Текст книги "Циклы исторических романов. Компиляция. Книги 1-16 (СИ)"

Автор книги: Юлия Галанина

Соавторы: Андреа Жапп,Ирина Измайлова,Галимов Брячеслав,Мартин Стивен
сообщить о нарушении

Текущая страница: 284 (всего у книги 289 страниц)

Глава 2
Сколько весит душа?

– Он аж подавился своей бараниной, так разозлился! «Я, – говорит, – твой император! А ты, – говорит, – об том забыл и меня не слушаешься!» И от бешенства едва не плачет... Вот вам крест – у него даже слезы в глазах блестели. И рука так дрожала, что вино чуть из кубка не пролилось. А я перед ним сижу прямо в седле, точно это он – мой вассал, и смотрю сверху вниз, как его корежит.

– В первый раз ты рассказывал, что сошел с седла, и тебе не предложили сесть, Лео! С каждым новым кубком твоя история становится все красочней и красочней.

Фридрих Тельрамунд произнес эти слова вполголоса и самым невинным тоном, однако собравшиеся тотчас ответили дружным смехом.

Впрочем, Леопольд Австрийский, обычно вспыльчивый и гневливый, на этот раз и не подумал обижаться: он был слишком весел и доволен. К тому же его троюродный братец Фридрих – не тот человек, с которым Леопольду, при всей его отваге, хотелось бы ввязаться в ссору. И герцог поддержал шутку рыцаря, вместе с остальными закатившись хохотом.

– Клянусь моим лучшим мечом, я именно так и говорил с самого начала! Просто позабыл добавить, что сошел с седла на несколько мгновений – у меня была слабовато натянута подпруга, я это заметил по дороге и боялся, что седло натрет спину лошади. Покуда оруженосец подтягивал подпругу, я поклонился этому надутому мерзавцу Генриху и увидал, что около него даже сесть не на что! Он и сам-то пристроился на двух седлах – одно под другим. Стоило бы выдрать верхнее из-под его задницы да и расположиться рядышком. Но мне и подходить-то противно стало. Ну, подпругу поправили, и я снова сел верхом. А что? Он меня оскорбляет, а я не могу ответить тем же?

– Боже мой, дорогой братец! Да кто ж это выдумал, будто ты туго соображаешь? У тебя и соображение, и воображение, как у десятка миннезингеров вместе взятых. Надо же – целую балладу сочинил! Блондель, скорее беги за пером и чернильницей – надо это тут же записать!

– Вы обижаете меня, мессир! – отозвался трубадур. – Такую историю я отлично запомню и уже завтра к вечеру буду петь о ней балладу. А вы все послушаете.

– Только не забудь про лошадь! – не отставал тевтонец. – Постарайся описать страдания благородного скакуна, коему седло, ерзая под величественной тушей моего родственника, оставило немало волдырей на шкуре. Да бедной коняге еще и не дали отдохнуть, потому что Лео водрузился верхом почти сразу, как слез. Это будет вызывать слезы не только у дам. Клянусь!

Фридрих продолжал веселиться, а герцог – делать вид, что его это нисколько не обижает. В сложившейся ситуации ему хотелось насколько возможно загладить все ранее случившееся, да еще и остаться при своей выгоде. И хотя хмель все больше туманил его сознание, Леопольд старался держать себя в руках. К тому же в этой компании отпор ему мог дать далеко не один Тельрамунд.

За большим дубовым столом в доме епископа Валентина собралась целая толпа. Сам добрый епископ, его товарищ антверпенский предстоятель Доминик, король Ричард Львиное Сердце со всей компанией своих отважных друзей, герцог Леопольд и восемь прибывших с ним рыцарей. А также три дамы, присутствие которых особенно воодушевляло пирующих мужчин (за исключением, само собою, Божиих служителей), хотя и несколько сдерживало бесстрашных крестоносцев в их красноречии. Ее высочество принцесса Алиса, графиня Шато-Крайон, скромно сидевшая рядом с мужем, и юная жена Эдгара Лионского вызывали общее восхищение, и уже не раз кубки поднимались в их честь.

Третья женщина, расположившаяся поодаль, была одета в такое же скромное дорожное платье, как и две первые, а держалась так застенчиво и молчаливо, что ее сочли придворной дамой принцессы. Правда, двоих сопровождавших ее дам Алиса на ужин не пригласила, но лишь потому, что обе они были молодыми незамужними девицами и сами побоялись веселиться среди двух десятков рыцарей. Эта, третья, казалась чуть старше, хотя определить ее возраст, да и разглядеть как следует лицо мешало густое покрывало, которое она так и не откинула на спину, доказав мужчинам, что дамы отлично умеют есть и пить вино, оставаясь под покровом.

Подобная скромность, впрочем, никого не удивила: так вели себя в мужском обществе многие женщины, и никто из рыцарей (тем более – в присутствии двух епископов!) не посмел проявить излишнее любопытство.

Эта «придворная дама» на самом деле была герцогиней Эльзой Брабантской, которую Эдгар, собираясь с отрядом в Вормс, не решился оставить в Антверпене даже за надежными стенами монастыря. Они все уже многократно убедились в сообразительности Парсифаля и не могли уповать на то, что он твердо поверил в гибель Эльзы. Поэтому решили, что герцогиня станет «придворной» Алисы: в конце концов, в свите принцессы Французской может пребывать и очень знатная дама.

Что до самой Эльзы, то ей было все равно – лишь бы отправиться в путь вместе с Фридрихом. Правда, с того памятного утра они почти не общались: рыцарь оставался неизменно почтителен, подчеркнуто учтив и явно старался держаться на расстоянии от спасенной им женщины. Она видела это и не пыталась что-либо изменить. Казалось, ей довольно того, что он так близко, что она каждый день видит его, слышит его голос, любуется его улыбкой.

Некогда эта улыбка, невзначай сверкавшая над стальной бармицей знаменитого рыцаря, ранила сердца многих красавиц. А его заразительный смех очаровывал всех, кому доводилось оказаться в обществе Тельрамунда. Но в последние десять лет Фридрих улыбался редко, да и прежнего блеска в его улыбке уже не было. А смех Тельрамунда слышали лишь немногие.

И вот в эти дни он вдруг стал прежним Фридрихом – научился улыбаться, как раньше, а в этот вечер зазвучал и прежний смех германского рыцаря. За столом в доме епископа он шутил и смеялся больше всех, поражая Эдгара, Луи и Блонделя своей искренней веселостью и озорством. Вся его суровость исчезла начисто.

Эдгар шепнул сидевшему рядом Седрику:

– Об его мрачную твердость, кажется, скала могла бы разбиться. И вдруг он хохочет и шалит, точно мальчишка! Неужели из-за Эльзы?

– Да нет, – покачал головой Седой Волк. – Эльза с нами не первый день. Главное – то, что мы уже почти вырвали у них короля. И еще, мне думается, этот парень, пообщавшись с нами, убедился, что на свете достаточно настоящих рыцарей. Не знаю, что в свое время произошло между ним и его приятелем герцогом Лоэнгрином, но уверен: этот белобрысый красавчик, сын колдуна, не мог победить Тельрамунда в честном поединке. А раз так – значит, тогда, десять лет назад, он предал Фридриха, могу поспорить на что угодно!

– Спорить не стану, поскольку знаю: все так и было, – кивнул Эдгар. – Но однажды я чуть не стал Фридриху врагом, сказав, что проведал его тайну.

В это время Ричард Львиное Сердце, сидевший рядом с епископом Валентином и деливший с хозяином замка первенство за столом, стукнул своим кубком о серебряное блюдо, чтобы заставить пирующих поутихнуть.

– Верные мои друзья! – воскликнул он, перекрывая своим мощным голосом нестройный гомон. – А не позабыли ли мы все, для чего, собственно, здесь собрались? Уж наверное – не только затем, чтобы отдать должное гостеприимству жителей прекрасного Вормса и нашего доброго хозяина. Я, между прочим, все еще в плену у отважного герцога Леопольда, и он привез мне и всем вам довольно неприятное условие, выставленное императором Генрихом. Генриху нужны сто пятьдесят тысяч серебряных марок.

– Сто, – поправил Леопольд Австрийский. – А пятьдесят он готов уступить мне. И, видит Бог, я бы от своих пятидесяти тысяч мог и отказаться, но...

– Но твоя совесть наступает на грабли твоего корыстолюбия, так, Лео? – сверкнул улыбкой Фридрих Тельрамунд. – И ты рад бы раскаяться в совершенном и заслужить Царство Небесное, но легко ли взлететь, когда на тебе висит серебро? Пятьдесят тысяч сребреников – это слишком тяжко!

– Прекрати зубоскалить! – не выдержал Леопольд, покрываясь пунцовыми пятнами. – И как только тебе в стольких драках не повыбили твои роскошные зубы?

– В меня трудно попасть! – спокойно парировал Тельрамунд. – Так как же с сребрениками, Лео?

– Какую-то часть выкупа я хотел бы получить, – заявил герцог, насупившись. – Пускай не пятьдесят, но хотя бы двадцать пять тысяч. И я готов освободить короля хоть прямо сейчас, если его величество даст слово к марту выплатить все требуемое. А императору уже я поручусь моим честным словом.

Собравшиеся утихли, во все глаза глядя на Леопольда. Хотя за последние месяцы он уже не единожды доказал свое благородство, но такого отчаянного великодушия от него все же не ожидали.

– По-моему, ваша светлость, вы превзошли самого себя! – в некоторой растерянности произнес Ричард. – Право, вы – не совсем тот человек, с которым я когда-то расстался в Палестине. Ну а если я дам слово и не сдержу его? Вы же первый уверяли всех крестоносцев, что мне свойственно нарушать клятвы!

– Я был не прав! – зло крикнул Леопольд. – Признаю это, но извиняться не стану. С меня хватит! И повторяю еще раз: если вы поклянетесь заплатить выкуп, то можете уезжать. От вас одни неприятности, а я хочу жить спокойно!

– А если меня убьют? – не отставал Ричард. – Вы же знаете, что тамплиеры объявили мне войну. Да у меня и без них врагов хватает. Кто вам тогда заплатит?

– До сих пор же не убили, хотя вы и лезли всегда в самое пекло, – угрюмо бросил герцог. – Так что извольте сначала уплатить, а потом можете себе умирать! А я не желаю больше терпеть насмешек моего троюродного братца, за которые любого другого тотчас вызвал бы на поединок. Но его не стану – из всех, кто с ним дрался, ни один не остался в седле. И добро бы он добивал, а то ведь чаще всего щадит поверженного противника! А кому охота так осрамиться?

Фридрих Тельрамунд поднялся и, подойдя к герцогу, с самым серьезным видом поклонился:

– Прости меня, Леопольд! Я тоже был не прав. И повторю вслед за его величеством: ты стал другим, не таким, как раньше!

– Станешь тут другим! – буркнул тот. – Станешь другим, когда вдруг окажется, что чуть не сделался слугой рогатого!

– И если хочешь, – добавил Фридрих, – то можешь съездить мне по зубам. Не обижусь, даже если парочку выбьешь. Но вообще-то они крепкие. А в отношении поединков ты был неточен: однажды я вылетел из седла, и после этого мой тезка, великий Фридрих Барбаросса, отправил меня в изгнание.

Последние слова Тельрамунд произнес уже другим тоном, нахмурясь и опустив глаза. Однако тут же поднял голову, обведя стол быстрым взглядом и успев уловить протестующее движение Эльзы. Она даже хотела уже отбросить свое покрывало и что-то сказать, но сникла, заметив нахмуренные брови Фридриха.

– Хватит вам! – прервал герцога и барона Ричард Львиное Сердце, повелительным тоном показывая, что он, хоть и пленник, но не меньший хозяин за этим столом, чем епископ Валентин. – У вас еще будет время припомнить былые подвиги, а сейчас, уж простите, но все только вас двоих и слушают. Я готов дать клятву, любезный Леопольд, но не хочу такой жертвы с вашей стороны: император Генрих никогда вам не простит, если вы отпустите меня под честное слово! Поэтому, как ни страшно для меня оттянуть еще на какое-то время возвращение в Англию, но, как видно, придется. Мои друзья сообщат королеве Элеоноре условия выкупа, и она постарается собрать сто тысяч серебром. А уж потом я сам как-нибудь добуду остальные пятьдесят.

– Не сомневаюсь, – отозвался герцог. – Значит, вы все же поедете со мной в Дюренштейн?

– Поеду. Так легко вам от меня не избавиться!

– Очень жаль. А то ведь и вправду, как только я решил поверить вам на слово, ваше величество, так душа стала легкой, словно перышко! – вздохнул Леопольд и вновь наполнил кубок, который за этот вечер опрокидывал уже раз десять. – Как сбросил с себя эти самые сребреники, так и понял, что сама по себе душа ничего не весит.

– Тут вы ошибаетесь! – заметил епископ Доминик. – Мне доводилось читать один древнегреческий манускрипт, так там утверждалось, что какой-то ученый, то ли греческий, то ли персидский, изготовил некогда точнейшие весы и поместил на них умиравшего человека. Так вот, когда тот испустил дух, тело его, как сказано в манускрипте, стало легче. Правда – на такую ничтожную долю веса, что заметить это было трудно. И все же, если это правда, то опыт доказывает: у души есть вес, хотя и очень малый[599]599
  Известно, что и в самом деле в Средние века производились подобные попытки. Однако «вес души» удалось измерить лишь группе ученых ХХ века, применивших точнейшие электронные весы. Крошечное изменение веса тела в момент смерти человека было зафиксировано с точностью до тысячной доли миллиграмма.


[Закрыть].

– Простите, друг мой, но вы, как мне кажется, искусились какой-то ересью! – возразил епископ Валентин. – Душа бесплотна и бестелесна, как же может она что-то весить? Утверждения язычников не должны смущать нас, христианских пастырей.

– Я лишь рассказываю об интересном исследовании, – улыбнувшись, ответил антверпенский предстоятель. – Нам многое неведомо в тонком мире, добрый мой Валентин, и то, что мы чего-то не знаем, никак не может поколебать нашей веры в Господа Иисуса Христа. Хотя, возможно, и не стоило бы мне говорить среди мирян о вещах, смущающих даже богословов. Тут вы правы!

– Слава Богу! – прошептал Ричард. – Не то прямо как в покоях моей матушки. Она обожает собирать у себя ученых мужей и участвовать в их перепалках. Послушайте, ваши святейшества! – вновь возвысил он голос. – Вес души и впрямь – слишком тонкое дело. Но у меня уже слишком много стала весить утроба, чтобы я был в силах дольше есть и пить. Думаю, ужин пора заканчивать, а если кому охота, те могут остаться за столом – лишь бы не надоесть нашему доброму хозяину.

Король встал, и вслед за ним поднялись остальные, исключая священнослужителей.

– Утром мы отправимся назад, в Австрию, – сказал Львиное Сердце, допивая последний кубок. – Я полагаю, герцог не будет возражать, если мои рыцари поедут со мной вместе.

И тут же, обернувшись к Луи, Ричард тихо добавил:

– А пока хотелось бы кое-что с вами со всеми обсудить. Идемте, мессир. И скажите своим друзьям, чтоб собрались в нижнем помещении донжона. А если согласится прийти святейший Доминик, я буду ему признателен не меньше, чем за его блестящую речь в сейме.

Глава 3
Феи прилетели

Ричарду было что обсуждать с преданными ему людьми. Как ни ликовали они после сокрушительного поражения императора Генриха на заседании сейма, все же до настоящей победы было еще далеко.

Король понимал: Генрих Шестой назвал огромную сумму выкупа с единственной целью – удержать его в заточении как можно дольше. А именно до того дня, когда вновь станет возможным осуществить дьявольский замысел Парсифаля.

Конечно, Генрих не мог предположить, что Леопольд Австрийский проявит совсем уже сказочное благородство и согласится освободить пленника, полагаясь лишь на его слово. А раз так, то и воспользоваться жертвой герцога невозможно. И дело даже не в императорском гневе, который неминуемо постигнет ослушника, а в неизбежной мести тамплиеров. Кто-кто, а уж они-то не простят Леопольду, если он поможет жертве вырваться из их когтей. И уничтожить герцога не составит труда – он любит выпить, целыми днями охотится, не пропускает ни одного турнира, обожает щегольнуть своей отвагой. Словом, возможностей «случайно погибнуть» у него сколько угодно! Ричард чувствовал себя не вправе подвергать смертельной опасности человека, который сумел преодолеть свою сумасшедшую ненависть к королю и с таким бесстрашием спасал его жизнь.

Решение вернуться в Дюренштейн и постараться как можно скорее собрать сто тысяч серебряных марок было единственно правильным. Однако где их взять, эти сто тысяч? Из писем королевы Элеоноры, которые Ричард получил, находясь в Антверпене, он знал, как трудно обстоят дела в Англии.

Боевая добыча, завоеванная королем в сражениях во время Третьего Крестового похода, далеко не столь велика, как, скажем, доля Филиппа-Августа, ловко сумевшего урвать себе лучший кусок. К тому же часть добычи Ричарда утонула вместе с двумя погибшими кораблями. Да и остальное почти целиком разошлось по чужим рукам. Королева, как и обещала сыну, возвратила его долги вассалам, помогавшим снаряжать поход, выдала вознаграждение особенно отличившимся в битвах рыцарям, которым почему-либо не удалось привезти с собою ни золота, ни драгоценностей. Кроме того, она помогла вдовам и детям тех, кто из похода не вернулся.

А добрая половина палестинских сокровищ вообще попала не к Элеоноре: этим богатством завладел граф Иоанн, младший брат короля, уже видевший себя на троне. Все, что он обманом смог захватить, «принц Джони» использовал для подкупа вассалов и для организации смут и восстаний по всей стране, которые с таким трудом удавалось подавлять Элеоноре.

Так страна, чей монарх проявил самую большую отвагу и героизм в Крестовом походе, оказалась разоренной.

Все это друзья короля в той или иной мере знали, однако Ричард рассказал им все подробности и прибавил: дабы исправить положение, ему нужно как можно скорее вернуться в Англию, но вернуться он сможет, лишь найдя деньги, которых негде взять.

– Прямо будто в какой-то сказке! – нарушил молчание Блондель, когда король умолк и в просторной комнате под каменными сводами повисла тяжелая тишина. – Словно некая фея дает принцу приказ принести ей к такому-то дню то, чего и на земле-то нет.

– Вот-вот! – подхватил Фридрих Тельрамунд. – Но в сказках должна появиться добрая фея, чтобы тут же наделить принца «тем, чего нет». Добрая фея, где ты? Ау!

– Я здесь! – послышался ответ.

Все обернулись и невольно рассмеялись. «Фея» отозвалась густым и мощным басом и оказалась «она» не кем иным, как старым рыцарем Седриком Сеймуром.

– Клянусь, такой фее, если бы мне случилось быть героем сказки, я бы скорее доверил свою жизнь, чем какой-нибудь порхающей красавице! – вскричал Эдгар.

– Спасибо, мой мальчик! – Седой Волк подошел к столу, возле которого сидел король, задумчиво передвигая шахматные фигуры по клеткам оставленной кем-то шахматной доски. – Видит Бог, порхать я не умею – тяжеловат. И феей назвался шутки ради. Фея-то не я. Но она существует. И поручила мне исполнить ее волю, если дело дойдет до выкупа. А до того молчать о том, что она дала мне с собою, поэтому я и веду об этом речь только сейчас.

– Клянусь Небом, это вы о моей матушке говорите! – Ричард вскочил на ноги, и костяные всадники, башни, короли покатились с черных и светлых клеток на полированную столешницу. – Но неужели она взяла последнее из того, что еще оставалось в нашей казне? Такую жертву принять нельзя! Если я, правитель Англии, сейчас отниму последние скудные средства у ее народа, то буду не королем, а свиньей!

Седрик невозмутимо покачал головой:

– Ну да, я говорю о ее величестве Элеоноре Английской. И не беспокойтесь, мой король, она не прикоснулась к государственным средствам. Но вот это принадлежало ей самой.

Седой Волк положил на стол небольшой кожаный мешочек, развязал шнурки и вытащил на свет объемистую плоскую шкатулку.

– О, Господи! – вырвалось у Ричарда. – Я помню ее... Но ведь это последнее, что осталось у Элеоноры!

– Неправда! – неожиданно резко возразил старый рыцарь. – Ваша мать богаче нас всех во много раз. У кого еще есть столько любви в душе, столько веры в Бога, столько друзей? Хотя бы и в двадцать лет, не говоря о семидесяти? Наконец, у кого еще есть такой сын, какого она родила и вырастила на славу и на радость всем христианам? А? И что такое, в сравнении со всеми этими сокровищами, те побрякушки, которые звякали в моей сумке все эти месяцы? Вот, смотрите. И, может быть, кто-нибудь сможет оценить их стоимость в серебре. Я в этом смыслю мало.

Собравшиеся встали со скамеек и кресел и сгрудились у стола. И все разом невольно ахнули, когда крышка шкатулки поднялась.

Плоский ящичек был полон великолепных украшений, выполненных лучшими ювелирами Франции, Англии, Италии. То были подарки, полученные прекрасной королевой за долгие годы. Подарки от ее первого мужа короля Луи Седьмого, от второго мужа, бывшего сперва наследным принцем, а после королем Англии, а также подношения восхищенных вассалов и влюбленных рыцарей. Золото и жемчуг, кораллы и рубины, эмаль и чеканка. Изящнейшие ожерелья, кольца со вспыхивающими в трепетном пламени свечей алмазными росинками, браслеты, серьги самой различной формы. Огромный смарагд с вырезанной на нем головкой какой-то языческой богини и филигранной цепью, продетой сквозь просверленное прямо в камне отверстие...

– Ой, какое чудо! – не воскликнула, но простонала Алиса, протолкавшаяся к столу ближе мужчин и даже воздевшая руки к небу.

– Да-а-а! – протянул Луи, ошарашенно глядя на «побрякушки». – Вот это я понимаю! Решиться отдать такое – это же просто подвиг для женщины.

– Для женщины – да, – спокойно сказал Седрик. – Но не для Элеоноры. Она всегда была такая.

– Всегда, – эхом отозвался Ричард.

И быстро посмотрел на старого рыцаря, вдруг поняв смысл того, что сказал Седрик. Но больше никто не понял – все завороженно смотрели на раскрытую шкатулку.

– Мессир Эдгар! – глухо проговорил наконец король. – Вы же наверняка знаете толк в ювелирных штуковинах. Можете все это оценить?

– Я? – бывший кузнец смутился. – Ну ювелиром-то я никогда не был, ваше величество. Правда, кое-что смыслю, конечно – приходилось и общаться с ювелирами, и кое-что из таких вещиц чинить. И потом, я разбираюсь в стоимости металла и самой работы. Попробую.

Он сел за стол рядом с королем и принялся перебирать вещицы, одну за другой вынимая их из шкатулки и складывая на шахматную доску. Драгоценные камни вспыхивали и гасли, ловя рыжие язычки пламени. Переливалось и мерцало золото. Мужчины и женщины, встав плечо в плечо, наблюдали за этой игрой света и за выражением лица Эдгара Лионского, перебиравшего драгоценности, которые великая английская королева бережно хранила всю жизнь и так легко отдала старику рыцарю, отправившемуся искать и спасать ее сына.

Эдгар попросил кусочек угля, который тут же извлекли из давно угасшего очага, и стал что-то записывать прямо на крышке стола. Наконец он перевел дыхание.

– Я могу ошибаться, но ненамного... Тут добра примерно на пятьдесят тысяч марок. Ну, может быть, чуть-чуть поменьше. Но это все – очень ценные вещи.

– Ничего себе! – радостно ахнул Фридрих Тельрамунд. – Половина того, что нужно отдать Генриху, чтоб ему каждое утро садиться на заточенные стремена! Однако где вторую-то половину взять?

– Значит, нужно собрать эту вторую половину! – воскликнула принцесса Алиса. – У каждого из нас что-то есть, правда? Я, к счастью, взяла с собой все мои драгоценности. Ведь может так случиться, что в Париж я уже и не вернусь, а что ж мне: дарить это все моему жаднющему братцу? Я сейчас принесу! Луи, – она умоляюще посмотрела на мужа. – Можно?

– И ты еще спрашиваешь! – граф Шато-Крайон обвел глазами собравшихся, даже не пытаясь скрыть обуявшей его гордости. – Вот какую жену я себе взял, друзья мои! Ну что же ты встала? Неси!

Графиня убежала, подхватив подол платья, а Ричард Львиное Сердце, вдруг залившись румянцем, – что с ним случалось крайне редко, – подмигнул Луи.

– Выходит, ваша жена, граф, на меня не в обиде?

– Мы говорили об этом, ваше величество. Алиса счастлива, что вы от нее отказались. Не то мы с ней не смогли бы... Ого, как ты быстро!

– Вот!

Молодая женщина, запыхавшись, протянула над столом руки и высыпала поверх Элеонориных сокровищ свои драгоценности: золотое ожерелье с рубинами, три пары сережек, пять золотых браслетов, три кольца с рубином, сапфиром и жемчугом, великолепный пояс, расшитый бирюзой, опалами и аквамаринами и, наконец, – роскошную золотую цепь. Это была половина той драгоценной цепи из сокровищ Акры, что некогда вручили Луи Шато-Крайону за победу на турнире. Молодой рыцарь разорвал тогда эту цепь на две части, и одну надел себе на шею, а другую на конце копья, как велит обычай турнира, преподнес французской принцессе.

– Боже мой! – огорчился Луи. – А мне-то пришлось мою половинку продать. Не то нам с Блонделем не на что было бы снарядиться в поход на поиски короля. Но ничего! Я думаю, мой пояс тоже чего-то стоит! – И Луи бросил на шахматную доску кованый пояс с золотыми насечками.

– А у меня – вот... – Протиснувшись к столу, юная Мария присоединила к собранному кольцо с изумрудом и свое жемчужное ожерелье, полученное так же, как золотая цепь Алисы: на турнире от выигравшего поединок Эдгара. Эти маленькие богатства они с мужем собирались отправить в Англию, но, по счастью, решили, что ценности могут понадобиться. Рыцарь зашил их в своем поясе, но в этот вечер извлек, чтобы жена могла появиться за праздничным столом в красивом наряде.

Сам Эдгар высыпал на черно-белые шахматные квадратики лишь несколько золотых монет. Больше у него ничего не было.

Седрик Сеймур только развел руками:

– В моем кошельке только чуть-чуть серебра. Будет надобность – я и это отдам. А пока...

Старый рыцарь запустил руку под кольчугу и вытащил шнурок, на котором висел массивный серебряный крест. И вместе с крестом – кольцо, явно старинной работы. Как видно, оно хранилось на груди рыцаря очень давно: даже ободок его в одном месте истерся о шнур. Большой, почти черный гранат, вделанный в темное золото, не вобрал отблесков огня, не засветился в ответ. Но когда Седрик поднес кольцо к лицу, камень вдруг сверкнул неведомым пламенем так же ярко, как глаза Сеймура.

Ричард Львиное Сердце, пристально следивший, как Седой Волк снимает кольцо со шнурка, заметил, что при этом пальцы старого рыцаря непривычно задрожали.

– Память о женщине? – тихо спросил король.

– Да, – ответил Седрик.

– Она умерла?

– Нет. Умер тот, кому она это подарила. Я просто унаследовал. Так что могу отдать. Оно очень дорогое.

– А на руке не носили потому, что пальцы с тех пор стали шире? – снова спросил Ричард.

– Ну да. Чем больше машешь мечом, тем крупней становятся руки. Уже и на мизинец не налезло бы.

– У меня только это, – подойдя к столу, Фридрих Тельрамунд положил поверх всей груды свой драгоценный кинжал с тайничком в рукояти.

Ричард опустил голову. Он, как любой человек, испытавший на своем веку все, кроме смерти, умел сдерживать чувства. Но горячая волна все ближе подкатывала к его сердцу. И голос короля прозвучал вдруг хрипло и слабо:

– Я никогда не забуду этого дня! Я никогда этого не забуду. Господи! Если когда-нибудь я предам кого-то из этих людей, пусть моя душа тут же окажется в аду!

– Что за ерунду вы говорите, государь? – Эдгар Лионский засмеялся и выловил в своем кошельке еще один, последний золотой. – Разве вы хоть раз кого-нибудь предали? Ну и мы вас не предадим!

Не замеченный никем, в комнату возвратился отец Доминик, тихо удалившийся и так же тихо вновь подошедший к столу. В его руках был ларчик, который епископ поставил рядом с шахматной доской:

– Это от его святейшества Валентина. Он не любитель копить деньги, все раздает бедным. Но кое-что нашлось и у него. Я не брал с собою ничего, однако собираюсь, вернувшись в Антверпен, послать вам в Дюренштейн несколько золотых крестиков, пожертвованных нашему монастырю верующими. Думаю, в нашем случае это не будет кощунством.

Эдгар Лионский снова принялся чертить угольком на столешнице, остальные считали: кто – загибая пальцы, кто – беззвучно шевеля губами.

Фридрих Тельрамунд подмигнул Блонделю, не нашедшему у себя ничего ценного и оттого совершенно удрученному:

– Не грустите, трубадур! Вы же подарили самое главное – весть о том, где искать короля. А то, что мы с вами небогаты... Вздор, честное слово! Вон сколько «прекрасных фей» слетелись на мой призыв. Надеюсь, вы сочините об этом балладу?

– Обязательно, – отозвался Блондель и отвернулся, чтобы тевтонец не заметил слез на его лице.