Текст книги "Daigaku-kagami (СИ)"
Автор книги: lynxy_neko
сообщить о нарушении
Текущая страница: 17 (всего у книги 78 страниц)
Она сжалась, впиваясь пальчиками в плечи любимому в поисках защиты. Тот распрямился, загораживая девушку от ее отца, и постарался смотреть на него как можно увереннее. Она хотела остаться с ним здесь, она доверила ему свою судьбу, и он готов был на многое, лишь бы не потерять этой возможности.
– Она остается, – язык стал будто деревянным, и ему трудно было не сорваться – все-таки мужчина, легко выбивший входную дверь, был способен на многое, и его вряд ли остановит какой-то мальчишка.
– Я не намерен терять здесь время, – мужчина шагнул в комнату, легко отбрасывая кинувшегося на защиту его дочери парня. – В машину!
– Нет, – пискнула она, сжимаясь в беззащитный комок и с ужасом наблюдая, что он не поднимается на ноги после встречи с дверным косяком.
Больше отец не ждал. Схватив упирающуюся девушку за ее роскошные светлые волосы, он насильно выволок ее на улицу и затолкал на заднее сиденье машины. Шприц с успокоительным каким-то образом тут же оказался в его руках, а спустя некоторое время она, расслабившись под действием препарата, безвольной куклой сидела в машине, равнодушно следя за пролетающими мимо городскими пейзажами.
Очнувшись, он первым делом выкрикнул ее имя, отчаянно сжимая ноющую голову руками. С трудом поднявшись на ноги, он, пошатываясь, вышел на улицу, направляясь к небольшому гаражу, где держал свой обожаемый мотоцикл. Вышел он прямо так, как был: в домашней майке, шортах в клеточку и синих тапках-зайчиках, которые когда-то ему подарила она. Дождь тут же покрыл горящее тело сотней ледяных капель, но ему было все равно – сейчас главным было догнать, вернуть ее. Забыв о шлеме, он уселся на мотоцикл, легко завел его и, не сдерживаясь, рванул на полной скорости.
Он знал, что они едут в аэропорт, понимал, что домой отец ее точно не повезет: тогда будет определенный риск побега, а мужчина не привык рисковать. И он знал более короткий путь туда, пусть и проходил тот через слабоосвещенные окраины, виляющие по подворотням. Он гнал, не жалея себя и транспорт, глаза застилала пелена дождя и, наверное, слез, которые он просто не успевал смахивать вовремя.
Он любил ее. И должен был вернуть.
***
Отчаяние. Нет, не просто «отчаяние» – это слово слишком пошло звучит, чтобы передать всю глубину чувства, прячущегося за ним. Это нечто куда сильнее, чем простое отчаяние – это страдание, уже не сдерживаемое, рвущееся наружу, лишь бы только больше не жечь душу дотла, не занимать все мысли, все секунды жизни. Засыпать с мыслями об этом и проспаться под их несмолкающий гомон. Каждый день видеть, страдать, погружаясь все дальше и дальше, уже не замечая света, не замечая ничего вокруг, кроме отчаянной тьмы безысходности. Это сравнимо с погружением под воду, когда поначалу еще трепыхаешься в надежде спастись, но с каждым гаснущим лучиком солнца, с каждым вдохом воды в легкие оставляешь пустые попытки, смиряясь с судьбой, и только безнадежно глядишь вверх, туда, откуда могла прийти помощь. Могла, но не пришла, потому что из глубин собственного сердца не спасают. Там тонут – тонут, захлебываясь в невыплаканных слезах, задыхаясь от невысказанных слов, ставших поперек горла. Там гибнут, там уже не сгорают – тлеют, чернеют, рассыпаясь в итоге пеплом, тем пеплом, что не всегда вновь возрождается в человека. Разве можно это назвать отчаянием? Это слово даже звучит фальшиво, растягивая губы в невольной пародии на улыбку, оно режет слух, оно, подобно кислоте, заставляет морщиться, искривляя лицо, и потом трижды полоскать рот.
– …ано! Эй, Феличиано! Феличиано Варгас! – лишь когда его сильно встряхнули, крепко ухватив за плечо, он вынырнул из поглотивших его мыслей, изумленно протягивая излюбленное «ве-е». – Ты не появлялся в зале, и я пришел забрать тебя на тренировку, – строго взглянул на него учитель Мюллер. – Ты по-прежнему не можешь сдать нормативы, нельзя расслабляться.
– Людвиг? – Феличиано наконец сфокусировал взгляд на Людвиге, с любопытством наблюдая, как его лицо дергается от раздражения, – он не любил рассеянность своего ученика, пытаясь всячески приучить его к дисциплине во всем, а тот, как назло, в последнее время ходил, словно в воду опущенный.
– Спасибо за внимание, – сурово поджал губы Людвиг. – Я жду тебя в зале. Не задерживайся.
– Подожди-и! – запоздало плаксиво протянул Феличиано, понимая, что Людвиг в очередной раз не знает, как вести себя в подобных ситуациях.
Он был хорошим учителем и неплохим другом, но в такие моменты, когда Варгасу очевидно нужна была какая-то моральная поддержка, он терялся, не зная, как лучше себя вести, даром что был существенно его старше. И хотя Феличиано было от этого немного грустно, он все равно улыбнулся своей наивной детской улыбкой, разгоняя хандру, и, собрав кисти и краски, побежал в зал следом за Мюллером.
– Людвиг, Людвиг! – влетая в помещение, позвал он, тут же натыкаясь на слегка удивленный взгляд. – Я так увлекся новой картиной, что забыл о времени, – невинно улыбаясь, пояснил он, проходя в раздевалку, чтобы переодеться для тренировки.
– Постарайся больше так не делать, – с каким-то затаенным облегчением попросил Людвиг, когда Варгас, облачившись в форму, вышел к нему. – Для начала разомнемся, – не теряя времени даром, сказал он.
Началась стандартная процедура: первой размять шею, покрутив головой, затем плечевой пояс, руки, вплоть до кистей, выполняя вращения в различных направлениях. Потом Людвиг и Феличиано выполняли повороты тела и наклоны, разминая спину, а затем опустились и на ноги, вращая их и выполняя махи. Приседания, прыжки, и, наконец, десять кругов по залу различными стилями бега: и боком, и задом, и «ножницами», и с прискоком, и с захлестыванием голени. Учитель Мюллер уделял разминке должное внимание, занимая ею иногда больше половины урока. К несчастью для Феличиано, их тренировка, в отличие от простого урока, заканчивалась, когда они выполняли план Людвига, а не когда истекало время.
– Эти упражнения такие утомительные, – закончив бег, он тут же уселся на скамейку, восстанавливая силы, и закрыл глаза, пред которыми тут же возник до боли знакомый образ, исказивший обычную улыбку странной болезненной горечью.
– Сколько раз повторять: не сиди после бега, – Людвиг, возмущенно уперев руки в бока, навис над Варгасом – он выглядел смущенным и растерянным, но пытался казаться суровым. – Походи, подыши.
Он своим примером живо показал, как нужно это делать: прошел перед Феличиано туда и обратно, поднимая руки на глубокий вдох и опуская – на резкий выдох. Повторив процедуру несколько раз, Людвиг взглянул на Феличиано – тот вяло шевелил руками, изображая бурную деятельность. Он еще раз глубоко вдохнул, пытаясь как-то здраво оценить ситуацию: его ученик – по жизни, конечно, тот еще растяпа – на последних тренировках только ухудшил свои и без того далекие от идеала результаты. Вел себя он при этом крайне странно, то улыбаясь, как обычно, то резко изменяясь в лице до неожиданной серьезности, которую Людвиг не ожидал увидеть на его детском личике. Причины таких метаморфоз он не наблюдал, но справедливо полагал, что уж он-то, скромный учитель, желающий ребенку только добра, точно ни в чем таком не повинен, а потому и их занятия от этого страдать тоже не должны. Если только не принимать во внимание странные порывы Феличиано иногда обнимать его, говорить что-то весьма двусмысленное и бросать полные искренних чувств улыбки, которые трактовать иначе, как привязанность, Мюллер отказывался. Здраво оценивать ситуацию не получалось: Людвиг постоянно краснел, размышляя об этом, даже наедине с собой и все чаще порывался сходить в библиотеку за подходящей к случаю литературой.
– Теперь отжимания, – поймав себя на беззастенчивом разглядывании влажного от пота лица Феличиано, Мюллер резко отвернулся от него, направившись в ту часть зала, где они обычно выполняли отжимания, подтягивания и упражнения на пресс. – Сколько сможешь, не на результат, – он подождал, пока Феличиано примет необходимую позицию, избегая на него смотреть. – Минута пошла, – щелкнула кнопка секундомера, и Варгас попытался выполнить упражнение.
Первая попытка не увенчалась успехом, и он просто растянулся на полу, глупо улыбаясь. В следующий раз получилось немного лучше, Людвиг насчитал девять полных раз, хотя Феличиано пару раз не смог опуститься на уже дрожащих от напряжения руках немного ниже, чтобы прибавить к своему списку еще один. Поднявшись в третий раз, он смог отжаться еще четыре раза, и время его истекло. Услышав долгожданный сигнал, он безвольно упал на пол, пуская слюнку и демонстрируя тем самым свое окончательное измождение. Людвигу показалось даже, будто на какое-то время Варгас провалился в сон, потому что, открыв глаза и поднявшись с пола, тот крайне удивленно озирался по сторонам.
– Ты не стараешься, – разочарованно сообщил он, по-прежнему избегая взглядов на Феличиано.
– Я, – Людвиг даже о смущении забыл, расширенными глазами глядя на заговорившего сдавленным голосом Феличиано. – Я правда стараюсь. Просто…
Варгас опустил глаза в пол, прижимая руку к лицу, чтобы не видеть на себе странного взгляда Людвига. Он сглотнул, натянул на лицо глупую улыбочку и, протянув бессмысленную коронную фразу, воззрился на учителя Мюллера.
– Людвиг, Людвиг, что с тобой? – он шагнул вперед, резко сокращая разделявшее их небольшое расстояние, и снизу вверх с любопытством заглянул ему в глаза. – Может, сделаем перерыв? Я так устал, что не отказался бы от дополнительной порции пасты! Знаешь, мой братик, – губы дрогнули, маска стремительно начала таять, но Варгас, старательно игнорируя разоблачение, продолжал, – готовит самую лучшую пасту на свете! Я бы хотел, – он и не заметил, как в уголках глаз защипало, сообщая о скором окончательном крахе, – чтобы ты как-нибудь попробовал ее. Уверен, тебе бы понравилось. Хотя ты больше любишь картошку, а он, – пелена, застилавшая глаза, дрогнула, обжигая щеку первой робкой каплей, аккуратно скатившейся по щеке и исчезнувшей спустя несколько мгновений, – ненавидит ее. И твои любимые сосиски тоже. И, – по проложенному пути покатилась вторая, а затем третья капли, пока, наконец, из глаз не полился нескончаемый поток горячих слез, – тебя он тоже ненавидит… А я… Я! – задыхаясь, Феличиано и не думал вытирать лицо, проклиная себя только за то, что не сдержался перед Людвигом: он хотел, чтобы тот верил его непринужденной маске и не волновался зазря. – Я люблю его! Так люблю, как никого больше…
Сказав это, он замолчал, тихо всхлипывая, зажмурившись и сильно наклонив голову, так что слезы, не выдерживая собственной тяжести, срывались с ресниц прямо на пол, и их удары гулким эхом разносились по залу, неровные и частые, как биение сердца в груди Людвига. Мюллер не знал, что ему делать, не знал, как себя вести. Он успел несколько раз покраснеть и побледнеть, осмотреть весь зал в поисках какого-то намека, испугаться, ужаснуться, разочароваться, почувствовать странную сосущую пустоту в груди, возненавидеть свою невнимательность по отношению чуть ли не к единственному своему другу, пока, наконец, не вспомнил какой-то богом забытый фильм, где один из героев разрыдался перед другим так же, как сейчас это сделал Варгас.
Покраснев, Людвиг робко коснулся плеча Феличиано, притягивая его к себе и крепко сжимая в объятиях. Он чувствовал, как его майка постепенно становится влажной от слез. Странная мысль, которая сейчас настойчиво металась по его голове, заставляла волноваться еще больше: «Он может услышать биение моего сердца». Немного успокоившись от ровных невесомых поглаживаний, Феличиано позволил себе повиснуть у Людвига на шее, теперь уже только изредка всхлипывая и шмыгая носом, чем щекотал его шею, заставляя краснеть и ощутимо нервничать.
– Прости, – едва слышно выдохнул он на ухо Людвигу, отчего тот вздрогнул, теряя всякую уверенность в правильности своих действий и, что было значительно хуже, – контроль над собой, который он не терял практически никогда.
– Все в порядке, – кашлянув, чтобы придать голосу убедительности, ответил Людвиг. – Я рад, что ты… позволил мне узнать о твоих чувствах.
Он не видел, но явственно почувствовал, что Феличиано улыбнулся. Улыбнулся искренне и даже почти счастливо. Мюллер, окончательно разочаровавшись в себе, понял, что раньше он никогда не видел настоящей улыбки Феличиано, по крайней мере, такой, как сейчас – теплой, словно солнечный свет после затяжного дождя, сверкающей, будто радуга на закате дня, полностью доверяющей, как чувство, что одолевало Людвига при каждой встрече с Феличиано. Солнце, пригревшееся на его плече, больше всего на свете хотелось защитить от любых посягательств мрачных чувств. Наверное, поэтому он и не отпускал Варгаса, не разжимал объятий, закрыв глаза и наслаждаясь теплом, разливавшимся по телу, словно мед.
– Людвиг, пожалуйста, – неожиданно отстранившись, Феличиано смущенно отвел глаза, – помоги мне забыть его.
Сердце Людвига, пропустив два удара, забилось, словно сумасшедшее, он едва не задохнулся, во все глаза глядя на заплаканное лицо Феличиано. В его коньячных глазах до сих пор блестели слезы, но Варгас был серьезен. Позволив Людвигу увидеть себя настоящего, слабого и отчаявшегося, он понял, что совсем не боится его, не стесняется. Наоборот, он хотел, чтобы Людвиг прижал его к себе крепче, чтобы сказал что-то понимающе-успокаивающее, чтобы не отпускал от себя. Ему нравилось смущать «бесчувственного робота», нравилось осознавать, что единственным, кого Людвиг принял, как своего друга, был именно он. И почему-то хотелось сказать ему эти слова, чтобы удержать рядом, чтобы не пропасть, – это была его соломинка, хотя назвать учителя Мюллера подобным словом ни у кого бы язык не повернулся.
Он увидел его руку, протянутую сквозь толщу океана слез, в его груди затеплилась надежда и тело, что собиралось сдаться, с новой силой рвануло наверх. Феличиано все так же любил Ловино и все так же считал Людвига своим другом, но в тот момент, когда он ощутил на своем плече его робкую руку, что-то неуловимо изменилось. Кокон треснул.
– Я… Ч-что я могу сделать для тебя? – посмотрев куда-то в сторону, взволнованно поинтересовался Людвиг, незаметно вытирая влажные ладони.
Феличиано снова улыбнулся, обнимая его, и незаметно покачал головой. И почему он чувствовал себя сейчас куда более взрослым?
***
Домой он вернулся поздно, засидевшись у Мюллера, угощавшего его своими фирменными сосисками по особому немецкому рецепту. Глядя сейчас на происходящее немного другими глазами, он только-только начал осознавать, как хорошо и весело ему было рядом с этим человеком. Он не думал ни о чем, что нагоняло бы депрессию, вел себя по-детски и впервые за долгое время наслаждался жизнью.
– Ве-е, я дома! – по-прежнему находясь в прекрасном настроении, пропел он, заглядывая в комнату.
Свет не горел, и хотя вещи были разбросаны, как случалось, только если брат был в комнате, самого Ловино в помещении не наблюдалось. Хорошее настроение как ветром сдуло от мысли, что Ловино сейчас может резвиться со своим дражайшим Тони, нисколько не беспокоясь о Феличиано. Вздохнув, он хлопнул по кнопке выключателя, освещая комнату, в которой царил еще больший хаос, чем обычно, когда неожиданно в тишине раздался судорожный всхлип.
– Ве? – Феличиано огляделся, еще раз проверяя комнату на наличие в ней посторонних, но та была пуста. – Братик? – робко предположил он, когда услышал новый всхлип.
На этот раз он смог определить источник звука однозначно. Вооружившись на всякий случай тяжелым учебником, он сделал шаг навстречу судьбе и решительно распахнул дверцу шкафа. Увиденное стерло с его лица до смешного героическое выражение, повергая в глубокий шок. В углу, сжавшись в тугой комок и робко поглядывая на брата лихорадочно блестящими глазами, сидел Ловино. Его тело била крупная дрожь, но когда глаза его, привыкшие к свету, различили Феличиано, он попытался ухмыльнуться и уверенно вылез из шкафа на трясущихся ногах. Добравшись до своей кровати, он медленно опустился на нее, не сводя глаз с младшего. Как только Ловино, вздохнув, собрался что-то сказать, Феличиано резко его перебил.
– Ложись, – он сел рядом, заботливо проводя рукой по спине брата, а затем медленно перебираясь на грудь и расстегивая его рубашку. – Тебе нужно успокоиться.
Ловино сглотнул, нервно утирая влажные дорожки на щеках, и кивнул, помогая брату себя раздеть и позволяя уложить в постель. Феличиано сел на пол рядом с кроватью, собираясь бдеть, пока Ловино не провалится в сон. Нервно стиснув теплую родную руку, тот в скором времени забылся беспокойным сном, и Феличиано, позволив себе прикоснуться к желанным губам, отошел от спящего, задаваясь одним-единственным логичным вопросом: какого дьявола тут произошло?
========== Действие четвертое. Явление II. Не от мира сего ==========
Явление II
Не от мира сего
Ночь – очень странное время суток. Казалось бы, ничего особенного в ней нет – просто солнце скрывается за горизонтом, уступая место таинственно поблескивающим на черно-синем бархате голубым огонькам. Ну что в этом такого? Но никто почему-то не называет загадочным или мистическим ясный полдень. Нет, все самые удивительные и невероятные вещи приписываются именно темному времени суток. Кстати, о «темном». Просто ли из-за отсутствия яркого света ближайшей звезды ночь часто определяют именно этим словом? Не кроется ли за этим что-то мистически-невероятное, не используется ли «темнота» в качестве показателя черной, грязной, изнаночной сути? «Темные делишки», «темный человек», «темная лошадка», «темные мысли»… и темная ночь. Не то чтобы очень неожиданная аналогия, но тут явно просматривается что-то, отражающее не просто отсутствие дневного света. Почему-то ночи приписываются магические свойства, все преступления совершаются именно ночью, все трагедии, если, конечно, они не слишком слезливы, – тогда время суток не важно, важен дождь или туман, если фантазия автора разыграется до таких аналогий, – также случаются почему-то именно в ночь. Заговоры, крупные убийства, встречи наркобаронов, ошибки и все – совершенно все, что хотелось бы скрыть, спрятать, затаить – происходит ночью. Днем это делают либо безумцы, либо гении, хотя разница между этими двумя характеристиками и размыта до крайности. Но мы-то к ним не относимся, верно? Потому-то и прячем все за таинственной темнотой ночи с ее дивными переливами и до странности сказочно-ностальгичным мерцанием с высоты.
Ловино проснулся поздней ночью, плавно переходящей в раннее утро. Небо еще было затянуто тьмой с вкраплениями созвездий, какие редко можно вообще увидеть за огнями городских светил, даже тоненькой полоски солнца не мелькнуло на горизонте, но природа затихла, и город умолк в ожидании скорого чуда. Ловино не было до этого дела. Он проснулся в гордом одиночестве, бережно укрытый одеялом, и какое-то время слушал сопение брата на соседней кровати. В незанавешенное окно свободно проникали слабые лучики звезд, играючи забираясь под одеяло, вгрызались в беззащитное тело Ловино и звонко рассыпались искорками смеха. Ночь издевалась над ним своей мистической притягательностью, зыбкостью силуэтов, размытостью очертаний. Его голова все еще кружилась от количества выпитого, тело было расслаблено, а разум – поразительно чувственно восприимчив. Варгас сел на кровати, вглядываясь в полумрак комнаты. Братик спал на нерасправленной кровати, отвернувшись к стенке, в одежде. Это смутило Ловино, так что он, постоянно косясь на все еще пытающееся запугать его своим хохотом окно, приблизился к Феличиано, усаживаясь на край его кровати, и принялся аккуратно освобождать его от расстегнутого уже форменного пиджака.
– Ве-е? – Феличиано, сонно повернув голову, воззрился затуманенными глазами на Ловино. – Братик?..
– Прости, – неловко улыбнулся тот, поспешно убирая руки и почему-то краснея.
– Ты в порядке? – смахивая остатки сна, Феличиано сел, немного глупо улыбаясь брату.
– В полном, – кивнул Ловино, избегая смотреть на него.
– Ве? – младший удивленно приподнял брови. – Что тогда случилось? Ты был так напуган, что я не мог оставить тебя полночи.
– Да ничего, – оглянувшись на заливающееся звездным хохотом окно, легко солгал Ловино. – Перебрал немного…
– Вот как, – задумчиво протянул Феличиано, прикладывая палец к губам и тоже бросая взгляд на окно, что так интересовало его брата. – Ты дрожишь, – неожиданно выдал он, хмурясь.
– Тут холодно, – уже более строгим тоном пояснил Ловино, кивнув на свое полуобнаженное тело, в свете ночных огней как будто сияющее изнутри голубоватыми искрами под прозрачной белой кожей.
Феличиано чуть покраснел, отвел взгляд к стенке, а потом, приподнявшись, стащил с кровати покрывало, укутывая им любимого брата. Тот, слабо кивнув, завернулся плотнее, а Феличиано, не зная, чем себя занять, принялся медленно расстегивать пуговицы на рубашке. Когда ненужный кусок белой ткани отправился в недолгий полет до соседнего с кроватью стула, Феличиано обратил внимание на по-прежнему дрожащего Ловино. Он кутался все плотнее, но чем чаще его взгляд натыкался на окно, тем сильнее он дрожал, тем более нервно начинал оглядываться и тискать покрывало. Феличиано еще раз незаметно осмотрел окно и, не обнаружив на нем ничего, что могло бы так напугать Ловино, вновь вернулся к тому.
– Может, все-таки расскажешь? – он невозмутимо залез под покрывало к брату, прижимаясь к его горячему плечу. – Ты заболел? – заботливая рука легла на лоб старшему, другая – самому Феличиано, проверяя температуру, но большой разницы у них не обнаружилось. – Братик? – не услышав на свои слова ровно никакой реакции, он устремил взгляд на Ловино.
Тот сидел, уставившись в окно, и мелко вздрагивал от каждого шороха. За стеклом лишь мерно сияли звезды на ничем не затуманенном небе, да изредка слышно было, как ругается вставший с утра пораньше на обход территории Баш Цвингли. Робкие слова и прикосновения Феличиано, казалось, Ловино вообще не заметил, и тому пришлось хорошенько пихнуть его, чтобы он пришел в норму.
– Ты чего? – вздрогнув всем телом, резко развернулся к нему Ловино.
– Ты мне не доверяешь, братик? – вздохнув, серьезно спросил Феличиано.
– С чего ты взял? – резко возмутился тот, недовольно сверкая глазами.
– Тогда расскажи, что случилось.
– Феличиано… – подняв глаза к потолку в молитвенном жесте, простонал Ловино.
– Бра-а-атик, – опуская голову ему на плечо, жалобно попросил тот.
– Ну, – Ловино вздохнул, смирившись со своей участью, и обнял брата за плечи. – Вечером после собрания в драмкружке я пошел в клуб. Ну, знаешь, тут неподалеку, где несовершеннолетних обслуживают? – дождавшись неуверенного кивка, он продолжил. – Я люблю иногда там посидеть, ты же знаешь…
– Опять с Тони поссорился, – излишне безразличным голосом сделал вывод Феличиано, в душе ликуя.
– Да-да, – раздраженно фыркнул Ловино, не заметив торжествующих интонаций. – Но этот ублюдок сам виноват, нечего было лапать меня у всех на глазах! Так вот, я пришел в этот клуб, заказал себе коктейль, посидел немного, – о том, что коктейлем был обычный виски с колой, он решил не упоминать. – Я бы и ушел через полчаса, но меня заметил один знакомый, угостил еще коктейлем, мы поболтали…
Конечно, все было немного иначе. Ловино сидел за барной стойкой уже больше часа, выпивая один стакан за другим, и не обращал внимания на время и мир вокруг. Ему было тошно смотреть на самого себя, на свои чертовы принципы и сомнения. Он не мог позволить Антонио быть с ним – но не мог с ним не быть, не мог оставить мыслей о брате – но и думать о нем, когда Тони был рядом, тоже не мог. Эта двойственность в поведении, особенно по отношению к ни в чем не повинному Феличиано, раздражала, бесила, взывала страшную ненависть к себе. Он хотел разобраться, но, так как это получалось не самым лучшим образом, он просто приходил в клуб, напивался до беспамятства, а потом как-то оказывался в своей постели: раздетый, крепко укутанный и со странной дрожью в губах. Если он встречал того подозрительного человека, тот всегда угощал его, а потом оставлял с новой порцией странных таблеток на руках. И Варгас, к стыду своему, не мог их выкинуть, не мог отказаться. Они позволяли расслабиться, дарили какое-то всеобъемлющее чувство прощения, счастья, бесконечной любви. Он понимал себя, принимал себя, любил себя, впитывал в себя мир с жадностью губки, а потом готов был слиться с ним в едином порыве. Это чувство бесконечной любви продолжалось и продолжалось, иногда вызывая дикое желание наведаться то ли домой, то ли к Тони, чем Ловино и пользовался, бессовестно врываясь в темные объятия комнат. К тому времени эффект мог спокойно смениться на обратный, знаменуя окончание действия чудесного лекарства.
Прошлый вечер не очень-то отличался от всех предыдущих. Ловино так же наслаждался своим виски, поглядывая на часы и отмечая, что сегодня его знакомый задерживается. Когда же тот пришел, неожиданно подкравшись к нему сзади, он выглядел куда более довольным, чем обычно. Он угостил Ловино дорогим виски и предложил «новый вкус» знакомых таблеток. Отказываться? Кивнув, Ловино выхватил драгоценный пакетик и тут же принял парочку новинок из него.
– Потом он предложил потанцевать, – как ни в чем не бывало продолжил рассказывать Ловино, ничуть не смущаясь такого количества скрытой правды. – Ну, а я уже был немного пьян, поэтому согласился.
Говорить, что сам, по прошествии почти часа, пустился дергаться под ритмичную клубную мелодию, он, конечно, тоже не собирался. О том, что его там, в толпе, лапали куда сильнее, чем это позволял себе обычно Каррьедо, – тоже. Незачем маленькому братцу знать всех тягот жизни, так ведь?
– Мы еще посидели потом у барной стойки, выпили немного, – все тот же виски, да только количество выпитого в «немного» совсем не вписывалось. – А потом я пошел домой.
Варгас действительно смог самостоятельно добраться до дома, чем ужасно гордился. Ему не потребовалась для этого помощь очередного жаждущего внимания типа из клуба, а это уже само по себе не могло не радовать. Мало ему было двоих невинно улыбающихся проблем на и без того нетрезвую голову. Первой мыслью было навестить Тони, извиниться за свое поведение… Но после «извиниться» эта мысль потеряла свою привлекательность, так что Ловино в гордом одиночестве прошествовал в свою комнату, невнятно матерясь на родном языке.
– Я разделся, кинул вещи на стул…
– На пол, – поправил Феличиано, скептически осматривая так и не убранные с пола сумку и пиджак.
– Да какая разница? – огрызнулся Ловино. – Свет включать не стал, думал, ты спишь, – он, поджав губы, выразительно взглянул на брата. – Открыл шкаф, хотел повесить рубашку на место, и тут услышал какие-то странные звуки, знаешь, будто скребется кто-то. Ну, я сначала ничего не понял, – он сглотнул, вжимая голову в плечи, чем побудил Феличиано приподняться, внимательно вглядываясь в оливковые глаза. – Дверь открыл, посмотрел в коридоре – никого. Я же еще пьяный был, испугался чего-то, – нервно хихикнув, Ловино продолжил. – Захлопнул двери поскорее, резко развернулся к окну…
Он еще раз дикими глазами посмотрел в окно, как будто надеясь снова увидеть там что-то, чтобы убедиться, что ему не показалось, что это действительно было. Ловино уже не скрывал свою дрожь, крепче кутаясь в покрывало. В возникшей паузе, и он готов был поклясться, слышно было, как сильно бьется его перегруженное сердце.
– Братик, – почему-то прошептал Феличиано, рукой плавно проводя по мягким спутанным немного волосам.
– В окне была девушка, Феличиано, – тем же шепотом ответил Ловино, низко опуская голову и закрывая глаза. – Я, конечно, был пьян, но не до такой же степени! Она висела прямо за стеклом. За стеклом на третьем этаже, понимаешь? В воздухе!
– Ты хочешь сказать… – начал было Феличиано.
– Я ничего не хочу сказать! – дрогнувшим голосом зашипел Ловино. – Но я не сошел с ума. Я ее точно видел. Она была там, понимаешь? – он судорожно впился пальцами в плечи брата и тряхнул его, цепляясь судорожно блестящим взглядом за его взволнованный взгляд.
– Я верю тебе, – успокаивающе сказал Феличиано. – Верю, ты не сошел с ума. Но, братик… Девушки ведь не летают над землей просто так.
– Не летают, – чуть успокоившись, кивнул Ловино, пока не понимая, к чему клонит младший.
– Значит, это была не девушка.
– Девушка! – раздраженно перебил он.
– Опиши ее, – вздохнув, попросил Феличиано. – Цвет волос, глаз, во что она была одета.
– Ну, – Ловино замялся и попытался унять дрожь, обнимая себя за плечи. – Она была очень бледная. Волосы светлые. Они еще так… развевались по ветру, как будто были совсем невесомые, знаешь? А глаза у нее были жуткие: я хоть и стоял на другом конце комнаты, все равно разглядел – настоящие синие омуты, огромные, страшные. На ней было платье, то ли белое, то ли голубое, я толком не понял. Она так зло на меня посмотрела, как будто убить хотела, а потом…
– Потом?..
– Исчезла.
– Просто исчезла? – переспросил Феличиано.
– Да.
– Тогда и сомневаться не приходится, – выдохнул он, нервно оглядываясь на зловещее окно. – Ты видел призрак.
– Что за сказки? – нахмурился Ловино, недоверчиво глядя на брата. – Призраков не существует.
– Значит, существуют! – Феличиано строго глянул на старшего, а затем резко прижался к его груди, обнимая руками за плечи. – Я верю тебе, это была не галлюцинация. Ты видел настоящего призрака, самого настоящего из всех… Поверь и ты мне, хорошо, братик? Девушки же просто так не летают, верно?
– Феличиано, – обнимая брата в ответ, Ловино ткнулся носом в его мягкие волосы, вдыхая легкий аромат приятно проведенного вечера. – Почему ты вернулся так поздно? Знаешь, как я напугался? Я думал, она утащила тебя или еще что похуже! Я не знал, что мне делать, я… Как же я испугался, братик!
– Прости меня, – прижимаясь губами к плечу, целуя его нежно и мягко, легко касаясь шеи и робко отступая, прошептал Феличиано, неровно вдыхая и выдыхая. – Я зашел к Людвигу после тренировки, он угостил меня…
– Сосисками, я заметил, – кивнул Ловино, ничуть не стесняясь нежности брата, наоборот, подталкивая его к дальнейшим действиям ритмичными движениями рук по спине. – Все хорошо, просто не делай так больше, не заставляй меня волноваться.
Сдержанно кивнув, Феличиано снова уткнулся в шею брату, неловко покрывая ее едва ощутимыми поцелуями. Ловино чуть откинул голову, обнажая тонкую кожу, открываясь и расслабленно выдыхая. Он легко подтянул Феличиано повыше, усаживая к себе на колени. Стоило только тому оторваться от изучения столь горячо любимой шеи, как губы его тут же были пойманы другими. Уверенный, но чрезвычайно нежный, томящий, какой-то отчаянный и безнадежный поцелуй, сплетающий не просто одни лишь губы, сплетающий души. Феличиано мучительно пытался противиться нарастающему возбуждению, этой сладкой эйфории, что грозилась затопить остатки разума с каждым чувственным прикосновением брата, который, будто зная, чего так хотел все это время Варгас, прикасался именно там, именно так, целовал исключительно как в самых сладких фантазиях. Не выходило. Какими бы ни были доводы воспаленного разума, как бы сильно ни было желание сопротивляться, сил на это просто не оставалось. Он и так потратил слишком много энергии на занятия физкультурой, за те несколько часов нервного сна ничего не успело восстановиться толком. Силам на сопротивление взяться было просто неоткуда. Но, что было гораздо хуже, несмотря ни на какие убедительные доводы разума – например, что Ловино просто пьян, что наутро он все забудет, что он элементарно напуган и просто ищет таким образом поддержи – ничто не могло заставить его остановиться. Нет, Феличиано терял себя в этих объятиях, в этих поцелуях. Он отдавался до конца, понимая, что иного шанса может и не представиться, он жил одним лишь дыханием, данным на поцелуй, он отзывался на каждое прикосновение, трепеща от внимательных рук, прогибаясь под сладкими поцелуями, выпивающими из него, крупица за крупицей, всю душу, весь разум, все сознание. Не осталось больше Феличиано Варгаса, ибо он, объятый страстью, просто слился с Ловино в едином порыве, в этом искушающе-порочном человеческом поцелуе какого-то словно бы спустившегося с небес божества. Его сердце не билось, оно вырывалось, оно жило, но лишь до тех пор, пока длился этот поцелуй, такой невинный, одними лишь губами, но такой порочный, бесчестный, грязный. И нужный – чертовски нужный им обоим.
