Текст книги "Циклы исторических романов. Компиляция. Книги 1-16 (СИ)"
Автор книги: Юлия Галанина
Соавторы: Андреа Жапп,Ирина Измайлова,Галимов Брячеслав,Мартин Стивен
сообщить о нарушении
Текущая страница: 119 (всего у книги 289 страниц)
Проституция – к ней относились снисходительно, если она оставалась в границах, определенных властями и религией. Доктора канонического права XIII века считали, что это «занятие» не было аморальным при соблюдении определенных условий, в частности, если женщина «занимается ею по нужде и не находит в ней никакого удовольствия». В городах «девицы радости» были обязаны жить в определенных кварталах, их одежда должна была сразу показывать, чем они занимались. Отношение к проституции может показаться нам противоречивым. Но это ошибочное мнение, поскольку необходимо принимать во внимание умонастроение того времени. Речь идет об обществе, в котором мужчины обладали несравненно большими правами, чем женщины. Однако это общество понимало, хотя и не утверждало открыто, что проститутками становились только те, у кого не было других возможностей. «Девиц» рассматривали как грешниц, но вместе с тем Церковь заявляла, что женитьба на них была достойным поступком, и оказывала доверие мужчинам, которые брали их в жены. Если проститутки выходили замуж или поступали в монастырь, они считались «очищенными» от грехов своей прежней жизни. Изнасилование проститутки считалось преступлением и сурово наказывалось.
Религиозные нищенствующие ордена возникли в XII–XIII веках. Их отличительной чертой был, в числе прочего, отказ от земельной собственности. Проповедуя возвращение к евангельской бедности, они очень быстро стали пользоваться в обществе огромным успехом, что привело к вражде с белым духовенством, которое считало, что в значительной степени лишилось пожертвований мирян. Эти распри послужили причиной упразднения в 1274 года на Лионском соборе нищенствующих орденов, за исключением кармелитов, отшельников Святого Августина, доминиканцев и францисканцев. В 1294 году к нищенским орденам добавились целестины.
Роберт Болгарин – болгарин по происхождению, он увлекся учением катаров, получил высшую степень посвящения и стал доктором этой веры. Затем перешел в католичество и вступил в орден доминиканцев. Папа Григорий IX (1227–1241) увидел в нем «разоблачителя» еретиков, ниспосланного провидением. На самом деле представляется вероятным, что Роберт Болгарин специально устраивал ловушки самым ученым из катаров. Едва он был назначен в 1235 году генеральным инквизитором в Шарите-сюр-Луар, после убийства своего предшественника Конрада Марбургского, как начались зверства, леденящие душу пытки. Повергнутые в ужас дошедшими до них рассказами о расправах, архиепископы Санса и Реймса, а также несколько других прелатов выразили свой протест. Первое расследование, выявившее в феврале 1234 года бесчинства Роберта Болгарина, привело к отстранению его от должности. Тем не менее в августе следующего года он вновь снискал милость Папы и вскоре возобновил свои «развлечения». И только через несколько лет он был окончательно отстранен от власти и в 1241 году был приговорен к пожизненному заключению.
«Роман о Розе» – длинная аллегорическая поэма, принадлежащая перу двух авторов: Гийома де Лорриса, писавшего ее в 1230 году, и Жана де Мена, создавшего продолжение между 1270 и 1280 годами. Первая часть поэмы воспевает куртуазную любовь. Напротив, часть Жана де Мена гораздо более ироничная, если не сказать циничная, женоненавистническая и содержит плохо скрытые непристойности. Жан де Мен без колебаний нападает на нищенствующие ордена, говоря устами монаха по имени Притворство.
Средневековая инквизиция – следует отличать средневековую инквизицию от испанской святой инквизиции, прибегавшей к свирепым и беспощадным расправам, не имевшим ничего общего с тем, что происходило во Франции. Только за период, когда великим инквизитором был Томас Торквемада, в Испании погибло более двух тысяч человек. Сначала средневековая инквизиция находилась в ведении епископата. Папа Иннокентий III (1160–1216) установил правила инквизиторской процедуры, издав в 1199 году буллу Vergentis in senium. Намерения Папы не сводились к истреблению отдельных индивидуумов. Доказательством этому служат решения IV Латеранского собора, состоявшегося за год до смерти Папы. Эти решения запрещали применять ордалии к инакомыслящим. Понтифик стремился к искоренению ересей, угрожавших основам Церкви, поскольку они ставили под сомнения в том числе и бедность Христа как жизненную модель, впрочем, довольно сомнительную, если судить по огромным наделам плодородных земель, принадлежавших монастырям. Затем она превратилась в папскую инквизицию. Это произошло при Григории IX, отдавшем право вершить инквизиторский суд доминиканцам и в меньшей степени францисканцам. Папой двигали в основном политические мотивы, поскольку, сосредоточив этот институт в одних руках, он тем самым усилил его власть. Папа должен был во что бы то ни стало помешать императору Фридриху II встать на тот же самый путь по мотивам, которые не имели ничего общего с духовностью. Последний этап преодолел Иннокентий IV, разрешив своей буллой Ad Extirpanda, изданной 15 мая 1252 года, применять пытки. Впоследствии преследование колдовства было уподоблено охоте на еретиков. В наши дни преувеличивают реальное влияние инквизиции во Франции. Необходимо принимать во внимание тот факт, что на территории Французского королевства, находилось сравнительно мало инквизиторов, следовательно, инквизиция не смогла бы обрести такую значимость, если бы не пользовалась поддержкой светских властей и если бы к ней не поступали многочисленные доносы. Таким образом, благодаря возможности прощать друг другу любые прегрешения, некоторые инквизиторы оказывались виновными в таких чудовищных преступлениях, что они порой служили причиной для бунтов или резких выступлений возмущенных прелатов.
В марте 2000 года, то есть примерно через восемь столетий после возникновения инквизиции, Папа Иоанн Павел II попросил у Бога прощения за преступления и ужасы, в которых она повинна.
Сэссе Бернар (? – 1311) – первый епископ Памье. Он поступил весьма неразумно, поставив под сомнение законное право Филиппа Красивого на престол Франции, дойдя даже до того, что начал плести заговор и предлагать графу де Фуа установить свой суверенитет над Лангедоком. Сэссе отказался предстать перед королем. Он рассчитывал прибыть к Бонифацию VIII, чтобы изложить свои жалобы. В конце концов Филипп Красивый отправил Сэссе в изгнание, и тот закончил свои дни в Риме.
Тамплиеры – рыцари Христа и Храма Соломона. Орден был создан в Иерусалиме около 1118 года рыцарем Гуго де Пейном и несколькими другими рыцарями из Шампани и Бургундии. Окончательно он был признан на соборе в Труа в 1128 году. В основу его устава было положено учение святого Бернара, а возможно, устав был написан самим святым. Орден возглавлял Великий магистр, которому помогали несколько высокопоставленных лиц. Владения ордена были весьма обширными (3 450 замков, крепостей и домов в 1257 году). Наладив систему денежных переводов вплоть до Святой земли, в XIII веке орден превратился в одного из главных банкиров христианского мира. После падения Акры – события, ставшего, по сути, для него роковым, – большинство тамплиеров вернулись на Запад. В конце концов общественное мнение стало относиться к членам ордена как к ростовщикам и лодырям. Об этом свидетельствуют многочисленные выражения, дошедшие до наших дней. Так, слова «я иду в Храм» произносили, отправляясь в бордель. Великий магистр Жак де Моле отказался объединить свой орден с орденом госпитальеров. Тринадцатого октября 1307 года начались аресты тамплиеров. Затем последовали расследования, признания (если говорить о Жаке де Моле, то некоторые историки полагают, что его признания были получены под пытками), отказы от ранее данных показаний. Двадцать второго марта 1312 года Климент V, боявшийся Филиппа IV Красивого по другим причинам, упразднил орден тамплиеров. Жак де Моле отказался от своих признаний и вместе с другими тамплиерами 18 марта 1314 года взошел на костер. Представляется доказанным, что расходы, понесенные в связи с проведением следствия по делу тамплиеров, процесс конфискации их имущества и его распределения среди госпитальеров намного превысили доходы, которые получил Филипп IV Красивый от уничтожения ордена.
Филипп IV Красивый (1268–1314) – сын Филиппа III Храброго и Изабеллы Арагонской. От Жанны Наваррской у него было три сына, будущие короли: Людовик X Сварливый, Филипп V Длинный и Карл IV Красивый, а также дочь Изабелла, ставшая супругой Эдуарда II Английского. Отважный, талантливый военачальник, Филипп Красивый отличался несгибаемостью и суровостью. Однако следует смягчить краски, поскольку современные историки описывают Филиппа Красивого как человека, которым манипулировали его советники, «осыпавшие короля лестью и отстранявшие его от дел».
История главным образом сохранила свидетельства о его роли в деле тамплиеров, однако Филипп Красивый был прежде всего королем-реформатором, поставившим перед собой цель покончить с вмешательством Папы в политику Французского королевства.
Глоссарий
Литургические службы – богослужение, цикл которого был разработан в VI веке на основе устава святого Бенедикта, включает в себя – помимо мессы, которая не является его составной частью в строгом смысле слова, – несколько ежедневных служб. Эти службы определяют распорядок дня. Так, монахи и монахини-затворницы не могут ужинать до наступления ночи, то есть до вечерни. До XI века богослужение длилось практически целый день, но затем продолжительность служб была сокращена, чтобы монахи и монахини-затворницы могли уделять больше времени чтению и ручному труду.
Утреня, или заутреня – около 2.30 или 3 часов.
Лауды – до рассвета, между 5 и 6 часами.
Первый час – около половины восьмого, первая дневная служба, сразу же после восхода солнца, непосредственно перед мессой.
Третий час – около 9 часов.
Шестой час – около полудня.
Девятый час – между 14 и 15 часами.
Вечерня – около 16.30–17 часов, при заходе солнца.
Повечерие – после вечерни, последняя вечерняя служба, около 18–20 часов.
Меры длины
Перевод в современные меры сделан довольно произвольно, поскольку значение мер варьировалось в зависимости от того или иного района.
Лье – примерно 4 километра.
Туаз – от 4,5 метров до 7 метров.
Локоть – 1,2 метра в Париже и 0,7 метра в Аррасе.
Фут – примерно соответствует 34–35 сантиметрам.
Меры веса
Эти меры, изначально установленные для определения веса золота и серебра, а следовательно, и веса монет, также варьировались в зависимости от времени, районов и даже от взвешиваемых продуктов. Так, мясной фунт не был равен аптекарскому фунту. Фунт варьировался от 306 до 734 грамм. Мы взяли за основу вес марки Труа (тройской марки), которая ходила в Париже и в центральных районах королевства.
Фунт, то есть две марки – 489,5 г.
Марка – 244,75 г.
Унция – 30,60 г.
Гросс – 3,82 г.
Стерлинг – 1,53 г.
Полденье – 0,764 г.
Денье – 1,27 г.
Гран – 0,053 г.
Меры емкости
Пинта – чуть меньше литра.
Горшок – две пинты, чуть меньше двух литров.
Сетье – восемь пинт.
Денежные единицы
Речь идет о настоящей головоломке, поскольку при каждом царствовании вводилась новая денежная единица. Впрочем, порой в том или ином районе ходили собственные деньги. В зависимости от эпохи деньги оценивались – или не оценивались – в соответствии со своим реальным весом в золотом или серебряном эквиваленте, а также ревальвировались или девальвировались.
Ливр – расчетная единица. Один ливр соответствовал 29 су или 240 серебряных денье, а также 2 золотым королевским пти (королевские деньги при Филиппе IV Красивом).
Турский денье (денье Тура) – постепенно вытеснил парижский денье. Двенадцать турских денье равнялись одному су.
Андреа Жапп
«Дыхание розы»
Дорога в Алансон, Перш,
сентябрь 1304 года
Никола Флорен настоял, чтобы для Аньес де Суарси приготовили тяжелый деревянный фургон, очень похожий на гроб на колесах. Узкие щели, проделанные по бокам, да к тому же закрытые кожаными занавесками, не позволяли узнику видеть, что происходит снаружи. А вот в случае нападения ни одна стрела не смогла бы влететь внутрь через столь крохотные бойницы. Четыре першерона с трудом тащили эти ломовые дроги.
Никола потребовал, чтобы их сопровождали пятеро вооруженных стражников. Двое из них сели рядом с кучером, а остальные тряслись в телеге, ехавшей следом. Все вещи Аньес уместились в маленький кофр, а вот Никола взял с собой доверху набитый сундук: удивительное кокетство для инквизитора. Пятеро вооруженных мужчин для сопровождения одной женщины… Это казалось излишней мерой предосторожности, но доминиканец любил подобную чрезмерность. Он усматривал в ней реальный способ проявить недавно полученную власть.
Никола не сводил с Аньес де Суарси глаз, подмечая малейший вздох, едва уловимое дрожание губ. Впрочем, именно по этой самой причине он и приказал, чтобы она ехала рядом с ним, а не в телеге. Увидела ли она в этом знак уважения к занимаемому ей положению в обществе? Никола Флорен не был в этом уверен. Чувство раздражения не покидало его с самого начала путешествия. Все шло не так, как он предусматривал, причем с их первой встречи, когда он пришел к ней, чтобы сообщить о времени благодати. На что она надеялась? Что она окажется сильнее его? Что он проявит к ней снисходительность? В таком случае, она вскоре жестоко разочаруется. Он приподнял кожаную занавеску и прищурил глаза, пытаясь увидеть клочок голубого неба. Наступал вечер. Лошади медленным и уверенным аллюром везли их в Алансон. Они пустились в путь сразу после шестого часа, и за все это время она ни разу не оторвала взгляда от рук, сложенных на животе, не произнесла ни единого слова, даже не попросила позволить ей выпить воды или сделать короткую остановку для удовлетворения физиологических потребностей, на что Никола с радостью согласился бы, приставив к ней одного из сопровождавших их грубиянов, чтобы унизить ее, чтобы она занервничала и обмочила туфли или край платья.
К отчаянию инквизитора примешивалась смутная тревога. Не получила ли его жертва заверения в помощи? В таком случае от кого? От графа Артюса д’Отона, матери аббатисы Клэре или от более могущественного человека? Но кто мог быть более могущественным, чем заказчик этого властного человека, который приходил к нему в Дом инквизиции в Алансоне? Ну хватит, он боится, словно маленький мальчик! Эта незаконнорожденная баба напустила на себя вид светской дамы, какой хотела казаться, вот и все.
Взгляд серо-голубых глаз оторвался от рук, сложенных для молитвы, и встретился с взглядом Никола. Неприятная горячая волна докатилась до самых щек молодого человека, который поспешно отвел глаза, проклиная себя за это рефлекторное движение. В этой женщине было что-то странное, нечто такое, что он не удосужился или, возможно, отказывался разглядеть. Он попытался определить, что именно он чувствовал, однако это ему не удалось. Временами он испытывал опьяняющее чувство оттого, что нагонял на нее страх. Затем неожиданно возникала другая женщина, словно тайная дверь, ведущая в темное подземелье. И эта другая женщина не боялась его. Как ни странно, Флорен был убежден, что не Аньес стала причиной этих метаморфоз. Если бы он был фанатичным простаком, как некоторые из его духовных братьев, он, несомненно, увидел бы в этом одержимость бесами. Но Никола не верил в дьявола. Что касается Бога, честное слово, Бог мог и подождать. Инквизитора гораздо сильнее волновали жизнь и удовольствия, которые эта жизнь предоставляет тем, кто умеет ими пользоваться. Несмотря на множество людей, казненных по обвинению в колдовстве и бесовстве, Флорен ни разу не нашел неопровержимого доказательства существования чудотворцев или злых колдунов.
Нервное напряжение оказалось сильнее хитрости, и он сказал:
– Вы прекрасно знаете, мадам, что инквизиторский суд не предполагает присутствия адвоката, если только адвокатом не становится сам обвиняемый.
– В самом деле.
– В самом деле?
– Мне известна эта особенность, – ответила Аньес до того уверенным голосом, что инквизитор почувствовал себя униженным.
Никола обуздал ярость, закипавшую в нем и побуждавшую его дать Аньес пощечину. Ему следовало бы молчать, он это понимал, но желание увидеть, как она побледнеет, было столь горячим, что он продолжил как можно более слащавым голосом:
– По сложившемуся обычаю мы не сообщаем имена наших свидетелей и тем более содержание их заявлений… Тем не менее, поскольку вы дама, я могу предоставить вам эту привилегию…
– Я уверена, что вы поступите по справедливости, так, как это желательно, мсье. Если позволите, я немного вздремну. Длинные дни, которые меня вскоре ждут, предрасполагают к отдыху.
Аньес прислонилась к деревянной спинке сиденья и закрыла глаза.
От ярости на глазах Флорена выступили слезы. Он крепко сжал зубы, боясь, что сорвется и наговорит всякой чепухи, которая покажет Аньес, что он находится на грани нервного срыва. Пришедшие Никола на ум слова немного утешили его, слова, произнесенные одним из самых почитаемых знатоков канонического права: «Окончание процесса и смертный приговор служат не для спасения души обвиняемого, а для поддержания общественного блага и устрашения народа… Если невиновного трудно отправить на костер… я восхваляю обычай пытать обвиняемых»[234]234
Эти слова принадлежат Франсиско Пене*.
[Закрыть].
У Аньес не было ни малейшего желания спать, она размышляла. Удалось ли ей обозначить еще одну веху в этой длинной битве, которую она приготовилась вести? Она осознала необъяснимую враждебность этого человека к ней, его неудовольствие тоже. «Клеман, как это случилось, что ты, еще совсем ребенок, всегда защищаешь меня?» – подумала она. Благодаря Клеману Аньес знала, что Флорен использует первую хитрость инквизиторов, одну из их многочисленных уловок.
Несколько месяцев назад, в июле, почти ночью, Клеман пришел после одной из своих частых отлучек весь взбудораженный. Было слишком поздно, и Аньес уже удалилась в свои покои. Девочка легонько постучала в дверь, спрашивая разрешения поговорить.
Нет, вспоминать о Клемане нужно только как о мальчике, иначе она совершит оплошность, которая подвергнет их жизни опасности. Сохранять привычку говорить о нем лишь в мужском роде.
Ребенок постучал в дверь, спрашивая разрешения поговорить. Он обнаружил Consultationes ad inquisitores haereticae pravitatis[235]235
«Советы инквизиторам» (лат.).
[Закрыть] Ги Фулькуа, который затем стал советником Людовика Святого, а впоследствии Папой под именем Климента IV. К этой книге прилагалось тоненькое практическое пособие, в котором были собраны чудовищные методы. Клеман задыхался:
– Мадам, мадам… если бы вы знали… Все это лишь западня, ложь, чтобы получить признания, пусть даже ложные.
В практическом пособии на самом видном месте было написано: «Необходимо сделать все, чтобы обвиняемый не смог доказать свою невиновность. Таким образом, никому и в голову не придет, что приговор был несправедливым…»[236]236
Эти слова принадлежат Франсиско Пене.
[Закрыть]
– Какая чудовищная гнусность, – недоверчиво прошептала Аньес. – Но ведь речь идет о суде Божьем… как они смеют? Где ты отыскал эти книги?
Ребенок пустился в сбивчивые объяснения. Он упомянул о библиотеке, но затем ловко обошел вопрос Аньес.
– Я в этом вижу знак Божий, мадам. Знать все плутни своих врагов, предвосхищать их – значит не попасть в ловушки, которые они расставляют вам на каждом шагу.
Клеман рассказал Аньес о методах, призванных запугать и унизить обвиняемых, чтобы сломить сопротивление самых стойких, о махинациях и манипуляциях со свидетельствами. Простых людей расспрашивали о принципах христианской доктрины. В том, что они не могли ответить на все вопросы, не было ничего удивительного, однако их невежество становилось доказательством того, что они впали в ересь. Клеман также поведал ей о редких случаях обжалований приговоров обвиняемыми. К этой процедуре прибегали лишь единицы, к тому же без особого успеха. Ходатайство, посланное Папе, имело все шансы затеряться, причем чаще всего это делалось сознательно, если, конечно, в роли посланца не выступал какой-нибудь могущественный человек, специально приехавший в Рим. Можно было также потребовать отвода инквизитора под предлогом, что тот питал особую неприязнь к обвиняемому. Впрочем, это была палка о двух концах, поскольку тогда собирался третейский суд. Но назначенные судьи вовсе не стремились портить отношения с инквизитором или епископом, присутствовавшим при инквизиторской процедуре.
Клеман окончательно развеял еще остававшиеся у его дамы иллюзии, уточнив, что инквизиторы могли получать жалование, но большинство из них жили за счет конфискации имущества осужденных. Следовательно, в финансовом плане они не были заинтересованы, чтобы обвиняемых признали невиновными. Желанной добычей для них была состоятельная дичь, хотя ее и было труднее поймать.
Эти сведения, которые Клеман раздобыл неизвестно где, позволили Аньес выковать самое надежное, как она надеялась, оружие, чтобы сегодня сойтись в схватке с Флореном.
Прежде всего лукавые инквизиторы переставляли имена свидетелей и их заявления. Показания первого свидетеля они приписывали пятому, второго – четвертому, третьего – первому и так далее… К этой хитрости прибегали для того, чтобы обвиняемый запутался, неумело опровергая слова каждого из своих обвинителей. Более эффективных результатов удавалось добиться, когда к именам подлинных доносчиков инквизиторы добавляли имена людей, которые никогда не свидетельствовали против обвиняемых. Но существовал еще один, самый изощренный, самый неотразимый и наиболее действенный метод. Уклонившись от допроса, инквизитор спрашивал у обвиняемого, кто из его смертельных врагов был способен совершить клятвопреступление, чтобы погубить его. Если обвиняемый забывал имена своих самых ярых обвинителей, тогда считалось, что их свидетельства были выше всех подозрений во лжи… по мнению самого обвиняемого. В любом случае, инквизиторам следовало прежде всего оберегать свидетелей по той причине, что «без данной меры предосторожности никто никогда не осмелится дать свидетельские показания».
Как ни странно, но откровения, которые так потрясли ее в ту ночь, теперь пришли ей на помощь. Аньес не была бы столь сильной, если бы думала, что ей предстоит предстать перед беспристрастными судьями, радевшими о правде и вере. Тогда она искала бы в самой себе причину столь ужасного наказания. Благодаря Клеману она осознала всю степень беззакония этой пародии на суд. Сражаться честно можно лишь с достойными противниками.
Аньес настолько глубоко ушла в свои мысли, что голос Флорена заставил ее вздрогнуть. Он подумал, что разбудил ее, и это вызвало у него новое беспокойство. Как она могла спать в такой момент?
– Поскольку в Алансоне Дом инквизиции очень маленький, во время предварительного заключения вас поместят intra murus strictus, если только… присяжная матрона[237]237
Присяжная матрона – повитуха, имевшая право свидетельствовать в суде.
[Закрыть] не подтвердит, что вы беременны.
– Разве вы забыли, что я овдовела много лет назад? Intra murus strictus? Речь идет о суровом наказании, а не о… временном содержании.
Казалось, Флорен удивился, что ей была знакома эта подробность, ведь инквизиция ревностно хранила свои секреты, чтобы еще сильнее ошеломить обвиняемых. Эти «узкие стены» были ничем иным, как каменным мешком размером с нишу, темную и сырую, в которой осужденных приковывали цепью к стене.
– Мадам… мы же не чудовища! – воскликнул Флорен с наигранным возмущением. – Вам разрешат короткие свидания с вашими прямыми родственниками, по крайней мере, до начала… собственно допроса.
«Допрос с пристрастием», – подумала Аньес и заставила себя ответить равнодушным тоном:
– Это весьма милосердно с вашей стороны, мессир.
Аньес вновь закрыла глаза, чтобы положить конец этому разговору, который имел лишь одну цель: запугать ее. Сердце Аньес было готово выпрыгнуть из груди, и она прилагала нечеловеческие усилия, чтобы обуздать свое учащенное дыхание. Единственное, что помогало ей справиться с ужасом, начинавшим охватывать ее, так это уверенность, что она сумела обезопасить Матильду и Клемана.
Прошло полчаса. Флорен так громко крикнул «стой!», что Аньес вздрогнула.
– Наша остановка будет короткой, мадам. Не хотите ли вы ею воспользоваться, чтобы размять члены?
Аньес колебалась лишь секунду. Несмотря на свое желание не уступать, она нуждалась в нескольких минутах, чтобы привести себя в порядок.
– Охотно.
Никола проворно спрыгнул на землю, но не протянул руку, чтобы помочь Аньес выйти из фургона. Один из стражников бросился к нему с полотняным мешком. Несомненно, там хранились еда и вода. Инквизитор посмотрел на Аньес и спросил:
– Не желаете ли вы, мадам, отойти в сторонку?
Аньес подавила вздох облегчения и согласилась:
– Конечно, мсье инквизитор.
– Я думаю, все мы в этом нуждаемся. Эй, ты, проводи мадам.
К ней подошел здоровенный, похожий на животное детина с плоским лицом. Аньес чуть было не передумала и не сказала, что она предпочитает подождать до Алансона. Но язвительная улыбка Флорена разубедила ее в этом. К тому же она уже в течение нескольких часов ощущала тяжесть внизу живота. Аньес заметила рощицу из густого кустарника и направилась к ней. Детина следовал за ней по пятам.
Наконец, скрывшись от взглядов других, она стала ждать, когда мужчина отвернется. Но он не спускал с нее глаз. Едва она приподняла платье, как на его влажных губах заиграла похотливая улыбка. Ярость заставила Аньес забыть о смущении. Она села на корточки, глядя своему провожатому прямо в глаза. Улыбка погасла, и мужчина опустил веки. Эта крошечная победа придала молодой женщине уверенность. Это был знак: она может победить.
Аньес сразу же поднялась в громоздкий фургон, не желая оставаться на свежем воздухе. Через приоткрытую дверь она вдыхала пряный аромат трав и умиротворяющий сырой запах леса.
Флорен, устраиваясь напротив Аньес, внимательно посмотрел на низ ее платья. Аньес удержалась от комментария, готового сорваться с ее губ. Нет, она не обмочила платье. Она задрала его, а если стражник увидел ее икру, или колено, или что-нибудь еще, ну и на здоровье! Теперь она была выше этих смехотворных обид, которые в другое время и в другом месте показались бы ей неслыханными оскорблениями.
Когда они наконец приехали в Алансон, во рту Аньес пересохло от жажды.
Фургон запрыгал по неровным камням, которыми был вымощен двор Дома инквизиции. Слащавым голосом Флорен произнес:
– Вот мы и приехали, мадам. Долгое путешествие наверняка утомило вас. Я немедленно проведу вас в… вашу резиденцию, в которой вам предстоит провести много недель.
Аньес нисколько не сомневалась в намерениях Флорена. Он хотел увидеть, как исказится ее лицо, и она приготовилась к худшему. Во всяком случае, она так думала.
Несмотря на окружавшую их темноту, инквизитор уверенно направился к ступенькам, которые вели к тяжелой двери, укрепленной перекладинами. Она шла, чувствуя за своей спиной двух стражников, следовавших в трех шагах за ней.
В помещении царил ледяной холод. Флорен приказал зажечь несколько свечей. Аньес подумала, что в их мерцающем свете Флорен был похож на прекрасное, но злотворное видение.
– Идемте же, – поторопил он ее тоном, в котором уже чувствовалось волнение.
Они прошли через зал с низким потолком, в котором из мебели были только большой почерневший деревянный стол и скамьи, стоявшие по бокам. Флорен направился к двери в правой стене большой комнаты.
Рядом с Аньес неожиданно появился очень молодой человек.
Флорен заявил нежным голосом, внушавшим тревогу:
– Аньян… Мне кажется, что ты выглядишь сонным. Я не могу поверить, что ты отдыхал, пока я трудился в поте лица ради величайшей славы Церкви.
Никола выделил Аньяна из других клириков и сделал своим секретарем. Его полностью удовлетворяла лишенная всякой привлекательности внешность молодого человека. Уродство – что за великолепная несправедливость! Аньян был кротким и приветливым, честным и набожным существом, но эти маленькие, близко посаженные глаза, узкий длинный нос, выступающий подбородок, который его обезображивал, внушали недоверие каждому, кто смотрел на молодого человека. И напротив, кто мог бы подумать, что за высоким изящным силуэтом Никола, его нежными, чуть раскосыми глазами, пухлым ртом скрывалась душа, гнусное коварство которой могло бы заставить вздрогнуть от ужаса даже светских палачей? Аньян удовлетворял Никола еще и потому, что инквизитор без особого труда внушал своему секретарю страх.
– Конечно, нет, мессир инквизитор. Я сверял различные фрагменты будущего процесса, чтобы вы преуспели в выполнении своей задачи, – оправдывался секретарь неуверенным голосом.
– Хорошо.
Не оборачиваясь, Никола добавил, показывая рукой на Аньес:
– К нам прибыла мадам де Суарси.
Аньян бросил робкий взгляд на молодую женщину и тут же опустил голову. Тем не менее Аньес могла бы поклясться, что в глазах секретаря промелькнула тень сочувствия.
– Ладно, иди… Продолжай помогать мне продвигаться вперед.
Секретарь поклонился, пробормотав что-то неразборчивое, и исчез под шуршание своей рясы из грубой шерстяной ткани унылого цвета.
Один из вооруженных стражников поспешил открыть низкую дверь. Каменная винтовая лестница утопала в густом мраке. Стражник начал спускаться первым, освещая им ступеньки. Едкий запах плесени все сильнее бил Аньес в нос, по мере того как они спускались все ниже в подвал. Вскоре к этому запаху прибавились и другие: пота и экскрементов, гноя и тухлятины.
Лестница упиралась в утоптанную землю, становившуюся вязкой при первых разливах Сарты. Аньес дышала через рот, в надежде подавить тошноту, подступавшую к горлу. Флорен весело заявил:
– К этому привыкают. Через несколько дней вонь становится такой привычной, что ее больше никто не замечает.
Подземелье казалось огромным. Аньес даже подумала, что своими размерами оно превосходит Дом инквизиции. Опорные столбы были соединены друг с другом решетками, разграничивая таким образом камеры. Они шли вдоль этих маленьких клеток, в которых человек не мог стоять. Порой мерцание свечи, которую держал в руке Флорен, ненадолго выхватывало из мрака неподвижного человека, забившегося в угол, возможно, спящего, возможно, мертвого.
– У нас мало опыта в обращении с дамами вашего ранга, – сыронизировал Флорен. – Тем не менее хоть я и монах, но все же остался светским человеком. Мы выбрали для вас одну из тайных камер.
Такой выбор был сделан вовсе не из куртуазности, Аньес в этом не сомневалась. Флорен хотел лишить ее любого общения, даже с другими заключенными, которые, разумеется, находились не в том положении, чтобы ободрять ее. Впервые у нее возник вопрос, не боялся ли он ее? Что за глупость! Чего он мог опасаться с ее стороны?
