснением.

– Ве-е, – Феличиано забрал блокнот и стер пыль, чтобы лучше рассмотреть узор на обложке. – «Сокровище»?

Ловино тут же отобрал блокнот обратно, чтобы убедиться, что Феличиано не ошибся. Но его глаза не могли врать, на обложке действительно тонкими золотыми буквами было написано по-итальянски слово «сокровище» и никаких других тайных знаков ему больше не было нужно.

Он открыл блокнот на первой же странице и тут же столкнулся с рисунком до боли знакомого, но чужого и далекого здания. Подпись под ним была короткой – всего одно слово – и несла в себе намного больше, чем должна была.

– Это же «Кагами», братик? – заглянув через плечо удивился Феличиано.

Это было слово «дом».

– Только лет тридцать назад, – кивнул Ловино и сам удивился своей догадке. – Наверное, в год основания? Тогда еще стены не были белыми, как сейчас, и за школой не было спортивной площадки.

Он перелистнул страницу и тут же столкнулся с непреодолимым препятствием на развороте – рисунок старинного зеркала в узорной бронзовой раме сопровождался строчкой на немецком, написанной, видимо, карандашом, потому что некоторые слова прочитать было уже невозможно: «Jed … wenn ich … Spiegel schaue»². Следующая страница – лицо старика, испещренное морщинами, и снова полустертые строчки: «Werd … Linien auf … Gesicht tiefer». Дальше – мужчина с длинными светлыми волосами, обернувшийся на пару детей позади него и снова истертые буквы: «Die … angenhe … gegangen». И еще рисунки, еще строчки, разворотов десять, не меньше, а потом – слегка пожелтевшие от времени страницы и тишина, до самого конца.

– Что за бред? – Ловино сердито захлопнул блокнот и почти бросил его обратно в сундук, но Феличиано перехватил его руку.

– Ве-е, братик, мне кажется, мы нашли что-то действительно важное, – хитро улыбаясь, сказал он.

– Важное? – фыркнул Ловино. – Да это же просто дедушкина мазня и тупые стишки на гребаном немецком или черт его разбери, на каком еще, они все выглядят и звучат одинаково! Зачем ему вообще понадобилось писать их на другом языке и выделять под это целую страницу? Ты посмотри!

Он ткнул Феличиано под нос то, что тот и так уже видел: под рисунками Гая были короткие подписи, вроде той, что значилась на титульном листе с изображением «Кагами», и они были на итальянском: «зеркало», «линии», «прошлое». Надписи на немецком были сделаны в совершенно другом стиле, витиеватом, узорном, со множеством петелек и завитушек, как будто сами эти строчки были отдельным рисунком, и это – Ловино готов был дать руку на отсечение – не были рисунки Гая.

– Разве не похоже на загадку, которую нужно разгадать, чтобы получить «сокровище»? – Феличиано закрыл блокнот и снова показал Ловино золотистые буквы на обложке, написанные в том же стиле, что и строки на немецком, и он, черт побери, знал, на какие точки нужно давить, чтобы заинтересовать своего брата.

– Возможно, ты прав, – нехотя признал Ловино. – Вот только у нас осталось не так уж много времени в Италии, чтобы разгадать эту загадку.

Феличиано огорчился на секунду, но потом снова просиял:

– Ве-е, тогда давай спросим у дедушки Гая!

Ловино не знал, что им двигало в тот момент: возможно, это была эйфория от прошлой победы или влияние Феличиано, а может быть просто глупость и неосторожность, или звезды так сложились – кто их разберет? – но он воодушевленно поддержал идею брата, и они, забыв про маски и карнавал, побежали в комнату к Гаю с блокнотом в руках. Как же он был наивен…

– Откуда это у вас? – страх, удивление и даже шок перемешались на лице Гая в причудливую картину, едва он увидел, что за блокнот ему показывает Феличиано.

– Мы нашли его в сундуке на чердаке, – Ловино почувствовал неладное, когда Гай, обычно жизнерадостный и легкомысленный, стер с лица все следы эмоций, бушевавших на нем еще секунду назад, словно заядлый игрок в покер, и с каменным выражением протянул руку за блокнотом. – Там твои рисунки и какие-то подписи на немецком, а еще на обложке написано «сокровище», и мы подумали, что ты можешь что-то знать.

Ловино хотел остановить Феличиано, когда тот доверчиво протянул блокнот дедушке, но не успел. Гай, даже не взглянув на обложку, спрятал его в свой стол и, судя по щелчку, закрыл его на замок. Феличиано бросил на него полный непонимания и растерянности взгляд и хотел было сказать что-то, когда Гай поднялся из-за стола.

– Нет никакого сокровища, – натянув одно из добродушных выражений, так привычных для Феличиано и большей части учеников «Кагами», сказал он, широко улыбаясь. – Просто блокнот с моими старыми эскизами. Ничего больше. Там не на что смотреть. Кажется, вы собирались прогуляться на карнавале, – он подошел к двери и приоткрыл ее, приглашающим жестом выпуская внуков из комнаты. – Разве вам не нужно было найти костюмы?

__________

¹В данном случае я имею в виду под гештальтом некую психологическую установку, которая давит на сознание в случае своей незавершенности

²В этот раз не должно быть никаких ошибок, ибо источник этих строк лежит на немецком домене, но если вам кажется, что они там есть – не стесняйтесь отмечать публичной бетой

========== Действие десятое. Явление III. Дом ==========

Явление III

Дом

Костюмы под плащи нашлись в одной из коробок, которые Ловино не успел обыскать. Слишком вычурные для повседневной носки, с расшитыми воротниками и манжетами, золотистыми пуговицами, из дорогой ткани, на ощупь похожей на бархат, они практически идеально подходили по размеру, не считая того, что Феличиано был чуть великоват в плечах его фрак, а короткие брюки Ловино слишком сильно подчеркивали некоторые детали его внешности сзади. В той же коробке хранилось и женское платье – Феличиано хотел примерить его, но Ловино решил, что на это не стоит тратить время. Платье было красивым, оно так и притягивало взгляд Феличиано, стоило ему на секунду отвлечься – зеленое с золотом, из тяжелой, дорогой парчи – как оно вообще оказалось у Гая? Он хотел было спросить у Ловино, но тот выглядел слишком хмурым и сосредоточенным, чтобы отвечать на вопросы. После визита к Гаю его настроение снова уползло куда-то за плинтус и не желало вылезать оттуда, несмотря на все старания.

Феличиано невольно улыбнулся, глядя на брата. Он действительно изменился с тех пор, как напуганный и ужасно уставший вернулся домой после той памятной ночи, но эти изменения нравились Феличиано. Ему нравился новый Ловино, нравилась его новая манера говорить, его новое отношение к жизни и к людям, к себе. Ему нравилось, что Ловино теперь думает над своими словами и поступками, нравилось, что он стал достаточно смелым, чтобы признавать свои ошибки, и достаточно сильным, чтобы исправлять их. Феличиано нравилось, что Ловино, кажется, действительно повзрослел и теперь не нуждается в ком-либо, чтобы двигаться дальше. А еще ему нравилось свое собственное отношение к Ловино.

Это уже не была та горячая, страстная любовь, от которой он задыхался год назад. Это не было влечение, терзавшее его раньше каждую ночь, не была страсть, наполнявшая все его картины в то время. Это было что-то новое – или, скорее, очень старое, настолько, что и забылось давно – из далекого-далекого детства. И это новое чувство нравилось Феличиано – впервые с тех пор, как он вообще задумался о своих чувствах к брату, оно ему нравилось.

– Готов? – Ловино смотрел на Феличиано и нервно топал ногой.

– Ве-е, конечно, братик! – просиял тот, надевая свою маску.

Вместе они спустились вниз и, не сообщив Гаю, вышли из дома. Феличиано оглянулся, надеясь увидеть дедушку в одном из окон, но на кухне никого не было, а окно в кабинет оказалось закрыто ставнями. Это был настолько тревожный знак – даже более тревожный, чем те, что они уже получили от Гая лично, – что Феличиано невольно и сам сник, поддаваясь настроению Ловино.

– Думаешь, мы правильно поступили? – остановившись недалеко от дома, так что их уже не было видно, но не так далеко, как хотелось бы Ловино, спросил Феличиано.

– Конечно, нет! – фыркнул тот. – Каким нужно быть придурком, чтобы отдать блокнот с подсказками прямо ему в руки!

– Прости, братик, я…

– Молчи, – перебил Ловино. – Самый главный придурок здесь все равно я, раз позволил этому случиться, ясно?

– Д-да, – робко кивнул Феличиано. – Только я все равно…

– Не хочу ничего слышать, – Ловино зажал уши руками. – Ты так хотел показать мне свою драгоценную Венецию, а вместо этого ноешь из-за какого-то пустяка! Меня это не волнует. Раз уж я здесь, несмотря на все опасности, может, все-таки попробуем ненадолго забыть о Гае?

– Хорошо, – Феличиано кивнул, подумав, что как бы грубо ни звучал Ловино, с его словами невозможно не согласиться. – Ве-е, – повеселев, протянул он, – ты прав, братик! Есть столько всего, что я хотел бы тебе показать! Давай начнем с площади Сан-Марко, потом прогуляемся до Гранд-канала, пройдем по набережной до Арсенала, а там…

– Ладно-ладно, веди, – Ловино поднял руки, как бы сдаваясь, и закатил глаза, но Феличиано заметил улыбку, мелькнувшую на лице брата, и это окончательно вернуло его в норму.

Беспечно щебеча что-то про историю Венеции, услышанную во время открытия Карнавала, попутно прерываясь на комплименты всем прохожим в костюмах и масках, Феличиано повел Ловино в сторону главной площади. Они петляли узкими улочками и пересекали мосты достаточно долгое время, так что пару раз Ловино порывался спросить дорогу или купить карту, но все-таки вышли на площадь откуда-то из-за угла большого красивого собора, и от открывшегося вида у Феличиано как в первый раз захватило дух. Был вечер, большинство туристов и просто любопытствующих уже разошлись, а оставшиеся собрались в противоположной части площади возле сцены, так что шумная толпа не грозилась вот-вот раздавить его. Сиреневые облака, протянувшись между лагуной и все еще голубым небом, словно бы затягивали, погружали куда-то вглубь, в самую суть Венеции, и у Феличиано едва хватало сил, чтобы сдержать себя и не броситься домой за альбомом.

– Красиво, – совсем рядом выдохнул Ловино, и наваждение исчезло.

– Ага, – с понимающей улыбкой кивнул Феличиано, и продолжил свой рассказ.

Они вернулись домой затемно, поужинав перед этим в просторном кафе с живой музыкой и вкуснейшим клубничным коктейлем, оба уставшие настолько, что едва хватало сил добраться до кроватей, но довольные – еще сильнее.

– Слушай, братик, – дождавшись, пока Ловино промычит что-то с вопросительной интонацией, Феличиано продолжил. – Я все хотел спросить… как думаешь, то платье, которое мы нашли на чердаке, бабушкино?

Ловино долго не отвечал, но Феличиано знал, что он не спит.

– Вряд ли оно мамы, – наконец, медленно и задумчиво ответил он. – Но Гай никогда не рассказывал нам о бабушке. В детстве я даже верил, что это Экхарт, а потом решил, что она просто была какой-нибудь стервой, бросившей его с ребенком на руках.

– А может ему слишком тяжело о ней говорить, потому что он до сих пор ее любит? – немного мечтательно протянул Феличиано.

– Глупости, так только в кино бывает, придурок, – отмахнулся Ловино. – Тем более, он же с… ты знаешь, – он сделал неопределенный жест рукой и смущенно уткнулся в подушку.

Феличиано и сам понимал, что обсуждать отношения Гая слишком неловко и неприлично, но что-то в этой истории не давало ему покоя.

– Разве он стал бы хранить ее платье, если бы не любил? – возразил он.

– Может, оно там вообще случайно оказалось. Сам посуди, мы ведь не нашли других ее вещей.

– Если только…

– Если только?

Феличиано сглотнул, понимая, что все это время мешало ему спокойно заснуть. Вот оно – разгадка, ключ от всех дверей, ответ на все вопросы.

– Если только тот блокнот, который мы нашли, действительно принадлежит Гаю, – шепотом выдал он.

– Но ты же сам говорил, что там его рисунки, – Ловино даже приподнялся на кровати, всматриваясь в силуэт брата. – И…

– И надписи на немецком, сделанные кем-то другим, – продолжил за него Феличиано.

– Ну конечно! – воскликнул Ловино. – Теперь понятно, почему он так взволновался, когда его увидел. И спрятал… Конечно, он спрятал, этот старик никогда не позволит кому-то узнать свои слабости! Сокровище, которое оставила после себя бабушка… Мы должны, Феличиано, ты понимаешь?

– Должны что? – взбудораженный реакцией брата, тот тоже сел в кровати.

– Должны получить этот блокнот обратно.

– Но мы ведь улетаем уже завтра! – вдруг вспомнил Феличиано. – Мы не успеем…

– Попытаемся, – перебил его Ловино. – Вставай, мне понадобится твоя помощь, – он нашел свои штаны и футболку и, одеваясь продолжил. – Сначала проверим, спит ли Гай. Будет неприятно, если он застукает нас, но он наверняка уже лег, старики всегда соблюдают режим, – Ловино приоткрыл дверь и выскользнул в коридор, шепотом продолжая. – Ключ от ящика он должен держать при себе, поэтому придется обыскать его комнату. Я этим займусь, а ты будешь караулить и, если Гай вдруг проснется, дашь мне знак.

– Какой знак?

– Придумай что-нибудь, – отмахнулся Ловино. – Пошли, только тихо.

Он оказался прав, и Гай действительно уже спал. Феличиано присел возле постели дедушки, внимательно вглядываясь в его лицо, пока Ловино, стараясь не сильно шуметь, искал ключ в его вещах. Часы, которые Гай снял перед сном, громко тикали на тумбочке, Феличиано казалось, что их грохот способен мертвого из могилы поднять, и каждый тик вздрагивал и сильнее всматривался в Гая, надеясь увидеть признаки пробуждения до того, как тот откроет глаза и увидит его, но дедушка спал сном младенца, и когда Ловино выдохнул тихое «есть», он с облегчением покинул свой пост и выскользнул из спальни следом за братом.

– Ну и спрятал же он его! Представляешь – в футляре от очков, в портфеле! – возбужденно поделился Ловино.

– Ве-е, – удивленно протянул Феличиано. – Разве дедушка Гай носит очки?

– Нет, зато футляр – носит, – фыркнул Ловино. – Может, вообще специально его для этого купил, откуда мне знать, чем он занимался, пока нас тут не было!

Пробраться в кабинет оказалось легче, а уж вскрыть замок и подавно. С блокнотом в руках, Ловино уже собирался вернуться в их комнату, когда Феличиано неуверенно спросил:

– Думаешь, он не заметит, что блокнота нет?

– Я позабочусь о том, чтобы он не заметил, – самодовольно ухмыльнулся Ловино. – Иди в комнату, а я верну ключ на место.

Феличиано взял блокнот, который, он был уверен, Ловино не хотел бы вообще выпускать из рук, и вернулся в свою постель. Он покрутил книжицу, рассмотрел все следы, оставленные на ней временем, но нигде не увидел зацепки. Вздохнув, он раскрыл блокнот на первой странице, и его сердце снова сжалось от рисунка и подписи под ним.

Была ли связь между картинками и истертыми буквами на развороте? Как все это может однозначно указывать на какое-то место в пусть и не очень большом, но все-таки городе? А что, если эту связь может увидеть лишь тот, кто лично знает автора и пережил с ним что-то вместе? Что, если без Гая им никак не разгадать эту загадку?

– Я тут подумал, – матрац слегка продавился, когда Ловино сел рядом, и это отвлекло Феличиано от размышлений. – В любой задаче у тебя есть условие – некоторые исходные данные, на основании которых ты можешь сделать закономерные выводы. Потом из этих выводов получить новые и так далее, пока не дойдешь до ответа. Я имею в виду, – заметив непонимание на лице брата, пояснил он, – что нечто не может появиться из ниоткуда. Всегда есть отправная точка – условие, указывающее на что-то явно или не очень.

– Ве-е, звучит разумно, – кивнул Феличиано. – Но это загадка, придуманная давным-давно нашей бабушкой, которая тогда была совсем молодой. В ней может и не быть логики, которая есть в математике.

– Ну, должно же быть хоть что-то! – Ловино лег рядом с Феличиано, заглядывая в блокнот через его плечо. – Какая-то деталь, отличающая один разворот от другого… Может, что-то незначительное или наоборот – слишком очевидное. Должен же где-то быть ключ!

Феличиано сглотнул, почувствовав, как взволнованно забилось его сердце.

– «Дом», – сказал он. – Не ключ, а «дом».

Он снова открыл первый разворот – рисунок «Кагами» с подписью на итальянском. Он отличался от остальных. Текста на немецком не было. Ловино понял все с одного взгляда и сглотнул, а Феличиано почувствовал, как брат стискивает его плечо.

– Сокровище не в Венеции, – выдохнул он. – Оно в «Кагами».

Феличиано не знал и не хотел знать, как Ловино это удалось, но ни его, ни Гая дома не было почти до самого отправления. Когда пришло такси, он с тяжелым вздохом покинул дом и долго смотрел на город, тающий вдали. Было солнечно, воды лагуны переливались и блестели, а Феличиано мысленно уже представлял, как будет каждое утро смотреть на солнце, встающее над ними, и рисовать бесконечность набросков в попытках хоть частично уловить ту самую атмосферу, которая навсегда покорила его сердце.

Ловино нетерпеливо ерзал, совсем не разделяя страдания брата. Он уже предвкушал, как найдет сокровище, спрятанное в «Кагами», и будет безбедно прожигать всю оставшуюся жизнь вместе с Тони в его дурацком ресторанчике в солнечной Испании. С сокровищем под боком он был согласен на все, что угодно, даже на это. Впрочем, и без сокровища тоже.

Япония встретила их серым небом, мелким противным дождиком и ветром, бросающим его прямо в лицо. Феличиано был согласен с погодой, но в возвращении в «Кагами» – домой, поправлял он себя – тоже были свои плюсы. Плюсы готовили что-то, скорее всего, съедобное на кухне, так что аромат разносился на весь коридор, и подпевали популярной песне, доносящейся из телевизора.

Таким Феличиано никогда бы не смог представить Людвига, если бы не был с ним знаком, но он был, и поэтому имел полное право приходить без приглашения – хотя Людвиг и ворчал, что он путается под ногами, но не выгонял и позволял помочь себе с готовкой. Вообще, он и сам неплохо справлялся, но все его блюда казались Феличиано слишком пресными и состояли из одной картошки, так что он добавлял больше специй, сыр, томаты и зелень, превращая обычный холостяцкий ужин в нечто менее холостяцкое.

– Как поездка? – спросил Людвиг перед тем как приняться за еду. – Понравилось на Карнавале?

В его взгляде мелькнуло что-то такое, от чего Феличиано захотелось соврать. Людвиг был не из тех, кто легко замечает ложь, если она не касается жизненно важных вещей или не настолько очевидна, что ее смог бы разглядеть даже невинный младенец, так что он бы точно не обратил внимания на эту, но Феличиано знал, что будет чувствовать себя виноватым, если сделает это.

– Все прошло отлично, – он расплылся в улыбке. – Спонсор выделил «Кагами» даже больше, чем планировал, но это заслуга дедушки Гая. Я бы и сам заплатил любые деньги, если бы он убеждал меня так же!

– Директор выдающийся человек, – кивнул Людвиг. – Меньше, чем за тридцать лет сделать из «Кагами» то, чем она является сейчас – дорогого стоит. Если бы он не умел получать деньги, мы бы сейчас здесь не сидели.

– Это точно, – пробубнил Феличиано с набитым ртом.

– Кстати, ты ведь собирался рисовать в свободное время, – Людвиг снова посмотрел на него своими пронзительными светло-голубыми глазами, и Феличиано почувствовал, что ему не позволят вечно уворачиваться от ответа. – Покажешь потом?

Раньше он бы уже давно показал Людвигу свой альбом, еще до того, как тот сам попросил, но сейчас в нем было много – слишком много – рисунков, набросков, эскизов, Венеции, его настоящих чувств и мыслей. Много рисунков Ловино – как он склонился над учебниками, как дремлет в своей кровати, закинув руку за голову, как сидит на окне с книгой. И все это – вперемешку с Венецией, с сотнями одних и тех же зданий с разных ракурсов, с тысячами улочек, в которых так же легко заблудиться, как и в настоящих. А еще там, в этих эскизах, было много его самого – настоящего, беззащитного. Так много его.

– Конечно, – натянуто улыбнулся он, стараясь скорее снова занять себя едой.

– А твой… брат? – Феличиано не смог удержаться от умиления, когда заметил на щеках Людвига легкий румянец. – Он не доставлял проблем?

– Ве-е, конечно нет, – он с глупой улыбочкой потрепал Людвига по голове. – Он сильно изменился с тех пор и стал намного сильнее. Мы помирились, и я все ему рассказал.

– Все? – как будто автоматически переспросил Людвиг, и только тогда Феличиано понял, что еще не рассказывал ему о своих новых чувствах. – Значит, вы теперь? .. – по-своему трактовав его молчание, продолжил Людвиг, отчаянно краснея и отводя глаза.

– Не-е-ет, конечно нет! – с трудом заставив себя легкомысленно рассмеяться, протянул Феличиано. – Я больше не влюблен в него, а он в меня никогда и не был. Так что мы с ним теперь… обычные братья, наверное?

Даже он, погруженный в собственное беспокойство, взволнованный и нервный, заметил, с каким облегчением вздохнул Людвиг. И это облегчение наполнило его сердце привычным теплом. Чувства, которые всколыхнула в его груди Венеция, заставили Феличиано ненадолго забыть, каким опьяняющим и сладким может быть осознание того, что ты небезразличен тому, кто тебе дорог, и ему почему-то стало казаться, что любить одновременно Людвига и Венецию он не может. Но Людвиг – его покрасневшие щеки, горящие глаза и неловкие попытки поддержать разговор, высказанные таким тоном, будто он командир взвода, а Феличиано – его самый непутевый солдат, – снова напомнил ему, что это значит: вернуться домой.

– Тони посоветовал показать блокнот драмкружку, – вместо приветствия выдал Ловино.