Текст книги "Циклы исторических романов. Компиляция. Книги 1-16 (СИ)"

Автор книги: Юлия Галанина

Соавторы: Андреа Жапп,Ирина Измайлова,Галимов Брячеслав,Мартин Стивен
сообщить о нарушении

Текущая страница: 128 (всего у книги 289 страниц)

– Идиот! – выругался Эд. – Тупой идиот! Почему он меня не предупредил, что собирается устроить вам очную ставку с Аньес? Я смог бы его разубедить… Вы ей не ровня.

Матильда плакала, утирая нос тонким носовым платком своей покойной тетки, на котором нежно-голубыми нитками была вышита буква «А». Они тряслись в повозке, ехавшей вдоль леса Персень в сторону аббатства с тем же названием. Последнее замечание дядюшки задело девочку за живое, и она подняла лицо, опухшее от слез, которое тот нашел уродливым и слишком красным. Он подумал, что Матильда была похожа на поросенка. Изящного, но все-таки поросенка.

– Что вы говорите, дядюшка? Я не ровня своей матери?

Сейчас было не время оскорблять донзеллу. В конце концов, до тех пор пока Аньес не будет вынесен приговор, он останется временным опекуном Матильды.

– Ну, моя милая красавица, – заговорил Эд, поглаживая ее по руке. – Вы еще слишком молоды и не привыкли к подлым приемам, которыми злоупотребляют некоторые люди, что делает вам честь. Я хочу сказать, что вы не бессовестная плутовка.

– Истинная правда, дорогой дядюшка, – согласилась Матильда, не замечая непоследовательности в его словах.

– Ваша мать… ну, мы ее знаем… Она хитрая и умеет вертеть другими, как ей вздумается… Одним словом, я восхищен тем отпором, какой вы ей дали. Вероятно, в вашем возрасте это суровое испытание.

Матильда легко утешилась. Она вновь стала жертвой проделок своей матери. Эта роль ей так нравилась, что она все охотнее верила в нее.

– Разумеется. Но…

– Уж я-то сумел бы указать этому шуту инквизитору, как следовало задавать вопросы, чтобы они принесли нам пользу. Но нет! Этот идиот захотел вести свою игру, – прервал Матильду Эд, весь во власти недовольства.

– Дядюшка, угроза господина инквизитора очень обеспокоила меня. Он дал понять, что может отдать меня под суд за клятвопреступление.

Если бы не истощившийся рудник, который существенно портил ему как финансовое, так и политическое будущее, Эд с удовольствием бросил бы племянницу на произвол судьбы.

– Ба… Это будет мне стоить еще двести ливров… Но чего только я не сделаю, лишь бы угодить вам, моя племянница.

– Еще?

Эд попытался выкрутиться:

– Да, двести ливров сюда, двести ливров туда, еще сто ливров аббатству и так далее…

Матильда сразу же поняла, что процесс ее матери был изначально подстроен и оплачен ее дядюшкой. Эта уверенность успокоила девочку. Власть денег была настолько чудесной, что Матильда преисполнилась решимости всегда обладать ими, во что бы то ни стало.

Женское аббатство Клэре, Перш,
ноябрь 1304 года

Иоланда де Флери, сестра-лабазница, стояла перед рабочим столом аббатисы, выпрямившись во весь рост, бледная как полотно, с бескровными губами. Элевсия де Бофор посмотрела в окно. Тонкий слой инея, выпавшего ранним утром, еще лежал на деревьях. Казалось, аббатство погрузилось в гнетущую тишину. Аббатиса прислушалась. Ни радостного перешептывания, ни шума быстрых шагов, ни взрыва смеха, поспешно заглушаемого рукой, приложенной ко рту, ни единого звука не раздавалось за тяжелой дверью, защищавшей ее покои. Милая Аделаида унесла с собой в холодную землю радость, которую никогда прежде этим суровым неприступным стенам не удавалось развеять. Элевсия никогда не наказывала за радость, вопреки желанию Берты де Маршьен, экономки, которая, несомненно, была бы довольна, если бы у всех всегда были такие же, как у нее, постные лица. Но Клэр и Филиппина лучились радостью, да и Клеманс тоже, по крайней мере до того, как вышла замуж за этого хмурого грубияна Робера де Ларне. Каждый взрыв быстро подавляемого смеха, каждая быстро гаснувшая на губах монахинь улыбка напоминали Элевсии о ее сестрах, о беззаботном детстве. Из-за своей веселости, из-за своих повседневных восторгов и даже из-за бесконечной болтовни Иоланда, несомненно, была одной из любимых дочерей Элевсии.

Неподвижный взгляд, устремленный сестрой-лабазницей на Элевсию, вернул ее к действительности:

– Я повторяю свой вопрос, дорогая Иоланда… Что вы делали ночью у дверей гербария?

– Какая омерзительная доносчица, – прошептала сестра-лабазница.

Ее маленький круглый подбородок дрожал.

– Наша сестра-больничная просто исполнила свой долг. Я должна была знать, что вы выходили. Ваше поведение внушает еще большую тревогу, учитывая… нынешние обстоятельства.

– Матушка, вы не можете подумать, что я пошла туда, чтобы стащить какой-нибудь яд!

– Я тем более не могла думать, что отравительница столь ужасным образом лишит нас нашей милой Аделаиды, – сухо возразила аббатиса. – Ответьте мне.

– У меня кружилась голова… Я чувствовала какое-то стеснение в груди… хотела вечером немного освежиться.

Элевсия протяжно вздохнула:

– Значит, вы упорствуете в этой неправдоподобной истории. Вы не облегчаете мне задачу, но, самое худшее, Иоланда, вы осложняете свое положение. Вы свободны, дочь моя. Идите в лабаз, но не думайте, что я закончила наш с вами разговор.

Иоланда де Флери стремительно выбежала. Через несколько минут в кабинет аббатисы вошли Аннелета Бопре и Жанна д’Амблен. Элевсия не стала звать Бланш де Блино, хотя та играла в аббатстве вторую роль. Бедная Бланш не вымолвила ни единого слова с тех пор, как поняла, что кто-то хотел ее отравить.

Элевсия вкратце пересказала им короткий и пустой разговор с сестрой-лабазницей.

Аннелета встрепенулась:

– Почему она упорствует, когда у нас есть все основания считать ее поведение подозрительным?

– Я вовсе не думаю, что она и есть это… это чудовище, – сказала Жанна, покачав головой.

Ответ Аннелеты не заставил себя ждать:

– В таком случае, что она делала ночью около гербария?

– Не знаю… может быть, у нее действительно болел живот. Это убедительная причина. К какому вы пришли выводу, матушка? – спросила Жанна д’Амблен, поворачиваясь к Элевсии.

– Что я об этом думаю?.. Разумеется, я не считаю Иоланду отравительницей. Я вообще не вижу ни одну из своих дочерей в этой роли. Что касается Иоланды, я спрашиваю себя, не скрывается ли за ее упрямством… гм… как сказать… Боже, как же это трудно…

– Умоляю вас, матушка, объясните нам, – попыталась ей помочь Жанна.

– Хорошо… Нам всем известно, что в этих закрытых местах, где обязательно воздержание… И это случается у наших братьев и порой даже у нас… Да…

Элевсия взяла себя в руки и заявила более решительным тоном:

– Рим знает, что в отдельных монастырях недостаток эмоций и человеческих чувств вынуждает некоторых из нас сближаться с душой… того же пола.

Жанна д’Амблен принялась рассматривать оборку своего платья, а Аннелета Бопре спросила:

– По вашему мнению, Иоланда поддерживает… дружбу, неуместную в обители молитв и медитаций?

– Мне об этом ничего не известно, дочь моя. Речь идет о предположении, пришедшем мне в голову, только и всего. Но такое предположение гораздо предпочтительнее, чем думать, будто Иоланда является отравительницей. В первом случае мне всего лишь придется избавить ее от заблуждений, надеюсь, временных, во втором же подразумевается самое худшее преступление, которое достойно публичного бичевания, а затем смертной казни.

На какое-то время воцарилось молчание. Аннелета Бопре знала о подобной практике. Если однополые отношения открыто не афишировались, и, главное, если о них не становилось известно за пределами обители, на них закрывали глаза. Она сама была невольной свидетельницей заговорщических взглядов и улыбок, которые объяснялись не только сердечностью сестер. Подобные душевные и чувственные порывы смущали Аннелету и укрепляли в стойком презрении к прекрасному полу в целом. Что за нужда гладить руку или целовать в губы, когда существует столько чудесных вещей, которые только и ждут, чтобы их изучили и поняли! Ей удалось избежать супружеского ложа вовсе не для того, чтобы лечь рядом с женщиной. Жанна д’Амблен нарушила мнимое спокойствие:

– Я ничего не понимаю в этом ужасном деле! Зачем надо было травить Аделаиду или убивать Бланш? Это не имеет ни малейшего смысла… По крайней мере, если речь не идет об умственном помешательстве…

Жанна замолчала и перекрестилась перед тем, как закончить фразу:

– Одержимость бесами?..

Сестра-больничная постаралась встретиться с взглядом Элевсии, ища одобрения. Элевсия кивнула головой, и Аннелета объяснила:

– Если предположить, что причиной преступления было вовсе не безумие, то единственное объяснение, которое мы в состоянии дать и которое имеет смысл… это ключи от несгораемого шкафа, где находится печать нашей матушки. Один ключ хранился у нашей благочинной, как это и положено. Второй ключ отдан Берте де Маршьен, что касается третьего ключа, он, разумеется, оставался у нашей матушки.

Глаза Жанны д’Амблен вылезли на лоб. Она прошептала:

– Подложные документы? Но это ужасно… С этой печатью можно отправить на виселицу невинных людей! Можно… Можно…

– Действительно, можно сделать очень многое, – прервала Жанну Элевсия. – Но не волнуйтесь, Жанна. Печать цела и не покидала своего хранилища.

– Боже мой… – выдохнула Жанна.

Элевсия не сумела определить, взяло ли вверх временное облегчение, доставленное Жанне этим известием, над прострацией, в которой они все пребывали.

Вмешалась Аннелета, уставшая от этого пустого разговора:

– Разумеется! Если мы поняли истинный мотив, которым движима убийца, значит, у нас есть не слишком обнадеживающая альтернатива. Раз для нее очень важно завладеть печатью, она снова начнет убивать. Мы сейчас объявим, что отныне ключ нашей благочинной хранится у меня. Второй ключ остается у матушки, а третий – у Берты де Маршьен.

Лицо Жанны д’Амблен озарила искра понимания. Она почти кричала:

– Это означает, что… что… она попытается убить всех вас? Ах, нет… ах, нет, я не вынесу этого!

– Вы можете посоветовать что-нибудь другое? – спросила Аннелета, которой начал овладевать гнев.

– Хорошо… Ну, я не знаю… Но я придумаю, немного терпения! Значит, она пыталась отравить Берту, чтобы завладеть ключом, который та носила с собой. Я поняла: мы не станем носить их под платьями или на шее, мы спрячем их. Спрячем в тайном месте, о котором не знает ни одна из нас. Мне кажется, наша матушка должна стать следующей жертвой. Но мы выбьем почву из-под ног чудовища. Смерть нашей аббатисы не поможет ей найти тайник.

Столь логичная мысль прельстила Аннелету. Она удивилась, почему эта мысль не пришла ей в голову. Но все же Аннелета была достаточно честной, чтобы через мгновение спросить себя, не сердилась ли она на Жанну за то, что та опередила ее.

– Ваше предложение достаточно интересное, – согласилась она. – Над ним надо подумать. Но прежде мы должны разобраться с еще одним дельцем, очень серьезным.

Элевсия удивленно посмотрела на свою дочь больничную. Та продолжала:

– Прежде всего, Жанна, я должна поставить вас в известность, что у меня не хватает пяти гроссов тиса, того самого, которым я травлю крыс и лесных мышей, угрожающих нашим запасам зерна.

– Но почему вы не сказали мне об этом раньше?

– Тис украли во время вашей последней поездки.

– Господи Иисусе, – прошептала Жанна д’Амблен. – Она сможет…

– Да, она с легкостью сможет отравить одну из нас… Это подсказывает мне, что она замышляет новое убийство.

– Ничего себе ваше «дельце»! Какой эвфемизм! – прокомментировала Жанна.

– Жанна, я провела свое расследование и хочу поделиться с вами его результатами.

Неожиданное колебание в обычно властном голосе сестры-больничной насторожило обеих женщин. Элевсия спрашивала себя, куда та клонит. Ведь Аннелета не советовалась с ней, не спрашивала, уместно ли проводить расследование.

– Я надеюсь, что не оскорбляю нашу матушку, ведь я ее не предупредила. Я… Скажем, меня одолели определенные сомнения в отношении некоторых из нас, личные сомнения, и я не знаю, лишены они основания или нет…

Эти хождения вокруг да около, осторожный выбор слов только усилили беспокойство женщин, которые прекрасно знали, что Аннелете не была свойственна дипломатичность.

– …наша матушка вне моих подозрений. Одним словом, – продолжила Аннелета более твердым тоном, – я испытываю лишь малую толику доверия к Берте де Маршьен.

– Как вы можете… – прошептала Элевсия малоубедительным тоном.

– Так я чувствую, – возразила Аннелета, слегка насупившись. – Так или иначе, но я хочу, чтобы ключ от несгораемого шкафа хранился у вас, Жанна.

Сестра-казначея взглянула на Аннелету так, словно имела дело с душевнобольной. Потом она взорвалась:

– Вы что, выбросили свой разум на помойку? Конечно, нет! И стать мишенью отравительницы вместо Берты? Ну уж нет! Если бы речь шла об охране ключа нашей матушки, ее жизни, я согласилась бы. Мне было бы страшно, признаюсь вам, но я согласилась бы. Но ради Берты… даже не думайте!

Элевсия подавила улыбку, готовую озарить ее губы, несмотря на столь мрачные обстоятельства. С момента их знакомства Жанна впервые потеряла самообладание. Аббатиса успокоила казначею:

– Дорогая Жанна, спасибо, что вы так заботитесь обо мне. Спасибо вам обеим. Надо было дождаться этих жутких событий, чтобы я открыла для себя подлинные чистые души. Что касается моего ключа… я буду держать его при себе. Никто не может занять мое место и нести то бремя, которое я согласилась взвалить на себя, поступив в Клэре.

Жанна опустила голову, чтобы скрыть свою печаль. Элевсия попыталась ее успокоить:

– Дорогая Жанна, это вовсе не надгробная речь. У меня нет ни малейшего желания позволить себя отравить до того, как будет уничтожено это зловредное существо.

Когда они прощались через несколько минут, по настойчивому взгляду Элевсии сестра-больничная поняла, что аббатиса хотела поговорить с ней с глазу на глаз.

Сестра-больничная пошла вместе с Жанной по длинному коридору, который вел в скрипторий, а потом, сославшись на необходимость кое-что проверить, оставила ее одну и вернулась в кабинет аббатисы через сад.

Элевсия де Бофор, стоявшая за своим большим рабочим столом, казалось, застыла неподвижно.

– Ну, и как ваша «шутка», дочь моя? Когда вы сообщите мне о результатах? Время невероятно поджимает. Я чувствую, зверь вновь нападет.

– Скоро… я наблюдаю, я высматриваю.

Дом инквизиции, Алансон, Перш,
ноябрь 1304 года

Придав своему лицу вежливое и вместе с тем печальное выражение, Никола Флорен рассматривал графа Артюса д’Отона, сидевшего по другую сторону его маленького рабочего стола.

– Поскольку вы, мессир, не являетесь прямым родственником мадам де Суарси, я, как это ни прискорбно, не могу разрешить вам встретиться с ней. Поверьте, мне очень жаль, что я не могу услужить вам, но я подчиняюсь строжайшим правилам.

Флорен выдержал паузу, чтобы оценить эффект, произведенный этим едва скрытым грубым отказом. Артюс оставался невозмутимым, и поэтому инквизитор не заметил ярости, которую графу удавалось сдерживать. Подлое ничтожество упивалось своей властью.

– Как я понял, допрос мадам де Суарси начался.

– Да, это так.

– Вы полагаете, что процесс продолжится?

– Боюсь, что так, мессир граф. Но не пытайтесь добиться от меня других уточнений. Как вы знаете, инквизиторскую процедуру всегда окружает глубокая тайна. В первую очередь мы стараемся защитить честь и достоинство тех, кто попал к нам, вплоть до убедительного доказательства их виновности.

– О, я нисколько не сомневаюсь, что вы весьма озабочены тем, чтобы защитить честь и достоинство мадам де Суарси, – откликнулся Артюс д’Отон.

Флорен, скрестив руки на черной рясе, ждал продолжения. Попытается ли этот могущественный сеньор подкупить его, как во время первой встречи? Будет ли угрожать? Или умолять? А он сам, что предпочел бы он? Разумеется, всего понемножку.

Но вместо этого пухлые губы Артюса расплылись в странной улыбке, в улыбке, обнажившей зубы. К великому изумлению Флорена, который вслед за графом машинально улыбнулся, тот встал.

– Поскольку моя просьба оказалась тщетной, как я и думал, я не хочу больше отнимать у вас время. Итак, до свидания.

После ухода графа Артюса Флорен никак не мог прийти в себя. Что произошло? Почему этот высокомерный грубиян не настаивал? Не было ли это тяжким оскорблением? В самом деле, Флорен почувствовал, как краснеет, словно от пощечины. За кого принимал себя граф? Он ее хотел, свою бабу? Так пусть придет на нее полюбоваться через несколько дней. Поскольку простые допросы не загнали ее в угол, завтра начнется допрос с пристрастием.

Смертельная ярость овладела Флореном, и он все смахнул со своего стола. Стопки дел, записи разлетелись по кабинету. Флорен завопил:

– Аньян, сюда, немедленно!

Молодой клирик тотчас вошел, растерянно глядя на беспорядок. С угрозой в голосе Флорен прорычал:

– Собери, чурбан! Чего ты ждешь?

Приближался девятый час, когда Франческо де Леоне, спрятавшийся под портиком, увидел, как Никола Флорен вышел из Дома инквизиции. Доминиканец ответил смиренной улыбкой на чопорные приветствия некоторых прохожих и свернул на улицу Арш. Леоне опустил на лоб капюшон и поправил короткую приталенную тунику, которую обычно носили ремесленники. На поясе у него был завязан толстый кожаный фартук кузнецов. Он двинулся вслед за инквизитором на расстоянии в несколько туазов. Леоне обогнал грязный мальчишка, внезапно замедливший шаг. Теперь он неторопливо шел, сложив за спиной руки, задрав голову и рассматривая верхние этажи домов. Леоне спрашивал себя, не собирается ли мальчишка что-нибудь украсть.

У рыцаря не было определенного плана, как он и сказал об этом Эрмине после того, как она сыграла роль богатой Маргариты Гале, торопившейся отправить своего свекра к праотцам. Леоне не знал, искал ли он компрометирующие подробности, способные погубить Флорена, или обстоятельства, которые вынудят его убить инквизитора. Леоне был достаточно умен, чтобы понимать: ему необходимо знать о поступках инквизитора все, ведь в случае необходимости само поведение инквизитора могло послужить ему оправданием. Он не собирался прибегать к трусливым и лицемерным уловкам. Леоне взял на себя ответственность за столько смертей. Впрочем, он их не выбирал. Флорен, несмотря на свою подлость, удостоится того, в чем он всегда отказывал своим жертвам: в конфиденциальном Божьем суде. Если он не должен умереть, он не умрет. Госпитальер был убежден в этом.

Инквизитор зашагал быстрее, словно его подгоняло чувство долга. Возможно, Флорен это сделал потому, что они уже были достаточно далеко от площади, на которой возвышался Дом инквизиции, и он не боялся, что его поспешность может кого-либо удивить. Как ни странно, маленький нищий тоже ускорил шаг, держась на том же расстоянии от Флорена. Леоне, привыкший к схваткам, насторожился.

Флорен свернул направо и дошел до Гончарной улицы, а затем неожиданно направился в сторону улицы Крок. Леоне ускорил шаг. Но, когда он обогнул лавочку сапожника, Флорен уже исчез. Леоне лицом к лицу столкнулся с мальчишкой, который тоже казался растерянным. Леоне бросился к нему в тот самый момент, когда мальчишка хотел убежать, и схватил его за тунику.

– Кого ты преследовал?

– Я? Никого, скажете тоже!

Схватив мальчишку за ухо, рыцарь притянул его к себе и, наклонившись, зашептал:

– Ты следил за этим доминиканцем. Не ври мне, а то у меня терпение лопнет.

Мальчишка испугался. Уж слишком странно выглядел этот кузнец. Он задергался, пытаясь вырваться, но безуспешно.

– Оставь меня, – захныкал мальчишка, дрожа.

С угрозой в голосе Леоне предупредил его:

– Ты говоришь и получаешь три прекрасных денье. Затем ты исчезнешь. Я отпущу тебя. Если ты будешь продолжать мне врать, я изобью тебя. И твое тело найдут в Сарте.

При мысли о подобной перспективе глаза маленького нищего наполнились слезами. Но хитрый от природы, он все же решил удостовериться:

– И кто мне скажет, что у кузнеца есть три прекрасных серебряных денье, чтобы заплатить мне? Мой клиент дал один денье сразу же и должен отдать второй за сведения, но он выглядел как знатный сеньор.

Взяв мальчишку за ухо второй рукой, Леоне вытащил из кошелька три монеты.

– Согласен, – пробурчал мальчишка. – И отпусти мое ухо, ты мне делаешь больно, грубиян.

– Если ты попытаешься сбежать…

Мальчишка перебил его, пожав плечами:

– Зачем мне выбирать прыжок в Сарту, когда я могу получить звонкую монету?

Леоне подавил улыбку и отпустил мальчишку, готовый все же броситься на него в любой момент.

– Он мне предложил два турских денье, чтобы я проследил за доминиканцем.

– Ты знаешь, как его зовут?

– Нет.

– Опиши его.

– Он высокий, хорошо сложенный, выше вас, весь темный, вплоть до глаз. Он носит волосы до плеч, роскошную одежду, как могущественные сеньоры, и меч. А раз так, я сказал бы, что он по меньшей мере барон, а может быть, даже граф.

– Сколько ему лет?

– О, он намного старше вас.

– Что именно он хотел?

– Чтобы я тайно проследил за инквизитором и сообщил ему, где тот живет.

Зачем Артюс д’Отон вмешался в эту историю, поскольку Леоне не сомневался, что речь шла именно о графе? Тетушка Леоне, Элевсия де Бофор, вкратце рассказала ему о встрече Аньес де Суарси со своим сюзереном, произошедшей незадолго до ареста молодой женщины.

– Где ты должен с ним встретиться?

– В таверне «Красная кобыла», это…

– Знаю.

Леоне протянул ему деньги, и мальчишка проворно спрятал их под своей туникой.

– Не вздумай возвращаться к своему заказчику, чтобы получить вторую монету, или…

– Знаю, Сарта!

Мальчишка умчался так быстро, что исчез из поля зрения Леоне прежде, чем тот решил, стоит ли за ним следить.

Артюс д’Отон. Враг или друг? Сейчас не время разбираться в этом.

В какой дом мог войти Никола Флорен? Леоне сомневался, что инквизитор заметил за собой слежку. Достаточно было подождать, присев на корточки возле стены, чуть дальше: в конце концов, Флорен скоро появится. Прошло добрых полчаса, в течение которых рыцарю удалось очистить свои мысли от бесконечных предположений, гипотез, вопросов. Не думать вообще – опасное и изнуряющее упражнение для тех, кто привык размышлять. Пойти навстречу пустоте, призвать ее, стать беспомощным означало попытку прикоснуться к бесконечности. Тогда время идет в непредсказуемом ритме. Эта маленькая босоногая девочка, которая обеими руками задирает платье из грубого сукна, подпоясанное на талии веревкой, чтобы взобраться на край канавы и пописать, пристально глядя на вас, сама по себе заполняет всю вселенную. Сколько времени прошло, пока она не встала на ноги и стремглав не убежала прочь? Этот маленький комок пакли, который летит по мостовой, останавливается, затем поднимается, чтобы приземлиться в нескольких футах далее, который вращается, наталкивается на стену и на который наступает сабо, унося его с собой неизвестно куда, на несколько мгновений становится самой важной вещью в мире.

Франческо де Леоне с трудом узнал инквизитора. Как он гордо шагал, этот прекрасный Никола! Он, несомненно, был одним из самых великолепных созданий, с которыми Леоне когда-либо приходилось встречаться. Светский наряд подчеркивал изящество его силуэта. Казалось, Флорен был одет по последней городской моде. Никола сменил черную рясу и длинную белую накидку доминиканца на шелковую камизу, на которую надел бланшет[285]285
  Бланшет – разновидность дублета, только более длинная.


[Закрыть], позволявший видеть укороченные ярко-фиолетовые шоссы из телячьей кожи, соединявшиеся с короткими штанами. Парижские модники называли их верхними шоссами. На бланшет был надет гамбуаз[286]286
  Гамбуаз – разновидность пурпурэна (узкого жакета), который зашнуровывался сбоку.


[Закрыть], расшитый золотыми нитями. Темно-зеленый камзол[287]287
  Камзол – длинная куртка, доходящая до бедер.


[Закрыть] из тонкой овечьей шерсти с прорезями вместо рукавов, чтобы можно было видеть рукава гамбуаза, был перехвачен на талии поясом, украшенным изящными золотыми изделиями. Упленд[288]288
  Упленд – распашной длинный плащ-накидка. (Примеч. пер.)


[Закрыть], открытый спереди и с прорезями по бокам, мог бы заставить многих сеньоров побледнеть от зависти. Наконец, конусообразная шапочка более светлого, чем камзол, зеленого цвета, верхушку которой он опустил на манер молодых честолюбивых придворных, скрывала его тонзуру.

Франческо де Леоне подумал о вещах, которые им выдавали при вступлении в орден. Кроме смены постельного и столового белья они получали две рубахи, две пары лосин, две пары брак, поясной жупан[289]289
  Жупан – разновидность кафтана, прошитого внизу.


[Закрыть], шубу и две накидки, одна из которых была зимней, то есть подбитой мехом, а также шапку и котту с поясом. Когда одежда и простыни протирались до дыр, госпитальеры должны были предъявлять их брату интенданту, чтобы тот убедился в их негодности и заменил. Взамен они отдавали ордену все свое имущество. В случае Франческо речь шла о значительном состоянии, оставшемся ему от матери. Тем не менее Леоне нисколько не сомневался, что этот дар обрадовал бы женщину ослепительной красоты, родившую его на свет. Ему же отказ от земельных владений принес такое облегчение, что после обряда посвящения он всю ночь улыбался звездам. По всей видимости, инквизитор не разделял его страсти к бедности.

Его мать. Он хранил о ней воспоминания, которые с возрастом становились более светлыми. Старшая сестра его матери, Элевсия де Бофор, была похожа на нее, но не отличалась такой красотой и жизнерадостностью. Его мать заливалась веселым смехом из-за каждого пустяка, из-за неожиданной поэмы, нежного цветка, детского слова, редкого цвета ленты. И тем не менее… Под этим высоким бледным челом скрывались такой ум и такая прозорливость, что Леоне хотелось думать, что он унаследовал эти качества от матери. Но она обладала еще и инстинктом, которого ему недоставало. Он считал это платой за свою физическую силу и принадлежность к мужскому полу. Она «чувствовала» смутные потоки, которые несли их жизни, еще до того, как те появлялись. Будучи маленьким мальчиком, Леоне был убежден, что этой сбивающей с толку властью ее наделили ангелы. Предчувствовала ли она, что в Сен-Жан-д’Акр она вместе с дочерью погибнет ужасной смертью? Нет, такая мысль казалось неправдоподобной, поскольку, если бы на нее снизошло озарение, она успела бы убежать вместе с девочкой.

Леоне очень многого не знал об этой женщине, такой красивой, такой благородной, которая крепко сжимала его в объятиях, называла его «своим нежным рыцарем с крестом», когда ему было лет пять или шесть. Знала ли она, что настанет день, и он вступит в орден госпитальеров или тамплиеров? Или это были просто ласковые слова матери?

Уйдя в столь сладостные и одновременно столь горестные воспоминания, он вовремя опомнился, осознав, что слишком близко подобрался к добыче и существует опасность, что инквизитор обернется и примется рассматривать его. Флорен не должен был узнать его через несколько дней. Леоне замедлил шаг.

Не снимал ли инквизитор какую-нибудь уютную гарсоньерку[290]290
  Гарсоньерка – квартира холостяка. (Примем. пер.)


[Закрыть] в этом зажиточном, тихом квартале города, чтобы иметь возможность спокойно преображаться и даже принимать любовниц? Он хорошо наживался на крови других.

Никола Флорен бодро шел, углубляясь в один из тех кварталов, которые при наступлении ночи избавляются от праздношатающейся публики и теряют свой пристойный вид по мере того, как их заселяет другая фауна. Здесь стояли более скромные дома с выступающими консолями, которые почти соприкасались друг с другом; образуя над улочками своеобразные своды. В каждом фасаде, выходящем на улицу, размещалась лавочка или мастерская. Леоне стали встречаться женщины, одежда которых свидетельствовала об их занятии*, как требовали власти и Церковь. Более яркие цвета их платьев, нескромные вырезы, а также запрет носить те же украшения или пояса, что носили горожанки и благородные дамы, делали их узнаваемыми для покупателей плотских услуг. Леоне понял, что поблизости находился девичий дом[291]291
  Девичий дом – публичный дом, бордель.


[Закрыть], как это было заведено в крупных городах[292]292
  В Париже насчитывалось полтора десятка борделей.


[Закрыть]. Проститутка, которой было не больше пятнадцати лет, подошла к Флорену. Он оглядел проститутку с ног до головы, оценивая ее, словно лошадь. Рыцарь притаился за дверью, наблюдая за торгом, который происходил в нескольких туазах от него. Он даже не осмеливался представить себе, что должна будет пережить за несколько монет девица, поскольку нисколько не сомневался, что и сексуальным пристрастиям Флорена были присущи насилие и жестокость. Наконец они отправились дальше и вошли в лавочку торговца льняными тканями, которая, вероятно, была прикрытием борделя.

Прошло добрых полчаса прежде, чем вновь появился инквизитор. Его тонкие губы расплывались в довольной улыбке, озарявшей лицо. Леоне спрашивал себя, смогла ли встать на ноги публичная девка[293]293
  «Публичная девка», «девка, обезумевшая от своего тела», «влюбленная девка», «девка радости» – все эти понятия служат синонимом слова «проститутка».


[Закрыть]. Сутенеры, поставлявшие свечи и вино, не обращали внимания на «шалости» своих клиентов, какими бы жестокими они ни были, поскольку получали свою долю.

Назад Флорен возвращался той же дорогой. Леоне шел следом. Но вместо того чтобы свернуть на Гончарную улицу, Флорен пошел прямо, до перекрестка с улицей Ангела. Вскоре он исчез под портиком дома горожанина. Леоне подождал несколько секунд, потом подошел ближе. Над первым и вторым этажами, возведенными из камня, возвышался третий, фахверковый этаж. Крыша из кровельного сланца казалась новой. Несомненно, ею совсем недавно заменили обычную соломенную крышу, и это свидетельствовало о том, что владелец дома был зажиточным горожанином. Небольшие окна были вставлены в глухие рамы и защищены промасленной тканью. Все ставни, кроме ставен второго этажа, были закрыты. Сточные желоба, позволявшие выливать на улицу грязную воду из кухни, были сухими, как и стоки для нечистот, по которым человеческие экскременты текли в выгребные ямы или рвы. Создавалось впечатление, что это прекрасное здание какое-то время стояло заброшенным.

Вероятно, Флорен снимал комнатушку на улице Крок, чтобы иметь возможность переодеваться там в богатого горожанина, а затем приходить в этот роскошный дом. Кому принадлежал этот дом? Почему казалось, что в нем никто не живет?

Леоне потребовался всего лишь один час и немного лжи, чтобы узнать это от лавочников, державших свои лавки на Гончарной улице и на улице Ангела. Сьер Пьер Тюбеф, богатый суконщик, был весьма своевременно обвинен в ереси и сношениях с дьяволом. Инквизиция конфисковала все его имущество. Жена и оба сына суконщика бежали из города. Они приходили в ужас от одной только мысли, что жалоба может побудить инквизитора взяться и за них. Леоне не сомневался, что так все и произошло бы. Флорен получил великолепный дом практически даром. Чуть позже рыцарь покинул этот квартал. Теперь он знал, где живет мучитель Аньес.

Артюс д’Отон сгорал от нетерпения, сидя за кружкой медовухи, которую он едва пригубил. Что произошло с этим мальчишкой? Он уже давно должен был бы вернуться и сообщать сведения. Граф боролся с яростью, но, главное, с отчаянием. Позволил ли он этому маленькому нищему обмануть себя? Впрочем, мальчишка должен был польститься на второй денье. Заметил ли Флорен своего преследователя, отбив у того охоту шпионить? Граф забеспокоился о судьбе мальчишки, но быстро успокоился. Эти юные плуты были проворными, и схватить их за руку мог лишь очень ловкий человек. Граф злился на себя. Что теперь делать? Если он станет следить за инквизитором, Флорен мгновенно узнает его. Он проклинал себя за то, что был человеком чести. Он мог вызвать на дуэль, драться и побеждать. Но уловки и хитрости были ему чужды. Он чувствовал себя безоружным перед такой ловкой гадюкой, которой был инквизитор. Монж де Брине, его бальи, ничем не сможет помочь ему в этом деле, поскольку они были очень похожи друг на друга. И вдруг он нашел очевидное и простое решение: Клеман! Флорен не знал мальчика. Зато Клеман уже доказал свое мужество и ум и был готов на все, лишь бы спасти свою даму. Почувствовав несказанное облегчение, Артюс расслабился и пригубил медовуху. Послезавтра он вместе с Клеманом вернется в Алансон.